Попавшие под двойной удар римской пехоты и кавалерии мидийские катафракты не выдержали их стремительного натиска и позорно бежали с поля боя. Из-за того, что мидийцы стояли на холме плотным строем и из-за своих тяжелых доспехов не могли быстро развернуться, при отступлении среди них возникла давка, немедленно переросшая в панику. Но даже те, кто смог отступить и покинуть холм не были свободны в своих действиях. За кавалерией расположились плотные ряды пехоты, которая спокойно ожидала, когда до неё дойдет очередь участвовать в сражении. И когда с холма на них поскакали тяжеловооруженные мидийцы, воины были застигнуты врасплох подобным развитием боя.

  Вместо того чтобы разбежаться и дать дорогу бегущей кавалерии, они до последней минуты стояли как вкопанные, на своих местах и как зачарованные смотрели на катафрактов. Только когда кавалеристы врезались на полном скаку в их ряды и принялись безжалостно топтать собственных солдат, пехотинцы пришли в движение, но было уже поздно. С каждой минутой, с каждой секундой этого страшного побоища, армия Тиграна несла огромные потери, а противник при этом не наносил ни одного удара мечом или копьем.

  Паника очень опасное явление, особенно для войск азиатских владык со слабой дисциплиной. Возникнув в одном месте, она подобно цунами, на все войско, сметая всех и вся со своего пути.

  Нечто подобное произошло и с войском Тиграна, охваченное паникой оно позорно бежало с поля боя. При этом из-за густоты и тесноты рядов воинов, среди них началась страшная резня, остановить которую было невозможно никому из смертных.

  Подобно своему тестю царю Митридату, армянский владыка бежал в числе первых, бросив свою огромную армию на произвол судьбы. В сопровождении нескольких спутников он скакал прочь от того, над кем ещё недавно так неосмотрительно смеялся.

  Потом, после битвы, позабыв свои страхи и опасения, римляне гордо говорили, что им стыдно, от того, что они скрестили оружие с подобным сбродом. Столь горькое название было обусловлено из-за потерь, понесенных Тиграном в этом сражении. Со стороны армянского деспота ущерб исчислялся тысячами и тысячами, тогда как Лукулл потерял около трехсот человек.

  Победители ещё только покинули поле битвы вместе с огромными трофеями, в числе которых оказалась царская диадема Тиграна, а вести о разгроме царя уже докатились до его столицы. Известие о победе Лукулла вызвало уныние и горе среди армян и тайную радость среди переселенных в Тигранокерт греков. Их было так много, что они подняли восстание, успев предупредить об этом Мурену.

  В назначенное заговорщиками время римляне пошли на приступ стен армянской столицы и благодаря тому, что все внимание армян было сосредоточено на подавление бунта греков, легко взошли на крепостные стены, не встретив при этом какого-либо сопротивления. Желая как можно быстрее подавить выступление инородцев, командир гарнизона полностью оголили стены города.

  За оказанную помощь при взятии Тигранокерта, Лукулл по-царски расплатился с греками и примкнувшими к ним арабами, ассирийцами и гордиенцами. Всем им была дарована свобода, сохранено их имущество, а также разрешено вернуться на родину. Кроме этого полководец снабдил их на дорогу деньгами из той части добычи, что была захвачена в царском дворце.

  Этот ход снискал римскому полководцу не только любовь среди простого местного населения, но и среди царей, числившихся в союзниках Тиграна. Сразу после взятия Тигранокерта от него откололись арабы. Явившись в лагерь Лукулла, их предводители заявили себя друзьями римского полководца и предоставили в его распоряжение всю свою конницу.

  Также на сторону Лукулла перешли и гордиенцы, чей царь Зарбиен давно находился в тайной переписке с Аппием. В знак своей признательности он прислал римлянам два миллиона медимов зерна, что было очень кстати для войска Лукулла. 

  Третьим царством отпала от Тиграна Адиабена, что находилась в Северной Месопотамии. Её правитель Монобаз поблагодарил Лукулла за освобождение его подданных и попросил помощи от парфян. Они недавно захватили Месопотамию с её  двумя столицами Селевкией и Ктесифоном и теперь устремляли свои алчные взгляды на север.

  Предложение Монобаза очень потешило самолюбие Лукулла. В душе он был не прочь совершить поход на парфов и подобно Александру Македонскому занять Вавилон, Сузы и Персию. Возникшая между парфянами междоусобица очень способствовала этому, но наличие за спиной недобитого и незамиренного Тиграна и Митридата, а также бедственное положение Рима, вынуждало полководца отказаться от этого.

  Пока Лукулл раздавал подарки, восстанавливал справедливость и наслаждался искусством собранных Тиграном в своей столице актеров, армянский владыка вновь отошел от страха и горел желанием реванша.       

   Собрав под свои знамена в Артаксате иберийских копейщиков, мардийских лучников и мечников албанцев, Тигран намеривался напасть на Лукулла, который стоял лагерем под стенами Тигранокерта. Над римлянами нависла серьезная опасность, и её следовало немедленно устранить.

  В отличие от своего противника, что усиленно накапливал силы и бездействовал, Лукулл немедленно выступил в поход, имея за своей спиной только славу и благосклонность бессмертных богов. Вкусившие сладость роскоши и богатства, его воины не горели желанием вновь идти в бой и рисковать своими жизнями. И только угроза потерять все эти блага, а также рассказы о тех сокровищах, что хранились в «Армянском Карфагене» - Артаксате, заставили солдат повиноваться своему полководцу.

  И вновь два могучих войска встретились на берегах реки Арсании, чьи мутные воды разделили их друг от друга. И вновь численное превосходство было на стороне Тиграна, но теперь он не надсмехался над римлянами, а усиленно молился богам, прося их даровать ему победу.

  Главную надежду армянский властелин возлагал на каппадокийскую конницу, по праву считавшуюся лучшей среди тех земель, что находились под властью Тиграна. Именно её царь выставил против римлян, что по приказу Лукулла начали переправляться на вражеский берег.

  Перед началом битвы Лукулл велел принести жертвы богам и гаруспики дали благополучное предсказание для римлян. Немедленно слова жрецов стали достоянием всего римского войска, придав уверенности легионерам.

  Из-за того, что воды реки местами доходили римлянам до уровня груди и быстрая переправа была невозможна, Лукулл был вынужден разбить свое и без того не очень большое войско на две части. Вместе с двенадцатью когортами он начал переправу, тогда как Мурена с остальными силами прикрывал его тыл. Из-за огромного числа врагов, Лукулл не исключал возможности удара в спину.

  Возможно, такой маневр и мог даровать Тиграну победу, но армянский воитель почему-то позволил противнику спокойно перейти реку и построиться в боевой порядок. Скорее всего, это было связано с тем, что для каппадокийской конницы у реки было мало места, но подобное решение оказалось роковым для Тиграна. Едва когорты выстроили свои боевые ряды, они бросились в атаку на врага и, сойдясь с каппадокийскими всадниками, принялись крушить их.      

  Правды ради необходимо отметить, что чуть раньше каппадокийцев атаковала римская кавалерия, и они по сути дела оказались между двух огней. Видя повторение сценария предыдущей битвы, Тигран поспешил передать приказ иберийцам и албанцам атаковать римлян, используя свое численное превосходство. Однако низкая дисциплина, а также долгая передача приказа нарушила планы армянского царя.

  Не успели гонцы донести приказ владыки до его солдат, как каппадокийцы обратились в бегство и принялись сметать с ног и топтать плотно стоявшие за ними ряды пехоты. Среди солдат возникла безудержная паника, и все войско армянского царя обратилось в бегство. Напуганные воины Тиграна бежали от одного вида и крика противника, даже не думая скрестить с ним свои мечи.

  Преследование бегущего противника шло весь день и всю ночь. Римляне беспощадно рубили врагов до тех пор, пока руки их уже не могли держать оружие. Когда наступившее утро позволило увидеть и оценить всю картину прошедшей битвы, Лукулл и его окружение сильно удивились. Если в предыдущем сражением под ударами мечей римлян погибли и попали в плен в основном простые воины, то теперь среди погибших и пленных было много знатных и важных персон.

  Так было опознано тело царя Атропатены Артоваза и двоих его сыновей, брата правителя Каппадокии Ариарата и знатного албанского вельможи Шарукна. Не менее  знатные люди были и среди пленных, приведенных в палатку Лукулла его воинами. К одним римский полководец проявлял милость и отпускал на все четыре стороны, других приказывал держать в оковах, но первых было много, а вторых очень мало.

  Одержав столь блистательную победу, Лукулл двинул свою армию к стенам Артаксата. При этом он вел воинов не столько из военной необходимости, сколько подталкиваемый своими солдатами. Несмотря на то, что после взятия Тигранокерта и разделения трофеев взятых на полях сражений каждый из солдат Лукулла получил почти две тысячи драхм, воины считали себя обделенными. И перед тем как покинуть лагерь, они взяли с Лукулла обещание отдать им на разграбление вторую столицу армянского царства.

  Когда римляне подошли к Артаксате, армянского владыки там не было. По совету Митридата он ушел на север, где собирался отсидеться в надежде, что наступившая зима затруднит римлянам его преследование.

  Узнав, что Тиграна в столице нет, Лукулл послал в город парламентеров с предложением сдаться, однако руководящий обороной брат Тиграна Гур и помогающий ему грек Каллимах ответили отказом. И если царский брат был уверен в неприступности стен Артаксата, то Каллимах боялся встречи с Лукуллом из страха за уничтожение Амисы.

   Подавляющее большинство жителей второй столицы составляли армяне, и надеяться на восстание в крепости подобно восстанию в Тигранокерте не приходилось. По этой причине, Лукулл с самого первого дня приказал строить осадные башни, которые и помогли римлянам взять Артаксат.

  Согласно местным легендам, выбрал место крепости и руководил её постройкой, злейший враг римского народа и республики Ганнибал Барка, отчего Артаксат получил прозвище «Армянский Карфаген». Так ли это или нет, но мало построить неприступную крепость, в ней должен быть и грамотный гарнизон, чего нельзя было сказать о защитниках Артаксата. Их профессионализм и военные навыки в значительной мере уступали римлянам, блестяще владевшим осадным искусством.

   Придвинув к стенам крепости две осадные башни, они сначала забросали их защитников стрелами из скорпионов и катапульт, а потом, по перекидному мосту взошли на них и добили тех, кто ещё мог оказать им сопротивление. После этого римляне спустились со стен и открыли городские ворота, несмотря на яростное сопротивление армян.

  Упрекая в плохих воинских качествах солдат царя Тиграна, следовало упрекнуть и их командиров. Растерявшись при виде осадных башен атакующих стены крепости, Гур и Каллимах не решились в этот критический момент, когда решалась судьба Артаксата снять и перебросит против римлян воинов с других участков обороны.

  Выполняя ранее данное солдатам слово, Лукулл три дня не вступал в Артаксат, отдав город на разграбление своим воинам. Три дня римские легионеры грабили столицу армянского царства, набивая свои кошели и походные сумки деньгами, драгоценностями, богатой одеждой и ценной утварью.

  Только на четвертый день Лукулл попал в разграбленный его воинами царский дворец и по своей привычке стал творить справедливость. Первым делом он захотел помочь грекам и другим народам, насильственно переселенных со своих родных мест Тиграном, но таких людей в Артаксат не оказалось. Опасаясь восстания инородцев, Гур приказал отправить в тюрьму и там убить всех переселенцев, что составляли малое число от населения столицы.

  Когда Лукуллу доложили об этом, его охватил сильный гнев, но вся тяжесть его упала не на Гура, а на Каллимаха. Он справедливо полагал, что именно по его совету было совершено это преступление, и оказался прав. По этой причине, он сурово поговорил с царским братом, после чего милостиво отпустил его, сказав, что хочет мира между Римом и царем Тиграном.

  Что касается Каллимаха, то диктатор приказал распять его на позорном кресте, несмотря на то, что грек клятвенно обещал показать Лукуллу место, где были спрятаны несметные сокровища.               

   Отпустив Гура, Лукулл полагал, что Тигран либо захочет прекратить войну и заключит мир, вернув себе все земли и обе столицы царства в обмен на голову Митридата, либо решит в третий раз испытать воинское счастье. Ради этого, следовало зимовать в Артаксат, но тут римский полководец получил коварный удар в спину от своих солдат.

  Не проходило и дня, чтобы днем на сходках и вечером в своих палатках они не кричали бы, что не собираются зимовать в местах, где густые леса и ущелья, а также много болот и постоянная сырость. Ропот достиг таких высот, что воины кричали военным трибунам и самому полководцу, что их терпение на исходе, и они намерены уйти, оставив Лукулла одного вместе с его сокровищами.   

  Как не пытался Лукулл образумить своих воинов, говоря, что вместе с ними разделяет все невзгоды, что нужно потерпеть ещё чуть-чуть и война кончиться почетным миром, все было напрасно. Заевшиеся солдаты не желали ничего слышать и подобно Александру Великому, Лукулл был вынужден уступить.

  Не дождавшись ответа Тиграна, он покинул Артаксат и через ещё не закрытый снегами перевал, увел войско через Тавр, в Мигдонию. В этой теплой и плодородной восточной части Месопотамии, у стен города Насибина, что в страхе сдался на милость несокрушимым римским легионам, Лукуллу решил перезимовать. Ветер удачи, что дул все время в его паруса пропал, и полководец был вынужден взять паузу.   

                Глава XI. Последние иды осени.

                После разгрома отряда дезертиров, авторитет Юлия Цезаря поднялся не только среди жителей Тернии. Теперь они уже с большей охотой и уважением поглядывали в сторону молодого политика, прислушивались к его речам, читали его послания, чем несказанно радовали потомка Энея. Одно дело, когда люди соглашаются с тобой под страхом силы и совсем иное дело, когда они разделяют твои мысли и убеждения.