И вновь диван наполнился звуками рукоплескания и криками одобрений, чем сильно озадачил султана. Ведь и тот и другой вельможа говорили разумные слова и как тут определить, кто из них прав, а кто не очень.

  Знай, повелитель правоверных, что за столь пылкую речь, бейлербей Румелии получил от посла русского царя круглую сумму в виде богатых подарков, он бы гораздо меньше сомневался, кого из двух советников ему стоит слушать.

  Следуя совету государя, прибыв в Стамбул, царский посол Мансуров стал щедро раздавать богатые подарки придворным, желая добиться от султана согласие на перемирие. Здесь необходимо сказать, что в плане взяток. русскому послу очень повезло, так как в столице не было великого визиря, главного приобретатели заморских подарков. 

  Быстро узнав, кто из влиятельных вельмож сможет составить ему протекцию, Петр Мансуров не жалел денег и мехов для успеха своей миссии. Так бейлербею Сулейман паше он заплатил больше половины того, что предназначалось великому визирю. Думный дьяк Данилов только кряхтел и кашлял, не одобряя подобную расточительность Мансурова, но овчинка стоила выделки.

  Как призывно не глядели на султана верховный муфтий и Мустафа-паша, они не смогли склонить чашу весов в свою пользу. Султан Ахмед объявил, что ему надо хорошо все взвесить и обдумать и распустил диван.

  Желая получить от русского посла ещё немного подарков, Сулейман-паша подсказал Мансурову, как ему поставить победную точку в этом деле. Дело в том, что у султана была пылкая и страстная наложница гречанка по имени Кёсем. Своей любовью она так околдовала своего повелителя, что он охотно делал то, что она у него просила или советовала.   

  Через знакомых бейлербею евнухов, Мансуров передал в подарок Кёсем чудное жемчужное ожерелье, и наложница не осталась в долгу. «Ночная кукушка» сумела убедить Ахмеда принять сторону Сулейман-паши в столь важном для империи деле. Ведь шах Аббас опасный и серьезный противник, и только собрав все имеющиеся силы в один кулак, можно будет его одолеть.   

  Через четыре дня русскому послу было объявлено, что великий султан готов установить временное перемирие с Московским царством. Согласно его условиям властитель османов не будет в ближайшее время посылать свои войска к устью Дона, при условии, что русский царь удержит от набегов на земли турецкой империи донских казаков. Что касается запорожцев, то государь также приложит усилия к их удержанию от набегов на территории подвластные турецкому султану, но при этом не несет ответственности за их нападения на крымских татар.

  Срок перемирия определен на пять лет с возможностью дальнейшего его продления, но оно могло быть в любой момент расторгнуто султаном, если окажется, что донские казаки нападут на владения османов. По просьбе Петра Мансурова, специальной строкой были прописаны подвластные туркам города и земли, набеги на которые позволяли султану Ахмеду прекратить заключенное перемирие. Это положение разграничивало зону ответственности Москвы в крымских и черноморских делах и несколько било по интересам крымского хана, что слишком высоко поднял свою вассальную голову у подножья трона султана.

  Пока Мансуров худо-бедно исполнял в Стамбуле поручение своего государя, царь Дмитрий Иоаннович вместе с боярской думой решал вопрос быть войне с Польшей или не быть. Все бояре в один голос возмущались захватом поляками Гомеля, но вот относительно войны мнения, как и предполагал государь, разошлись. Большинство считало, что до войны дело доводить не стоило.

 - Отбить Гомель надо. Поляков его захвативших побить, да самозванца поймать и на кол посадить – первое дело. А вот в серьез с Сигизмундом воевать это сейчас не с руки. С турками ещё относительно Азова не замирились, государь, никак нам не нужна новая война – дружно галдели миролюбцы во главе с князем Трубецким, но были и другие голоса.

 - Нельзя такое оскорбление без ответа оставлять, государь, - советовал князь Мстиславский. - Они собаки католические только одну силу и понимают. Не ответишь достойно, простишь, подставишь под удар вторую щеку, пиши, пропало. Скажут, что слаб и с новой силой на тебя набросятся.

  Интриган и задира, боярин ловко играл на тонких струнах государевой души, плеская масло на горящие угли.

 - Не пережимай, князь Федор Иванович! – гневно воскликнул князь Воротынский, державший сторону миролюбцев. - Отобьем Гомель, разобьем самозванца, и этого будет достаточно, чтобы посчитаться с поляками! Не время кулаками махать! Шведы под Новгородом, крымчаки злы на нас и не сегодня, так завтра обязательно набег устроят или ногаев натравят. Не нужна нам война!

 - Есть большая война, а есть малая. За большую войну я руки не подниму, не готовы мы к ней, кто спорит!? А вот небольшую замятню, на границы, полякам в ответ устроить, сам Бог велел. Они на наш Гомель напали, а мы на Оршу или Могилев нападем. Они нам самозванца, а мы им городской совет, желающий присоединиться к нашему царству-государству. И это истинная, правда, государь – Мстиславский пытливо впился глазами в Дмитрия.

 - Мягко стелешь, да жестко спать, князь. Орша да Могилев лакомые куски, спору нет. Возможно, и ждут нас там, да только не то это сейчас для нас. Сигизмунд такой вольности нам не простит и обязательно войну объявит, а против поляков, татар и турок мы не устоим.

 - Не хочешь Оршу или Могилев, можно попробовать Лубны к рукам прибрать. Заставим княгиню Раину отписать тебе земли Вишневецких и вся недуга. Дело вполне житейское – предложил боярин Оболенский.

 - Можно, да только я русский царь, а не разбойник с большой дороги и не польская шляхта. Насколько мне известно, княжна беременна и может родить наследника. Негоже младшему императору европейской державы лишать ребенка его родовых земель.

 - А если у неё девочка будет, земли будут объявлены выморочными, и обязательно отойду короне. Пока Сагайдачный полякам красного петуха пускает, самое время Лубны под свою царскую руку принять. И все по закону будет – продолжал соблазнять государя Мстиславский.

 - Не по закону, а по праву сильного – моментально поправил царь боярина и после короткого раздумья промолвил. – Идея хорошая, спору нет, но не ко времени. Пока со шведами не решим, ни о каких Лубнах и Могилеве нам думать не предстало. Какие дела у нас ещё на сегодня есть?

  Раздраженный царь требовательно бросил взгляд на думного дьяка Фрумкина, что сидел за специальным столом, обложившись тубами с бумагами.

 - Английские купцы просят разрешить им свободный проезд в Персию и Китай, и беспошлинный вывоз от туда местного товара, государь. Для этого просят разрешить поставить свои торговые дома в Астрахани или Казани, а также в Тобольске. Взамен обещают продавать у нас свои товары по ценам как в английском королевстве и вдвое больше закупать наш лес и пеньку.

  Дьяк замолчал, ожидая реакции царя на его слова, но Дмитрий, молча, смотрел прямо перед собой, оценивая прозвучавшее предложение англичан.

 - Кроме этого, в знак уважения к тебе государь, англичане берутся поставить тебе кулеврины, о которых ты писал им в последнем своем письме. Общим числом тридцать пять стволов в три года и самого отменного качества – важно подчеркнул Фрумкин, чем вызвал недовольство со стороны царя.

 - Ты, что знатоком пушек стал или англичане тебе взятку дали, чтобы ты их кулеврины расхваливал? – набросился на дьяка Дмитрий.

 - Да как можно, батюшка царь!? Какая взятка!? Я только повторяю, что в бумаге написано и только! – взмолился перепуганный Фрумкин.

 - На заборе, тоже много, чего написано, да я не верю! – зло воскликнул государь. – Английские кулеврины против персидского шелка, они, что там меня совсем за дурака считают! Отказать!!

 - Государь, пусть они нам кулеврины поставят, а там дальше как бог даст - вкрадчиво предложил Оболенский. – Тебе эти пушки для войны очень пригодятся, хоть против поляков, хоть против турок с татарами. Раз им так шелк нужен, то можно и поторговаться. Пусть не тридцать пять, пусть сорок пять пушек дадут, а то и все пятьдесят.

  Боярин почтительно заглянул в глаза государя в надежде найти там отклик на свои слова, но тот его как кипятком обжег.

 - Да за три года они столько там шелка наторгуют, что кулеврины эти для нас золотыми станут! Пусть привозят и продают нам в обмен за монополию. Не привезут, голландцам торговать у нас разрешим. Им тоже наш лес и пенька вот как нужен и при этом беспошлинную торговлю шелком у нас за это не просят!

 - Но разве тебе их кулеврины не нужны? – резонно спросил Оболенский.

 - Нужны, но только не по такой цене! У голландцев тоже хорошие мастера пушечных дел имеются, у них покупать будем, если англичане откажут. Есть ещё дела? – Дмитрий вновь недовольно посмотрел на дьяка.

 - Утверждение на главу Аптекарского приказа, князя Ивана Борисовича Черкасского вместо преставившегося боярина Телятевского – доложил Фрумкин.

 - Утверждаем!? – государь обвел взглядом сидевших по обе стороны от него бояр и, не дождавшись ответа, произнес – Утвердили.

  После чего сошел с трона и покинул Золотую палату, оставив за своей спиной тревожное перешептывание своих советчиков в высоких шапках.

  Да, государь был сегодня не в духе и главной причиной этому, было «шуршание» среди окружавших его родовитых бояр. Об этом ему не один раз доносил начальник Тайного приказа князь Прозоровский и именно к нему, государь направился сразу после совещания с боярами. 

  Выбранный государем из общего числа московских дворян, Прозоровский верой и правдой служил новому хозяину Кремля, разметая и вынюхивая таящуюся против него крамолу. И первым среди «шуршащих» бояр был князь Мстиславский.

  Отпрыск великого литовского князя Гедимина боровшийся с Годуновым за верховную власть, никак не мог смириться, с появлением на московском троне «чудом спасенного» потомка Рюрика. После сосланного в ссылку Шуйского Федор Иванович был самым опытным политическим интриганом в Москве и как магнит, притягивал к своему двору себе подобных. Об этом, Дмитрию регулярно доносил князь Прозоровский поставленный царем главой Тайного приказа. У него было несколько осведомителей, как из числа слуг, так и из числа тех, кто приходил к Мстиславскому на тайные встречи. Все это позволяло Прозоровскому худо-бедно быть в курсе тех разговоров, что были в тереме у князя.   

 - Всё продолжают обсуждать мои права на батюшкин престол? Всё никак не успокоятся господа претенденты? - горько усмехнувшись, спросил царь у Прозоровского,

 - Нет, государь, об этом речь у них давно не ведется. Сейчас они обсуждают твою политику с Европой. Все ты делаешь не так как надо, все неправильно, с ними не посоветовавшись. А больше всего они недовольны твоим союзом с австрийским кесарем. Князь Федор Иванович говорит, обманул кесарь Рудольф государя нашего как ребенка. За пустой титул заставил его в ущерб на Азов напасть и тем самым, навсегда испортил отношения с турецким султаном. Теперь, говорит надо ждать нового прихода на Русь татар и турок. Они этого дела так не оставят, большим войском против нас пойдут,  Москву возьмут и нас в рабство вечное обратят.

 - Турок и татар он, видите ли, боится, а сам меня с Сигизмундом стравливает! Возьми Лубны, возьми Могилев! Раина согласиться, все будет по праву! Собака! – возмущенно восклицал Дмитрий.

 - В отношении земель княгини Раины Вишневецкой, скорее всего, правда, государь. Точно известно, что человек Мстиславского вокруг неё все вертится, да крутиться. Уговаривает княгиню под твою руку податься, и она, скорее всего, будет просить тебя о помощи и заступничестве.

 - Вот как? Интересно, - задумчиво произнес Дмитрий. - Ладно, не будем торопиться с Раиной и её владениями, время терпит. Неизвестно кого она родит и как долго Сагайдачный по коронным землям за Днепром погуляет. Что ещё «хорошего» князь против меня замышляет? Говори, по глазам вижу, что есть что-то.

 - Действительно, есть, государь, твоя правда, - подтвердил предположение царя Прозоровский. – Милославский подбивает бояр уговорить тебя утвердить в царстве пост регента, на время малолетства твоего наследника сына Ивана. Время говорит сейчас сложное, неспокойное. Турки, поляки со шведами прийти могут, а государь полюбил рать в поле водить, всякое с ним случиться может. Вот по этой причине говорит и нужен регент твоему царству.      

 - А на пост регента предлагает себя!? 

 - Знамо дело, великий государь. Кто же в таком деле для другого человека будет стараться? Разве только Анисим Фролов – горько усмехнулся боярин, вспомнив известного московского блаженного, что раздавал все свои подаяния беднякам, оставляя себе медяки на кусок хлеба и ковш кваса.   

 - Значит, пост регента князь Федор для себя задумал, - протянул Дмитрий. - Тот я смотрю, Трубецкой с Оболенским заговорили о лихих временах короля Стефана Батория и регентском совете моего батюшки царя Ивана.

  Злые слова так и просились с царского языка, но он смог сдержать себя. Не то было сейчас время, чтобы можно было без оглядки ломать боярскую вольницу через колено, как это делал Иван Грозный и Борис Годунов. Тут нужен был другой, более мягкий и хитрый подход. Такой, чтобы и овцы были целы и волки сыты - и Дмитрий быстро его нашел. 

 - Регента при моем царстве хотите получить!? Будет вам регент! Только вот совсем не тот будет Федот! - государь грозно вскинул гневные очи в сторону Золотой палаты, где заседала Боярская дума. - Отпиши в Кирилло-Белозерский монастырь митрополиту Онуфрию, что приказываю я ему отправить в Москву, Симонов монастырь находящегося у него инока старца Стефана, бывшего царя Симеона Бекбулатовича. 

 - Неужто ты его регентом назначить хочешь? – изумился Прозоровский.

 - Поживем, увидим – коротко отвечал ему Дмитрий, - что ещё говорят?

 - Больше ничего важного, - заверил государя Прозоровский. - Говорят, что окружаешь ты себя худородными людишками, да иноземцами. Что больше с ними дело имеешь и мало советуешься с родовитыми боярами.