Когда же истребив цвет Дерптского гарнизона, забрызганные кровью монголы подошли к крепости, на её стенах разразился горестный плач и стон.

  Епископ Ворсинг никак не мог поверить своим глазам, глядя на многочисленных всадников противника, что вновь появившихся у стен крепости со своими многохвостыми знаменами. Демонстрируя засевшим в крепости немца свою полную уверенность в своей силе и превосходстве, они не предприняли попытки взять крепостные ворота приступом.

  Напрасно усеявшие стену часовые вглядывались в наступившую темноту, ожидая очередного коварства со стороны монголов, но ничего не произошло. На этот раз, противник играл абсолютно честно и открыто.      

  Когда солнце озарило стены Дерпта, монголы двинулись на штурм. Перво-наперво в дело вступили их лучники, что своими тяжелыми луками очистили стены и надвратную башню от немногочисленных защитников крепости. Некоторые из них пали сраженные быстрыми стрелами монголов, другие в страхе попрятались за зубцами стен, что позволило воинам Бурундая подтащить и перебросили через ров, наскоро сколоченный перемет.

  На нем не было таранов и прочих стенобитных машин, при помощи которых монголы обычно брали крепости. Штурм стен Дерпта был доверен двум группам воинов со штурмовыми лестницами и арканами.

  Будь в крепости полноценный гарнизон, подобные действия дорого бы обошлись монголам. Их забросали камнями, залили бы кипятком и прочим варевом, и мало кто из пошедших на приступ смельчаков вернулся бы обратно. Но людей было мало, и всякая попытка поднять голову из-за гребня стены оборачивалась градом стрел.

  Единственное, что смогли сделать защитники Дерпта – это начать перебрасывать через зубцы увесистые бревна в надежде, что это остановит врагов. Одно бревно действительно смело карабкающихся по лестнице монголов и придавило несколько стоящих внизу человек, но большей частью они пролетали мимо. Боясь попадания вражеских стрел, немцы кидали бревна на слух и быстро израсходовали свой скудный запас.

  Вся надежда была на двух силачей братьев Шлютгауэров, что пришли защищать городские ворота с двумя топорами в руках. Первая голова врага, показавшаяся над гребнем, стены была снесена одним ударом топора и под радостные крики стоящей внизу толпы упала на камни мостовой.

  Затем последовала другая, третья, а потом монголы хлынули на стены подобно морской волне, пытаясь сбросить их защитников вниз. Все закружилось, завертелось, загрохотало, загромыхало в яростной схватке. Кто-то рухнул со стен поверженный могучим ударом меча, кто-то упал раненым там, на стене и был добит или затоптан ногами продолжавших сражаться воинов. И в этой суете мало кто обратил на несколько воинов. Они при помощи арканов добрались до оконного проема в надвратной башне, а затем проникли внутрь её.

  Находившиеся там воины были полностью поглощены сражением на стенах и появление чужаков полностью проморгали. Когда же, они бросились на них с оружием в руках, было поздно. Один из монголов выбил подпорный рычаг подъемного механизма,  крепостной мост рухнул вниз, открывая дорогу врагу внутрь города.

  Проникших в башню монголов было мало и вскоре они пали под ударами топоров одного из братьев Шлютгауэров, но дело было сделано. Сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, крепостной мост, с грохотом и скрежетом рухнул вниз, открыв врагам дорогу внутрь города.

  Напрасно после того как вернули себе контроль в надвратной башне, немцы попытались поднять мост и восстановить прежнее положение. Едва мост был опущен,  как воины монголов принялись рубить подъемные канаты и очень быстро справились с этим делом.

  У немцев ещё оставалась надежда на воротную решетку, преградившую путь рвущимся в город монголам, но она быстро растаяла. Десятки крепких рук ухватили за кованые перекладины решетки и, преодолевая сопротивление и общими усилиями, смогли поднять её до уровня пояса. Чтобы решетка не упала обратно, монголы подставили под неё специальные подпорки, и вот тогда, участь города была решена. 

  Все кто не пали на стенах и не были убиты на улицах города, нашли себе прибежище в недавно построенной Домской церкви. Её прочные дубовые двери и крепкие стены на время сдержали натиск монголов, но ненадолго. Обозленные сопротивлением горожан они обложили двери церкви хворостом и подожгли его. Когда клубы дыма от разгоревшегося огня проникли внутрь здания и, пытаясь спастись люди стали выбегать из церкви наружу, они всюду натыкались им мечи и копья монголов.

  Много богатства; серебра, золота, меха и жемчуг было в домах горожан и личных покоях епископа Ворсинга, но не это было нужно сейчас победителям. Ворвавшись в город, они бросились к складам с запасами зерна и фуража, желая уберечь их от огня. Голод и нужда диктовали свои правила.            

                Глава IX. Явление Коловрата.

                Сказать, что Субудай был раздосадован постигшей его неудачей с взятием Новгорода, значит не сказать ничего. Старый воитель был в гневе, и тяжесть гнева упала на всех тех, кто его окружал. Давно его не постигала в военных делах столь откровенная неудача и богатур, на время потерял контроль над собой, раздавая кому удары нагайкой, кому гневный взгляд, а кому и грозное обещание.

  Впрочем, гнев недолго властвовал над его душой. Цель не была достигнута, и нужно было искать новый путь для её достижения. Самым простым и действенным методом  было отдать приказ отрядам Бури и Гуюка вернуться к Новгороду и, не считаясь с потерями вновь штурмовать «злой» город.   

  Не испытывай Субудай нехватку времени он бы так и поступил, но богатур не мог ждать. Каждый пройденный день подрывал его авторитет как воителя в глазах чингизидов, а этого одноглазый полководец не мог себе позволить.

  В его рукаве остался ещё один козырь, при помощи которого можно было попытаться взять Новгород, весьма действенный, но очень жесткий. О его существовании монголы узнали от китайцев, но применяли его крайне редко. Сам Субудай за все время пока был в седле, пользовался им всего лишь дважды, когда покорял в Средней Азии Мерв и в Персии Исфахан.

  Теперь настал через «злого» города урусов, где укрылся убийца его сына Кокэчу и чье существование, грозило Субудаю потерей лица.

 - Приведите ко мне Лу Чжуна! – приказал старый воитель начальнику охраны, проявившего в последнем бою чудеса храбрости и самоотверженности. Замешкайся или опоздай он подставить свой щит для защиты Субудая от падающей стрелы или отвести  удар копья или меча, и монгольское войско лишилось бы верховного тысячника. Столь жаркой была последняя схватка.

  Когда главный советник по оружию предстал перед ним, воитель не попытался с ним сразу заговорить. Некоторое время он пристально смотрел на китайца стремясь породить в его душе чувство страха и вины перед богатуром, и успешно этого добился. Слаб, был китайский мастер против силы и воли Субудая. 

 - Сколько машин уничтожили урусы во время вылазки? – холодным голосом спросил Субудай у китайца так, как будто тот должен был охранять и защищать их от урусов.

 - Все, господин – ответил Лу Чжун, дрожа как осиновый лист на ветру.

 - Сколько времени понадобиться для изготовления новых машин? 

 - Три дня, господин! – радостно ответил китаец.

 - Так быстро?

 - Я приказал пленным изготовить детали машин про запас, и как оказалось не напрасно, господин.

 - Твоя расторопность и предусмотрительность всегда радовала меня, - Субудай сдержанно кивнул головой и это, было огромной радостью для мастера. - Значит, для изготовления машин пленные нам не нужны?

 - Нет, господин – без раздумья ответил Лу Чжун.

 - Хорошо, - неторопливо изрек Субудай, вновь нагоняя на китайца страх. Делая вид, что он думает, хотя все уже решил, богатур помолчал, а затем разверз свои уста. - Тогда прикажи своим людям, готовить котлы для мяса.         

 - Котлы для мяса!? – изумился китаец.

 - Да! - громыхнул голосом воитель. - Ты все хорошо понял?

 - Да, господин, понял – мастер торопливо закивал головой и почтительно поклонился в пояс Субудаю.

 - Тогда идти – верховный темник двинул бровью и китайца след простыл.

  Оставшись один, Субудай долго думал, стоит ли ставить все на одну карту. Может, все же стоит послать за отрядами Бури и Бурундая. Мудрость говорила, что на всякий случай это следует сделать, но ущемленная гордость шептала ему не делать этого.

  В тот момент богатур так и не принял окончательного решения. Отдав приказ о подготовке нового приступа, он собрался к Бату и его братьям чингизидам. Предстоял нелегкий разговор, хотя Субудай был уверен, что сможет удержать верховного хана в своей воле.          

  Утром следующего дня, новгородские воины заметили со стен крепости страшную картину. Монголы установили два больших железных котла, развели под ними огонь и принялись стаскивать к ним голые тела. Это были большей частью пленные, недавно убитые монголами по приказу Субудая вперемешку с погибшими в схватке новгородцами. Кроме них, присутствовали тела и союзников монголов, кипчаков и булгар. Все они должны были пойти на приготовление специальной зажигательной смеси, секрет которой моголы узнали в свое время от чжурдженей.

  Как не пытались командиры отстоять тела своих погибших от столь ужасной участи, Субудай был неумолим.

 - Трусов бежавших с поля боя ждала бы неминуемая смерть, согласно воле великого Темучина. Эти люди уже мертвы, так пускай выбранное мною наказание послужит уроком всем остальным!      

  Одетые в кожаные фартуки подручные Лу Чжуна, при помощи топоров и ножей, на специальных плахах, принялись кромсать беззащитные тела. Сначала они отрубали головы, которые потом уносились прочь за ненадобностью, затем принялись  потрошить и разрубать их на отдельные части, которые немедленно бросались в раскаленные на огне котлы.

  Рядом с ними находились другие помощники китайского умельца, что  стоя на козлах, они время от времени длинными баграми перемешивали останки, вытапливая из них желтый человеческий жир. Процесс этот был длительный, и томильщики сильно страдали от жара и запаха плоти.

  Когда же жир доходил до нужной кондиции, его доставали специальными черпаками, разливали его по глиняным горшкам, и все повторялось сначала.

  Самая легкая работа в этом процессе была у Лу Чжуна. Он взвешивал горшки, запечатывал их крышки и отправлял дальше. Следуя рецептуре приготовления, горшки  укрывались попонами и кошмами, чтобы их дьявольское содержимое доходило до нужной кондиции. 

  Стоит ли говорить, что увиденное зрелище потрясло новгородцев до глубины души. Стоявших на стенах воинов воротило с души, а случайно оказавшиеся на стене женщины падали в обморок от вида этой страсти. Видя все это, разведчик Рача по приказу князя Александра, временно замещавший раненого воеводу Ратибора, запретил пускать на стены посторонних.

  Страсти, кипящие по ту сторону стен, только усугубили внутреннее положение в Новгороде. Геройская вылазка и благополучное спасение дружины и ополчения, далеко не все в осажденном городе восприняли как победу.

  Сидевшие тихо все это время сторонники немецкой партии во главе с Твердило, сразу подняли голову.

 - Ох, и сильно побили агаряне княжескую дружину, - говорили «золотые пояса» сокрушенно кивая головами друг другу, сидя в горнице у Твердило. – Да повезло, Ратибору, едва живой ушел.

 - Вот-вот, едва живой. Лекарь его смотрел, говорит плохой совсем наш воевода, вряд ли со скамьи встанет – доверительно сообщали подробности всезнающие доброхоты.

 - Что теперь с нами-то будет!? Возьмут агаряне Новгород, как пить дать возьмут! – причитали самые трусливые. 

 - А может и не возьмут, - высказывали осторожную надежду колеблющиеся личности, которых как всегда было большинство.

 -  Александр, вон с дружиной говорят, хорошо агарян побил – в этих словах была правда, но её многие из собравшихся купцов не хотели слышать.

 - Побил, как же! Да он еле-еле отбился от них! Мальчишка, в его годы только дружиной и командовать! Вот князь Ярослав бы мог их побить, а он нет, никогда.

 - А может Ярослав с войском подойти успеет? Сыночка спасти захочет!

 - Поспеет, - презрительно отвечали им, - держи карман шире! Сидит наверно в своем Киеве и в ус не дует. Что он у него единственный?! Другие ещё есть – и в этих словах тоже была горькая правда жизни.

 - Посольство надо к агарянам отряжать! – подал голос молчавший все это время Твердило. Следуя давно выработанному правилу, он дал возможность всем присутствующим выговориться, а затем сам вступил в разговор.      

 - Посольство? Его раньше нужно было отряжать, а теперь, когда столько крови пролито, вряд ли агаряне захотят говорить с нами.

 - Все дело в отступном, который мы им предложим – отрезал купец. В горнице воцарило молчание, а затем «золотые купцы» робко, нехотя, но стали обсуждать сколько дать и кого послать.

  Вопреки злым языкам новгородцев, воевода Ратибор был не так уж плох, как о нем говорили, но все же серьезно страдал от полученных им в бою ран. В схватке с монголами от неминуемой смерти его спасли кованые доспехи. Они с честью выдержали все удары вражеских клинков, чего нельзя было сказать о шлеме. Он не выдержал удара дубины напавшего на Ратибора со спины булгарина, в результате чего воевода рухнул с пробитой головой. Смерть заглянула ему в глаза, но верные товарищи отстояли своего командира, а затем вынесли с поля боя. Сильно посеченного, но живого.

  Рана головы не позволяла воеводе оторвать её от подушки. Сразу наступало головокружение, ухудшалось зрение и слух, и обессиленный, Ратибор падал обратно. Это создавало у окружающих видимость его немощи, но вот сама голова работала прекрасно.

Лежа на скамье с прикрытыми глазами, в нужный момент, воевода открывал их и давал князю Александру или своим товарищам подсказку или совет.