Утомленные и злые вернулись они в лагерь, на все лады костеря вездесущего черта Махно, а заодно и своего командира, что никак не может свернуть ему шею. В глубине души они соглашались с разумностью его действий направленных на сохранение их жизней, однако горькая обида от того, что они зря проторчали весь день под палящим солнцем, брало вверх над разумом. Каждый из них прекрасно осознавал, что боится своего противника и ничего с этим не мог поделать.

  Прибытие главных сил генерала Брисака, утомленные «блошиными» укусами солдаты майора Мориньи встретили с огромной радостью. Их восторженным чувствам не было конца, но «русский дьявол» не был бы самим собой, если бы, не сумел бросить во французский мед ложку своего горючего дегтя.

  Махно с первых дней вынашивал план подпустить противнику «жареного петуха», благо для этого имелись хорошие предпосылки. В это время африканцы обычно поджигали сухую траву, которой в саванне было в избытке, и сметливый анархист сразу решил использовать этот фактор как оружие.

  Единственное, что его удерживало от подобного шага, было расположение французского лагеря. Он находился на открытом месте и пущенный махновцами пал больше напугал бы солдат противника, чем нанес им серьезный вред.

  Появление войск генерала Брисака полностью менял положение дел. Число походных палаток увеличилось в разы, что привело к расширению размеров лагеря противника, и нужно было успеть  воспользоваться выпавшим шансом.

  Обрадованные соединением обоих отрядов, французы праздновали это событие до поздней ночи. Потаенный страх перед беглым каторжником покинул сердца старожилов, но как оказалось ненадолго. Ночная тьма, что прочной стеной охватила солдатские палатки, вдруг ярко озарилась в двух местах, приведя в недоумение одних и беспокойство других.

  Подобно сказочным змеям, огонь устремился к лагерю французов. Сухая трава горела как порох и пущенный махновцами пал, уверенно продвигался сквозь темное пространство ночи.

 - Что за черт!? Какой идиот запалил траву!? – удивленно воскликнул полковник Кюлюс покинувший штабную палатку по малой нужде и, уставившись на огонь, никак не мог справиться с пуговицами на штанах.

 - Махно – зло буркнул стоявший на посту часовой из числа солдат майора Мориньи.

 - Кто!? – гневно переспросил полковник, но караульный не успел ему ответить. Его опередили раздавшиеся из темноты громкие ликующие возгласы – «Махно! Махно!», вслед за которыми загремели выстрелы.

  Не будь стены огня, что с двух сторон неудержимо прибиралась к походным палаткам, это нападение Махно дорого бы ему стоила. Численность французских войск была такова, что их ответные действия не смогли бы остановить ни ночь, ни засады. Кавалеристы генерала Брисака, если не полностью уничтожили бы нападавших, то наверняка серьезно сократили их численность, но наступающий огонь сильно затруднял их действия.

  Пока конники седлали лошадей и вскакивали в седло, языки пламени уже ворвались в лагерь, породив в нем хаос и неразбериху. Одна за другой загорелись оказавшиеся на пути огня палатки. Мулы, на которых была вся походная поклажа, напуганные видом огня бросились в разные стороны, не слушая окриков своих погонщиков.

  Стоит ли говорить, что при таких обстоятельствах, преследование врага отступало на второй план. Главным помыслом французов столкнувшихся с прожорливым «огненным зверем» заключались в спасение своего имущества и провианта. Все их боевые действия свелись к отражению наскока вражеской кавалерии, которая, несмотря на свою малочисленность, больно жалила солдат Брисака.

  Пустив против врага пал, хитрый Махно приказал своим соратникам атаковать лагерь противника с нескольких сторон. Этим нехитрым, но действенным приемом он не только усиливал панику в стане врага, но и заставлял французов дробить свои силы. Не видя махновцев воочию, не зная численность напавшего врага, ориентируясь исключительно на крики и выстрелы, солдаты Французской Республики полагали, что их атакую сотни и сотни беглых каторжников, тогда как их число не дотягивало до девяноста человек.

  Рой пуль летел в одну и другую сторону, однако в этой схватке нападавшие имели одно важное  преимущество. Сами они находились под покровом ночи, и отблески огня лишь скупо обозначали их присутствие, тогда как защитники лагеря были хорошо различимы на фоне бушующего пламя.

  Благодаря этому, французы все чаще и чаще падали сраженные выстрелами неприятеля, тогда как их прочно скрывала шапка-невидимка ночи.

  Оказавшись в столь непростых условиях, многие из солдат упали духом, но были храбрецы, которые отважно бились с коварным врагом и помогли отстоять лагерь. Одним из них был капитан Милон. Вооруженный двумя пистолетами, он смело встал на переднюю линию огня и уверенно палил по каждой подозрительной тени, совершенно не обращая внимания на то, что творилось за его спиной.

  Ни суматоха, ни языки пламени, горящие всего в нескольких шагах от него, не мешали ему исполнить свой долг офицера и гражданина. Его смелые действия, а также к месту выпущенное едкое слово придавали бодрость и уверенность находившимся рядом с ним солдатам.

  Видя его стойкость и уверенность, они устыдились собственной слабости и, разозлившись на себя, принялись яростно стрелять по врагу, зародившего в их сердца страх с трусостью. Благодаря этому, среди океана суеты и неразберихи захлестнувшей лагерь генерала Брисака, появился островок твердости. С каждой минутой боя он постепенно креп, расширялся но, к огромному сожалению, для французов, этот успех был временным.

  Стоило лишь прилетевшей из ночи пуле сразить Милона, как мужество моментально покинуло сплотившихся возле капитана солдат. Сразу вместо дружных залпов по врагу, их огонь стал ужасающе разноголосым, затем вовсе утратил единство и стал хаотичным.

  Впрочем, численное превосходство над противником и хладнокровие офицеров не позволило Махно в полной мере реализовать свои замыслы. Его кавалеристы не смогли ворваться в лагерь и уничтожить генерала и его штаб, что, по мнению Нестора Ивановича, было единственным способом остановить противника.

  Потеряв двенадцать человек убитыми и ранеными, махновцы отступили, до того, как пришедший в себя французский тигр был готов в клочья разорвать назойливого противника. В результате этой атаки у французов погибло девятнадцать человек, но вот число раненных, обожженных и покалеченных от столкновения с мулами достигло шестидесяти семь солдат и офицеров.

  Кроме этого было уничтожены или серьезно повреждены огнем тринадцать походных палаток, небольшое количество провианта и различной амуниции. К счастью, от огня не пострадали палатки с боеприпасами, а также лошади, мулы и запасы фуража.

  Когда Брисаку доложили о потерях, он пришел в ярость. Генеральский стек с силой обрушился на ни в чем неповинный походный стол в его палатки.

 - Махно хочет задержать меня на дороге к Нимею, но у него ничего не выйдет! Он слишком переоценил свои силы и возможности благодаря неудачным действиям авангарда майора Мориньи! – безапелляционно изрек генерал, возлагая всю вину за ночные события на плечи своего подчиненного. - Пришла пора преподать достойный урок этому каторжнику, возомнившему себя полководцем. Царапины, нанесенные им, не заставят нас остановиться. Будем зализывать их на ходу. Завтра же, мы снимаемся с лагеря и двигаемся к берегам Нигера, и пусть господин Махно попытается нас остановить. У него есть на это девять дней, после чего его грязная шайка получит шах и мат.

  Находившийся в этот момент в походной палатке корреспондент поспешил увековечить слова генерала, увлеченно строча «вечным пером» в своем блокноте. Как всякий штатский, переживший порядочное потрясение он нуждался в ободрении, защите и грозный рык Брисака, оказался действенным средством от ипохондрии.

  Весь следующий день французское войско уверенно двигалось вперед, готовое отразить любое нападение махновцев. Головное и боковое охранение бдительно всматривались вокруг в поисках притаившихся каторжников Махно, но их не было.

  Их не было утром, в обед и вечером, когда усталые французы остановили своих коней и принялись разбивать лагерь на ночлег. Не появились они и после того, как черный сумрак привычно сомкнул вокруг французского бивака свои смоляные объятья.

  Напрасно, часовые пристально прислушивались к любому шороху и движению во мраке ночи. «Русский дьявол» так и не появился, хотя его присутствие вблизи лагеря проявилось следующим утром. Тогда, обнаружилось исчезновение десятка чернокожих погонщиков мулов, что сказалось на скорости продвижения французов.

 - Не имея возможности действовать посредством оружия, Махно хочет замедлить наше продвижение вперед любыми средствами. Даже при помощи таких булавочных уколов, но это ему не поможет – язвительно воскликнул Брисак в ответ на эту весть и приказал на ночь, приставить к погонщикам крепкий караул.

  Противник не обозначил свое присутствие и на второй день, чем только усилил уверенность французов в собственной силе и превосходстве. Походная колонна во главе, которой находился полковник Кюлюс, уверенно преодолевала километр за километром, не встречая на своем пути никакого затруднения. Из густых зарослей кустарника не раздалось ни единого выстрела, не взорвалась ни одна бомба.

  Все чаще солдаты говорили друг другу: – Эти грязные оборванцы способны сражаться только с небольшими отрядами, против единой силы они бессильны.

  Слыша эти слова, полковник Кюлюс всячески поддерживал их, не забывая при этом напоминать солдатам о соблюдении бдительности.

 - Если противника нет днем, это совсем не говорит, что он не появиться ночью – говорил идущим в караул солдатам полковник. За плечами Кюлюса были Сомма и Верден, и кавалеристы с уважением относились к своему командиру.

 - Похоже на то, что у черта Махно мешок с гадостями прохудился – отвечали ему солдаты, разбивая свои палатки на ночлег.

 - Может оно и так, только ночь время чертей. Потому, нужно смотреть в оба – часовые его не подвели. Всю ночь они не сомкнули глаз, готовые в любой момент поднять тревогу, но все было тихо.

  Не появились махновцы и на третий день пути, где переход был самым длинным за все время после соединения двух отрядов. Причиной этому была большая деревня под названием Каложи, где французы намеривались пополнить свои запасы провианта и фуража.

  Первыми в эту деревню въехали разведчики лейтенанта Бертрана, но ничего подозрительного они не обнаружили. Разве только, что на улицах деревни не было малых детей, которые либо клянчили у французов подаяния, либо во все глаза смотрели на человека с другим цветом кожи.

 Это было обязательным явлением любой африканской деревни, но лейтенант решил, что они находятся на центральной площади деревни. Там зазывно стучали барабаны, пелись песни, то и дело прерываясь громкими криками толпы.

  Подъехав к толпе негров в праздничных одеждах, Бертран увидел, что здесь празднуется свадьба. Перед расстеленными на земле циновками уставленными местными кушаньями, в белой одежде стоял низкорослый староста селения, руководивший этим торжеством.

  По знаку его руки барабаны то затихали, давая дорогу свадебному хору, то ударяли с новой силой наперегонки с криками толпы. Здесь царил свой, непонятный белому человеку ритуал, вмешиваться в который лейтенант не рискнул.

  Бросив снисходительный взгляд на чернокожего жениха здоровяка и щупленькую невесту, чьё лицо и тело скрывала чадра и хиджаб, Бертран отъехал на противоположный конец площади.

 - Симони, скачите к полковнику и передайте, что здесь все в порядке. Пусть полюбуется на местную свадьбу – приказал он сержанту и тот резво бросился исполнять поручение. Кюлюс был большим любителем африканских обрядов и традиций, и знакомство со свадьбой наверняка доставило бы ему удовольствие.

  Получив сообщение от лейтенанта, Кюлюс смело направил в селение ведомые им подразделения. От осознания того, что на этот раз ночевать придется не в чистом поле, а в селении, настроение у кавалеристов улучшилось и они пришпоривали своих коней.

  Солнце уже нависло над краем горизонта, когда полковник въехал в селение и сразу же направился посмотреть на свадьбу. Опасный переход остался позади и теперь, ничто не мешало Кюлюсу удовлетворить простое человеческое любопытство.

  Едва полковник в сопровождении солдат приблизился к молодоженам, как к всадникам подскочил худой как щепка негр с деревянным подносом. Постоянно приплясывая, он стал кричать, явно призывая белых людей сделать жениху и невесте подарок.

  Безошибочно определив, кто среди подъехавших гостей старший, негр остановился перед Кюлюсом не переставая извиваться и перебирать ногами. Глядя на его необычные для глаза простого европейца пируэты, полковник усмехнулся и после короткого раздумья положил на поднос плоскую металлическую флягу, в которых офицеры обычно держали коньяк. Её стальные бока были покрыты замысловатой гравировкой и этот дар, вызвал гул одобрения среди туземцев.

  Теперь, следуя обычая, ответный дар должна была сделать невеста. Обычно это были шейные бусы или пояс, как правило, сделанные из мелких ракушек или разноцветных камней.

  Едва закутанная в материю девушка встала с циновки и медленной походкой направилась к полковнику, как по знаку распределителя негры запели новую песню. Притопывая ногой и раскачиваясь из стороны в сторону, они то и дело хлопали себя по бедру и вскидывали головы.

  Услышав её, один из погонщиков мулов сначала удивился, а затем стал опасливо вертеть головой и, увидев лейтенанта Бертрана, направился к нему.

 - Господин, это не свадебная песня – заговорил африканец на ломаном французском языке, ухватившись за стремя офицера.

 - Чего тебе надо? – с досадой бросил лейтенант, недовольный тем, что ему мешают смотреть свадебное действие. Все его внимание было приковано к невесте, что плавной походкой подплывала к полковнику, сцепив перед собой тонкие черные руки. Все остальное, включая лицо, было скрыто от взора зрителей.