- То, хитрая татарская уловка! – кричал благородный пан каштелян на просителей. - Татар много! Просто их не видно со стен, но я знаю, что их много. Они притаились в лесу за рекой и только и ждут, чтобы напасть на нас, как только я выведу хоругвь за стены города! Чтобы потом окружить, перебить нас всех до одного и без боя взять беззащитный Бар! Глупые ваши головы! Ведь это так ясно и очевидно!

  Даже когда беженцы из окрестных сел сообщали, что напавших на село татар мало и достаточно одной сотни гусар, чтобы сокрушить их и освободить взятых в плен людей, пан Мосцицкий оставался верен себе.

 - Пусть татар мало в этом селе, но их много в другом и они обязательно придут друг другу на помощь. Что для вас важнее спаленные посевы и два десятка дармоедов, чем жизнь всего города!? Убирайтесь прочь, пока я не приказал вас высечь!! – неистовал пан каштелян и бедные люди обливаясь слезами за судьбы своих близких, шли в церковь моля защиты у господа Бога.   

  При полном бездействии коронных властей, татары увели, многотысячный ясырь за Перекоп, вызвав настоящее потрясение на рынке рабов в Кафе. Цены на невольников разом упали к радости перекупщиков и теперь, по цене одного раба можно было купить десяток невольников.

  Разгром поляков татарами под Цецорой породил радостное настроение среди соседей Речи Посполитой. Радовались шведы, радовались турки, были рады поражению поляков в Москве. Ослабление гордого соседа было как нельзя, кстати, для Москвы, у которой отношения с Варшавой и без того скверные, достигли своего предела.

  Захват Скопиным Шуйским Полоцка и Витебска, а также нахождения в его войске наемников шведов, переполнили чашу терпения поляков. Многие представители Сейма открыто призывали короля объявить войну русскому царю, грозя в случае отказа самим организовать поход на Москву.

  В условиях возобновившейся войны со шведами и поражением под Цецорой, подобное развитие событий было маловероятным, но зная, взрывной и взбаламученный характер польских шляхтичей, Дмитрий не исключал подобной возможности. Князь Пожарский со своим войском в полной боевой готовности стоял под Гомелем, готовый в любой момент либо отразить нападение врага, либо перейти границу и идти по приказу царя на помощь Скопину Шуйскому. 

  Другая армия под командованием воеводы Шереметева находилась под Белгородом на тот случай если татары или ногайцы по своей подлой богомерзкой натуре не напали на южные пределы российского государства.

  Когда из Москвы пришло известие о разгроме поляков и гибели Самуила Корецкого, вместо радости сердце воеводы наполнила тревога и печаль.

 - Чего такой смурной, Федор Иванович. Не радуешься тому, что татары шляхту побили? – спрашивал Шереметева, младший воевода князь Лыков. - Чего их жалеть иезуитов проклятых?

 - Поляков мне не жаль. Они для меня как были врагами, так ими и останутся. Меня татары волнуют, их опасаюсь.

 - Так ведь султан турецкий государю нашему твердо обещал, что запретит им совершать набеги на Русь, а они султана слушаются - удивился Лыков.

 - Не верю я всем их обещаниям, князь, - честно признался воевода. - Сколько волка не корми, а он тебе все равно в горло норовит вцепиться. А когда он силу свою почуял, быть беде, я этих басурман хорошо знаю. Побили поляков, обязательно к нам сунуться. Как пить дать, помяни мое слово. Не простят казакам их походов, а нам Азова.

 - А что доносят слухачи? – в полголоса спросил Лыков, имея в виду тайных русских агентов в Бахчисарае. - Пойдет Гирей на нас войной?

 - Не до войны им сейчас, - вздохнул Шереметев, - ясак продают, барыш делят. Нужные люди говорят, что дады, торговцы их на невольничьем рынке кричат: «Покупайте товар, он из коронных земель, умный и работящий, не от московитов, где все ленивые и глупые». Вот как они там рабов делят, а ведь это все русские люди.

 - Жалко, - согласился с ним Лыков. - Сколько мы к этому Крыму подбирались – все без толку. Неодолима, эта крымская заноза. Степи безводные, да перекопские стены прочно защищают татар от нашего возмездия. И Дмитрий Вишневецкий и казаки пытались это сделать, да так и не смогли.

 - Есть одна идея, - после недолгого раздумья произнес воевода, - да только без согласия государя её не осуществить. А учитывая, что по всем приметам у нас война с поляками будет, то и делать её не придется. По крайней мери в скором времени.

    Князю Лыкову было очень интересно узнать задумку главного воеводы, но видя серьезное выражение его лица, он решил воздержаться от расспросов.  

 - Значит, будем стоять, и ждать вестей с границы о появлении татар – подытожил разговор князь.

 - Значит, будем стоять, и ждать – согласился с ним Шереметев, но разговор с Лыковым затронул его душу. Весь остаток дня, Федор Иванович был занят написанием письма царю, в котором подробно излагал свою задумку, убедительно прося государя сохранить её в глубокой тайне.

  Прочтя письмо воеводы, Дмитрий Иоаннович задумался. То, что предлагал Шереметев, отвлекало его от противостояния с Сигизмундом, война с которым могла начаться в любой момент. Вместе с тем, государь был вынужден признать правоту его мыслей, позволяющих кардинальным образом решить крымско-татарскую проблему. Без большой крови было не обойтись, но она позволяла надолго принести мир на южные рубежи Московского царства. 

                Глава XX. Испытание на твердость - II.

                Злое Лихо безжалостно трепало Польшу, Богемию, Молдавию и Лифляндию, коронные польские земли прозваны Окраиной. Не обошло оно и московского императора Дмитрия, безжалостной рукой проверив крепость его устоев.

  Всем известно, что легче всего навредить человеку, когда он в беде или болеет. Беда, благодаря верности и мужеству царских полководцев обошла стороной московского государя, а вот с болезнью, он разойтись не сумел. 

  В начале октября, по Москве поползли тревожные слухи, что государь серьезно болен. Вначале, говорили, что царь всего лишь простыл на охоте. Затем заговорили, что серьезно занемог и вот теперь, тихо перешептывались, что слег и не сегодня, завтра отдаст богу душу. Заинтересованные люди во все глаза следили за патриархом Гермогеном, справедливо полагая, что именно его царь призовет во дворец для причащения и исповеди, но патриарха пока не звали.

  Другие смотрели за конюшенным Ефимцевым, главным управляющим делами двора. По упорным слухам, что циркулировали по Москве, он имел на руках толи черновик завещание государя, толи готовый его экземпляр, но так им неподписанный. Третьи во все глаза смотрели за головой кремлевских стрельцов Мишкой Самойловым, день и ночь неотлучно находившегося в царском дворце. Обычно важный и веселый, он ходил хмурый и малоразговорчивый и это, навевало определенные размышления. Дворня часто видела, как он переговаривался с князем Ромодановским, который командовал стрельцами Москвы, но о чем говорил эти близкие царю люди, было неизвестно.

  Одним словом все следили друг за другом, но ничего конкретного никто ничего не знал. Дополнительный градуса напряжения добавлял тот факт, что царице Ксении предстояло рожать и по всем приметам, роды предстояли тяжелые.    

  Стоит ли говорить, что так некстати случившаяся болезнь царя вызвала бурные действия среди бояр, находившихся в Кремле. Сразу возникли в Боярской Думе различные группировки, которых объединяло родство и общность интересы. Естественно, первую скрипку в этом играл князь Федор Иванович Мстиславский. На словах выражая озабоченность здоровьем государя и предстоящими родами царицы Ксении, он настоятельно проталкивал мысль о регенте.

 - Где как не в нас, высокородных боярах земли Русской найти государю поддержку в трудную минуту. Вот сколько раз я ему говорил, что нужен регент при царевиче Иване, так он все отмахивался и откладывал. А послушал бы меня, и делу польза была бы и нам спокойнее. Разве я не прав? – скорбно вопрошал интриган.

 - Прав, батюшка Федор Иванович, прав - послушно соглашался с ним думный дьяк Фрумкин. - И регент должен быть обязательно русской крови, а не басурманской.

 - А иначе и быть не может, - незамедлительно подхватывал Мстиславский, - хватит, потешил царь батюшка Грозный народ, посадив на трон Семена Бекбулатовича. Сейчас не то время, да к тому же он ослеп на оба глаза. Какой из него регент.

 - Действительно, никакой, - кивал головой ему в ответ князь Воротынский. - Регент должен не только быть русским и обладать крепким здоровьем, но и иметь опыт в государевых и военных делах. Знатен, и любим народом. Иначе никак нельзя. 

 - Ты это часом не на себя намекаешь, Иван Михайлович? – ревностно уточнил Мстиславский.

 - А почему и нет? Знатностью среди бояр я мало кому уступаю, разве только самому царю. Люд московский меня хорошо знает. За мои ратные дела мне перед ним и перед государем не стыдно. Не зря меня его «правой рукой» называют. Будет его воля, справлюсь и с регентством – степенно отвечал Воротынский.

 - Это когда тебя «правой рукой» государя люди называли!? Не было этого!! – незамедлительно взвился князь Федор. - Да и по знатности, мы Мстиславские превосходим род Воротынских! Мне регентом быть по праву!

 - С каких это пор род Гедиминовичи сталей стал первее рода Рюриковичей!? - возмутился Воротынский, - никогда такого не бывало.   

- Со времен великого князя и государя Всея Руси Ивана Васильевича! – гордо отчеканил Мстиславский, имея в виду деда Ивана Грозного, - он приказал нас в Бархатную книгу внести и поставил наш род выше прочих иных Рюриковичей!            

 - Да же, если это так, то Андрей Иванович Трубецкой выше тебя по столбцам родословной! – гнул свою линию князь Иван Михайлович.

 - Неправда, твоя! Наш род выше и знатнее Трубецких! – от волнения и злости князь покрылся пятнами гнева.

 - Как же, знатнее и выше – презрительно фыркнул Воротынский. 

 - Вели принести Столбовые книги! – взвизгнул Мстиславский, обращаясь к Фрумкину. - Пусть все увидят, что мой род выше рода Трубецких!

 - Успокойся, князь Федор Иванович! Не хочу я этой родословной тяжбы – запротестовал Андрей Васильевич, - ни к чему это, сейчас.

 - Ты не хочешь, так я хочу! – настаивал Мстиславский, - Принеси!!

 - Хватит!! – грозно рыкнул на него боярин Оболенский. – Будет воля государя, назначит он регента по своему усмотрению, а пока нечего понапрасну воду в ступе толочь да за него дела решать. Лучше, господа попросил об его выздоровлении!

 - Даруй господь здравия и многолетия нашему государю Дмитрию Иоанновичу, - испуганно закрестился Мстиславский, мгновенно поняв, куда его может завести продолжение спора. - Исцели и укрепи его нам на радость и родным на утешение.

 - Помоги ему господи одолеть хворь свою и даруй ему силы для долгого и справедливого царствования – вторил ему Воротынский.

 - Бог богом, а неплохо бы спросить немца лекаря о состоянии государя, - молвил Трубецкой, обращаясь к Оболенскому, - пусть честно скажет к чему нам готовиться. Мы как Ближняя Боярская дума имеем право, знать - звать священника или нет.

 - А черт его знает, - недовольно буркнул боярин. - Все бормочет себе под нос эту свою латынь непонятную, ничего толком не разберешь. Только и разберешь, что - «государь серьезно болен, государь серьезно болен», а больше ничего. Такое впечатление, что сам ничего не знает.   

 - Не похоже, - усомнился Трубецкой, - Магнус Датчанин сильно его государю расхваливал и рекомендовал. Если не первый, то точно второй после Бога, говорил.

 - Говорил, хвалил, а как до дела дошло, так «нихт ферштейн»– передразнил его князь, - деньги брать они горазды, а вот как лечить, так кроме латыни и закатывания глаз ничего путного нет. Погань немецкая, одним словом.

 - В баню бы государя, да пропарить его там веничком как следует. Толку куда больше бы было.

 - Да, баня хорошо дух поднимает, не то, что эти все ихние кровопускания да примочки – согласился с князем Фрумкин. В этот сложный момент думный дьяк хотел со всеми иметь хорошие отношения.

 - А вдруг, болезнь государя – хитрый ход, - обратился к дьяку Мстиславский, - и он как его батюшка проверяет нас на верность к себе? После взятия Казани он якобы заболел и приказал боярам целовать крест сыну своему Дмитрию. А сам говорят, наблюдал в щелочку двери и примечал тех, кто стоял не за Дмитрия, а за князя Владимира Старицкого, чтобы потом им всем припомнить. Что скажешь?

 - Так ведь не просил государь бояр крест царевичу Ивану целовать, – не согласился с мыслью князя Фрумкин, подойдя к делу, что называется с чисто технической стороны, не было такого.

 - Целовать крест не просил, - недовольно поморщился Мстиславский, - но вот чует мое сердце, что дело тут не чисто. Не чисто и всё.

 - Нет, батюшка князь, кажется тебе это, - стал успокаивать собеседника Фрумкин. - Не стал бы государь всякие тайные игры затевать перед родами царицы. Уж очень большое значение они для него имеют, а они, как мне знающие бабы говорят - тяжелые будут. По всем приметам двойня будет.

 - Тота Мишка Самойлов сам не свой, смурной ходит, – язвительно усмехнулся князь, - за голову свою боится.

 - Это ты верно, Федор Иванович подметил, в самый корень. Случись, что с царицей Ксенией, царь с Самойлова по полной мере спросит.

  Думный дьяк знал, что говорил. Царица действительно была беременна двойней и сроки родов стремительно приближались.          

  Самая тяжелая и трудная часть ночи с полуночи до четырех утра. Именно в этот отрезок времени, по мнению славян, темная сила обретала всю свою мощь и творила свои черные дела. И именно в этот период, у царевны начались роды.

  Как и предсказывали бабки повитухи, шли они тяжело и долго. Измученная болями молодая женщина целые сутки металась, стонала и кричала, но плод никак не хотел покидать материнскую утробу. Немец лекарь дважды осматривал роженицу, после чего покачал головой и предложил провести кесарево сечение.