- Точно, самое время ударить по нехристям! Они никогда так далеко от дома не уходили! Соглашаться надо, атаман! - как из рога изобилия полетели в адрес Байды, но атаман не спешил соглашаться.

 - Разве вы забыли, что польский король нам службу предложил и в любую минуту может нас к себе призвать!? Нельзя нам в поход идти не получив согласия! – гневно воскликнул казак, стоявший по правую руку от атамана и на его груди сиял золотой крест на цепочке.

 - Так в чем дело, Барабаш? – спросил казака, испробовавший мадеру Охрим. – Смажь пятки салом да сбегай до короля на тот свет и спроси его можно или нельзя нам в поход на татар идти.

 - Дурень! – взвился Барабаш, - короля нет, зато есть сенат польский, и он вряд ли разрешит нам идти на татар!

 - Ты за всех нас не расписывайся. Тебе может он запрещает, а нам нет. Мы люди вольные, не реестровые, нам самим за себя кумекать надо. Я пойду с ватажниками за зипунами! Пиши меня!

  Трудно было сказать, что подвигло, Охрима на столь смелый шаг без одобрения со стороны атамана. Застарелая вражда или обида, что его не вписали в реестр, а может быть вино ватажников, так сильно ударило казаку в голову. Однако его слова упали на благодатную почву.

 - Мы тоже не реестровые! Нам польский сенат не указ, пойдем на татар! – раздались голоса и с каждой минутой, их становилось все больше.

 - Значит, за зипунами собрались!? – грозно осадил казаков Байда и принялся злобно буравить их глазами. Многие казаки стали отворачиваться, не в силах выдержать взгляд атамана, но были и такие как Охрим, что смело и открыто смотрели в эти черные кипучие точки под мохнатыми бровями. - А меня спросить забыли?!

 - Челом тебе в пояс бьем славный атаман, просим тебя и твоих казаков пойти с нами в поход на татар крымских. Сделай милость, уважь вольных людей - Кольцо степенно поклонился Байде, как бы признавая его верховенство в этом деле и одновременно разряжая накалившуюся обстановку. Сейчас Кольцо меньше всего хотел быть свидетелем выяснением внутренних отношений.

  Слова ватажника ставили Байду в неудобное положение, официально, при всем честном народе его попросили участвовать в походе на правах главного атамана. Не заметить это и заняться выяснением отношений с Охримом и его товарищами, не вошедших в королевский реестр было глупо и не осмотрительно. Этим самым он терял лицо не только перед ватажниками, но и перед своими казаками. Поэтому, Байда был вынужден отложить сведение счетов с бузотерами на потом и, расправив свои широкие плечи важно произнести: - Ну, раз вольный народ просит, почему нет? Любо сходить на татарина, собаку крымского хана!?

 - Любо! Любо! – дружно закричали казаки, воинственно потрясая оружием, кто саблей, кто пистолетом с пищалью, а кто просто пикой.

 - Тогда кто не реестровый – пишись в поход! Эй, Ивашка, чернильная твоя душа, начинай работу, пиши людей! – приказал атаман стоявшему рядом с ним писарю, на поясе которого висела оправленная в роговую кость чернильница.

  Откуда у Ивашки писаря появилась гусиное перо, можно было догадаться. Из специального чехла, что висел на поясе рядом с чернильницей, но откуда взялась ещё и бумага, одному богу было известно. Словно из воздуха он извлек большой лист пергамента и, усевшись на чурбак, принялся заносить имена казаков желающих принять участие в походе.

  Следуя доброй казацкой традиции, Кольцо тотчас приказал откупорить второй бочонок и лично подносил чарку дивного заморского вина каждому записавшемуся казаку.

 - Водку пьешь? В бога веруешь? Татар не испугаешься? – традиционно спрашивал ватажник у каждого нового соискателя, после чего подносил чарку и просил не расходиться. - На том берегу, наша ватага столы готовит, милости просим к нашему шалашу – говорил атаман, и казаки радостно гудели в предвкушении нового угощения из запасов ногайского мурзы.

  Кольцо не обманул своих новых товарищей, на том берегу Днепра их действительно ждало знатное угощение. В преддверии большого дела, атаман никогда не скупился на угощение тех, с кем ему предстояло идти в поход. Во-первых, любая посиделка сближала людей, а во-вторых, можно было узнать много интересного, как о характере того или иного воина, так и маленькие казацкие тайны. Ибо, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.   

  Эта маленькая житейская хитрость очень помогла Кольцо быстро разобраться в хитросплетении внутреннего мирка вольных днепровских людей. Внутри него был серьезный раскол, порожденный тем, что польский король принял к себе на службу, вписал в реестр двести казаков. Сигизмунд, несомненно, желал бы иметь большее количество храбрых сабель хорошо показавших себя в ратном деле и оставшихся не у дел, после гибели Дмитрия Вишневецкого. Наглядный пример римского папы, создавшего свою гвардию из швейцарцев, чуждых Италии солдат и потому лично преданных наместнику святого престола, подтолкнул Сигизмунда к этому шагу, но польский сенат резко воспротивился инициативе короля. Не без основания усмотрев в казачьем реестре прямую для себя угрозу, Сейм принял закон ограничивающий число реестра в мирное время двумястами казаками, хитро не уточнив какое количество их может быть во время войны.

  Не имея возможности свободно распоряжаться государственной казной, Сигизмунд был вынужден подчиниться решению Сейма, к огромному огорчению тех казаков, кто не попал в число двухсот счастливчиков. Имевших право носить на своей одежде отличительный знак короля и получать из казны деньги, не зависимо идет война или нет.

  К числу тех, кто не попал в реестр, относился, и Охрим Шмель, посмевший откупорить подарок Кольцо без разрешения атамана. Байда, видя в нем потенциального соперника за лидерство среди казаков, специально не включил Шмеля в реестр, чем нажил себе смертельного врага.

  Не был внесен в реестр и щербатый казак Наум Головня, с которым Иван Кольцо побратался, когда вольные люди приплыли в лагерь ватажников. Узнав, что Головня считается одним из лучших стрелков среди казаков, атаман подарил ему богато украшенный турецкий кинжал, который казак тотчас засунул за свой широкий пояс.

  В ответ, Головня подарил Кольцо дорогую пороховницу, взятую у одного польского пана, судьба которого осталась неизвестна. Торжественно вручив её атаману, щербатый стрелец попросил считать его боевым братом, на что Кольцо с радостью согласился. Иметь за спиной такого человека в момент яростной схватки всегда дорогого стоит.

  Вслед за Головней, принялись брататься и другие казаки и ватажники. При этом Кольцо смотрел на это с одобрением, а вот Байда с недовольством. Конечно, открыто, атаман запорожцев этого не говорил. Почтенный прием, богатый кафтан и большой кусок сафьяновой кожи для изготовления сапогов вынуждал его улыбаться, однако ни сам поход, ни участие в нем ватажников не радовало его.

  Атаман был склонен слушать своего помощника Барабаша, усердно шептавшего ему, что у казаков своя свадьба, а у ватажников своя, однако открыто выступить против похода он не решился. Большая часть казаков, не входила в королевский реестр и поход за крымскими зипунами, был для них единственным шансом улучшить свое материальное положение. Кроме этого, Байда надеялся, что многие из потенциальных бунтарей сложат свои головы в далеком Крыму и это облегчит его положение как атамана.

  Казаки и ватажники лихо отгуляли встречу и братание, но на следующий день, Кольцо приказал строить челны для морского похода. В этом случае проявилось заметное различие между ватажниками и казаками. Для первых, приказ атамана был обязателен для выполнения, тогда как казаки могли выказать свое несогласие с приказом атамана и протянуть с его выполнением. У многих из новоявленных побратимов были определенные проблемы со здоровьем, но глядя на то, что ватажники занялись созданием челнов, казаки были вынуждены включиться в работу. Отлынивать от общего дела было как-то не по-братски.

  Благодаря тому, что для казаков и ватажников постройка челнов было делом хорошо знакомым оно шло сноровисто и спорно и вскоре, челны дружно закачались на днепровских просторах. Будущим покорителям Крыма не пришлось долго заниматься их постройкой. У привычных к морским походам казаков они имелись в определенном количестве и ватажникам Кольцо, пришлось лишь добирать нужное для похода число кораблей.

  Общая численность участников Крымского похода не достигала и двух тысяч человек, но зато каждый из них стоил пятерых а, то и сразу десятерых. Все они умели не только прекрасно обращаться с холодным оружием, но и имели ружья и пистолеты, с которыми творили подлинные чудеса.

  Желая проверить мастерство своих будущих боевых товарищей, Кольцо затеял соревнование по стрельбе, а чтобы добавить накал страстей, атаман добавил к казакам  своих ватажников. Составив из них своеобразные пары, победитель которой шел дальше, а его дальнейшего соперника определял жребий.

  Желающих принять участие в стрельбе было столь много, что Ивану Кольцо пришлось поломать голову, чтобы и волки были сыты и овцы целы. Было решено построить состязание так, чтобы образовались три финальных пары, каждой из которых полагался приз, в виде цветной стеклянной фляги, с трофейной мадерой.

  В качестве мишени на изгороди были установлены глиняные горшки с водой, в которые участники должны были попасть из пистолета или ружья, с заранее оговоренной и отмеченной дистанции.   

  Весь следующий день Хортица только и делала, что сотрясалась от грохота выстрелов, радостных криков победителей и громкой брани проигравших. Войдя в азарт, взрослые люди, за плечами которых было много смертей и пролитой крови, столь искренне радовались и горевали, что были подобно детям.

  Видя накал страстей среди стрелков, Кольцо решил для каждой финальной пары подготовить утешительный приз. Им стали фляги из высушенной тыквы, наполненные местной бузой.

  Вечером, победители и проигравшие вновь встретились за одним столом, а на следующее утро, атаман объявил о начале похода. Наскоро позавтракав и помолившись, казаки и ватажники спустили свои челны на воды Днепра и направились на юг к Черному морю.

  Торопясь неторопливо, Кольцо не без основания опасался, что весть о намерениях казаков отправиться в поход за зипунами достигнет хладных скал Тавриды и Давлет Гирей встретит казаков во всеоружии. Для местных купцов, что подобно мухам слетевшихся на мед вились вокруг Хортицы, намерения атамана Кольцо недолго были тайной за семью печатями. Однако, слава богу, эти новости не успели уйти в сторону Перекопа.   

  Но не только один Иван Кольцо общался в это время с вольными людьми. Чуть раньше него на Дон, к казакам прибыл царский караван с подарками, во главе которого был воевода Дмитрий Хворостинин.

  Будучи человеком прагматичным, он перед отправкой настоял, чтобы был увеличен конвой царского каравана. И вместо привычных сто-сто двадцати человек охраны, он привел с собой на Дон порядка восьмисот воинов, чья численность и состав был  своеобразен. Так одних только конных в отряде Хворостинина было двести двадцать человек, около половины из которых, имела тяжелый панцирный доспех, а другая часть была легко вооруженной, с луками и стрелами.

  В неменьшей степени был пестрый состав и пехоты сопровождавшей воеводу. Кроме стрельцов с их неизменными ружьями и бердышами, которые они использовали как подставку при стрельбе, у Хворостинина имелись воины вооруженные длинными пиками, способными выдержать и отразить натиск не только пешего строя, но и кавалерии. 

  Но больше всего необычного заключалось в том, что в состав отряда входили пушкари с пушками. Их, правда было немного, всего восемь и везли их на телегах, но в случае нападения, могли нанести по врагу достойный удар, как ядрами, так и картечью. 

  На все недоуменные вопросы: - Зачем ты берешь с собой столько много солдат?  воевода неизменно коротко и емко отвечал любопытствующему субъекту: - Так надо. Сопровождая эти слова, многозначительным кивком вверх, после чего дальнейшие расспросы моментально прекращались.

  В отличие от колючих запорожских сидельцев, донцы тепло приняли посланников царя. Атаман Корней Юрьев лично встретил Хворостина на подступах к казачьему городку Мазанка.

  Не покривив душой, следует сказать, что большое количество подарков от царя играло определенную роль в том уважение, что выказали казаки воеводе Хворостинину. Однако больше всего казачью душу грело повторное обращение Ивана Грозного к вольному народу.

  Первый раз это было, когда казаки по просьбе царя пришли к стенам Казани и помогли взять неприступный оплот на Волге. Именно казаки предложили совершить под стену татарской твердыни и взорвать её. Предложение понравилось царю, и он поручил казакам осуществить их дерзкий план.   

  После взятия Казани, Грозный подарил казакам царскую грамоту, где выражал свою благодарность вольному народу Дона, что помог, ему устранить давнего соперника Москвы за контролем над волжским торговым путем.

  Теперь царь вновь звал донских казаков в поход на татар и это, было очень лестно донцам.

 - Не может без нас великий царь, - снисходительно рассуждали казаки, сидя на скамейках или завалинке своих маленьких крепких хат. - Никак ему не обойтись без нашей сабли, супротив которой никто устоять не может. Ни Казань, ни Астрахань, ни ногаи с татарами и прочими басурманами. 

  Вольный люд Дона, разительно отличался от вольных людей Хортицы. Если днепровские казаки были перелетным птицам и не имели крепкой привязки к земле, видя главную цель своего существования в походах и борьбе, то донцы были иными. С первых дней своего существования они старались пустить корни в донские земли, облагородить степные просторы небольшими поселениями.

  Отдавая должное воинской выучке и умению, они не забывали и о прелестях быта и сев на землю неизменно обзаводились семьей и хозяйством. В отличие от днепровцев, которые за считанные дни спустили все полученные от атамана Кольцо деньги и подарки на выпивку и угощения, донцы вели себя по-иному. Каждый подарок от царя батюшки был ими всесторонне оценен, осмотрен и отложен в кладовку или закрома у кого, что из них было.