Всех новых парней представляли командиру части, который задавал различные вопросы. Моего товарища Джо спросили:

— Откуда ты, рядовой?

Джо ответил:

— Из учебки, сэр!

— Это я знаю, но где ты, черт возьми, родился?

— Честно говоря, не знаю, сэр, я тогда был совсем маленьким.

Командир части пытался держать себя в руках и создать образ хорошего парня для своих новых подопечных. Он задал нашему скаузеру старый любимый вопрос:

— Почему ты пошел в армию, Джонс?

Он ожидал умного ответа, и совершенно растерялся, когда ливерпулец ответил:

— Мой брат пошел в парашютисты шесть месяцев назад и возненавидел их, а мне нравится то, что не нравится моему брату.

Мне было по душе такое подшучивание, и моя ухмылка становилась все шире и шире, что не осталось незамеченным главным сержант-майором, с которым мне предстояло встретиться в следующий раз.

На меня тогда он потратил целый день.

— Ты смеешь появляться на моем построении в штанах, которые не надел бы ни один уважающий себя бродяга! Носить берет, похожий на днище детской коляски, и находить это забавным! Твой ремень выглядит так, будто его отрыгнули обратно, и даже на глубоководном ныряльщике я видел ботинки получше! Этот свитер не надел бы даже самый неряшливый стивидор из Малакки, а твои гамаши…

И так далее, и так далее. Тогда я понял, что совершил серьезную ошибку, и возненавидел армию. Но что мне делать было дальше, ведь вернуться домой я не мог. С самого начала нам вдалбливали одну вещь: используй свою смекалку парашютиста. И мне, конечно, пришлось воспользоваться этим.

Следующие шесть месяцев моей службы оказались заполненными доставкой угля, опорожнением мусорных баков и чисткой котелков. По крайней мере, когда мы вывозили мусорные контейнеры, то отправлялись на свалку, где было приличное кафе. По счастливой случайности я разговорился там с солдатом, который находился в отпуске между боевыми командировками в Малайю. Он служил в Специальной Авиадесантной Службе, специальном подразделении, которое возродили в Малайе для проведения дальнего патрулирования в джунглях против коммунистических террористов, о которых Алан рассказывал мне несколькими месяцами ранее в таверне «Даунхэм». Этот парень по имени Арчи мог быть родственником Алана, поскольку он был одним из самых больших романтиков, которых я когда-либо встречал. Его истории были еще лучше, чем у Алана, и я подсел: САС была как раз для меня.

Я отправился на встречу с командиром части по собственной воле, и это имело бóльшее значение, нежели то, что меня для разнообразия гоняли по плацу. Я сказал ему, что хочу стать добровольцем в САС, и увидел, как на его лице отразилась радость. Это было настолько заразительно, что даже главный сержант-майор заулыбался. Позже он отвел меня в сторонку и четко сказал, что больше не желает меня видеть. Я ответил, что это чувство взаимно, на что он даже предложил мне помочь упаковать вещи. Так что, ухмыляясь от уха до уха, как собака с двумя членами,²⁸ я снова отправился в Брекон. Все это просто доказывает, что:

WHO DARES GRINS²⁹

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ОТБОР

Моя радость по поводу отъезда из Олдершота не знала границ. Я чувствовал себя как Джули Эндрюс, поющая «Холмы ожили от звуков музыки», когда они бежали из нацистской Германии.³⁰ Ехать мне пришлось в полном походном снаряжении, что было не очень удобно. Здесь было все, чем я владел или за что расписывался в ведомости; все мое мирское имущество, уложенное в различные подсумки, карманы и ранцы. Мое форменное пальто весило целую тонну, и было свернуто вокруг моего большого рюкзака. С него еще свисали пончо, противогаз и камуфляжная сеть. В маленьком рюкзаке была уложена одежда, а в боковых карманах — котелок, внутри которого лежали щетка для ботинок, комбинированный столовый набор (нож, вилка, ложка) и дощечка для полировки пуговиц. В подсумках для боеприпасов я носил запасные носки, нижнее белье и газету «Дейли Миррор». Когда я шел, все это скрипело, звенело и лязгало, порождая какофонию звуков, протестующих против подобной конфигурации. В моем вещмешке хранилось нательное белье и все мое боевое снаряжение, дополненное стальным шлемом. Весил мешок около 80 фунтов.³¹ Напоминая перегруженного тинкера,³² я начал свой путь в Деринг-Лэйнс в Бреконе, где проходил отборочный курс САС. Было субботнее утро, мой любимый день недели. Чего ожидать, никто не знал, поскольку сам Полк был окутан тайной, но ничего не могло быть хуже Олдершота, поэтому, с открытым сердцем, нагруженный вещмешком, поднятым на мой большой рюкзак, я шагал к новым горизонтам в унисон со звуками, которые издавало мое снаряжение. Старая добрая ухмылка вернулась.

На пути мне пришлось сделать пересадку с поезда на поезд в Кардиффе, пересекая платформы в потоке людей. Это был день, когда Англия играла с Уэльсом; и при каждом шаге вперед меня отбрасывало на два назад. Я боролся, думая, что все это — часть отборочного курса. Я знал, что должен пересесть на поезд на маленькой станции Талибонт, но мне не сказали, что платформа настолько коротка, что поначалу поезд останавливается, чтобы дать возможность сойти пассажирам передних двух вагонов, а затем протягивает вперед и высаживает пассажиров двух задних вагонов. Будучи хорошим солдатом, я ожидал нашего прибытия и напялил на себя все свои атрибуты. Когда поезд остановился, я открыл дверь и вышел. Это больше напоминало возвращение в парашютную школу: кроме пустого пространства, под ногами ничего не оказалось. К моменту удара о рельсы я находился в горизонтальном положении, и первоначальный удар, хотя и тяжелый, был немного поглощен моими подсумками. Но восемьдесят фунтов вещевого мешка, увенчанного сталью, настигли меня с безошибочной точностью, причинив все возможные повреждения и заставив мою голову еще глубже погрузиться в железнодорожную насыпь. Я лежал, оценивая свои повреждения, и думал о том, как же мне повезло, что я прошел парашютную подготовку. Такое падение гражданского человека могло и убить; к тому же старушки, которая помогла бы мне подняться, — по крайней мере, на этот раз — поблизости не оказалось. У меня вспухла губа, а поцарапанный нос приобрел оттенок под цвет моего берета.

В Брекон я приехал в строго подержанном виде, и меня встретил крепко сложенный парень в берете песочного цвета.

— Похоже, у тебя было интересное путешествие, приятель; забирайся в машину.

Он взял мой вещмешок и с легкостью закинул его на заднее сиденье «Лендровера». Я впервые сидел спереди в армейском автомобиле и впервые в «Лендровере». Это может показаться не очень значительным, но для меня лично это было знаменательное событие. Оно произвело на меня сильное впечатление: это было больше похоже на жест приветствия дома, чем на простое знакомство. Вот старый солдат, одетый в парку, называет меня приятелем. Такие ребята были редки, как куриные зубы. Ему было около тридцати, у него были большие усы, закрывавшие почти всю нижнюю часть лица, и он был обут в ботинки на резиновой подошве, за которые я бы отдал жизнь. Также он носил обмотки, которые аккуратно придерживали его форменные брюки оливкового цвета над ботинками, смазанных жиром, а не отполированными. Именно так я всегда представлял себе солдат. Первое впечатление очень важно, и я был по-настоящему впечатлен. Этот человек заставил меня почувствовать себя нужным, и я уважаю его по сей день. Меня разместили в крестообразной казарме вместе с тридцатью другими парнями; всего же на отборочном курсе было 120 человек.

В воскресенье мы первым делом отправились на пробежку, а остаток дня провели, получая снаряжение. Это был просто праздник какой-то, лучше, чем Рождество. Мне выдали непромокаемое пончо, которое действительно закрывало все тело. В Парашютном полку у нас была только противохимическая защитная накидка, которая едва прикрывала верхнюю половину тела. Следующим был спальный мешок, прозванный «зеленой личинкой»: лучше и быть не может — о ночах, когда я дрожал под легким одеялом на Солсберийской равнине, не хочется и вспоминать. Когда же мне выдали ветрозащитную куртку, я был близок к оргазму. Она была сделана из хлопка, и даже если вы промокали насквозь, она согревала вас примерно так же, как гидрокостюм в море. Пока вы двигались, ваше тело сохраняло вырабатываемое тепло, а ветрозащита предотвращала потерю тепла из-за ветра. Она быстро сохла — в отличие от десантной куртки Денисона,³³ которую мы носили в Парашютном полку, и которая при намокании только тяжелела и требовались недели, чтобы ее высушить. Следующим шел джерси крупной вязки. Это был плотный шерстяной свитер, усиленный на плечах и локтях. Теперь я был готов ко всему и жаждал отправиться в путь. Каждый получил призматический компас, но лишь не многие из нас знали, как им пользоваться — обычно они были только у офицеров. Все это снаряжение было уложено в альпинистский рюкзак с рамой. Конечно, сегодня есть рюкзаки и получше, но тогда это был просто топчик, предел мечтаний.

Вечером был проведен инструктаж, на котором объяснили, что от нас требуется, и я снова был впечатлен тем, как нас здесь собрали и как к нам обращались. Не было никаких криков, издевательств или оскорблений. Это было похоже на рай за закрытыми воротами; совершенно иная атмосфера по сравнению с Олдершотом. Я попал в отличную компанию парней из всех родов войск. Завести друзей было легко, поскольку все мы были любознательны и нуждались друг в друге, чтобы преодолеть трудности предстоящих недель. Вскоре обнаружилось, что, хотя все были выходцами из самых разных слоев общества, нас объединяло две общие черты — нам всем надоели наши собственные подразделения, и мы с нетерпением ждали настоящей солдатской службы.

Бóльшую часть отборочного курса составляли представители Парашютной бригады и пехотинцы, но также были представители большинства Корпусов.³⁴ Средний возраст, вероятно, составлял двадцать шесть лет; я же был еще свежим восемнадцатилетним юношей, но уже оснащенным для убийства. В ту же ночь начался дождь, не прекращавшийся на протяжении последующих двух недель.

Отбор был физически очень требовательным, и поначалу индивидуальным. Чтобы свести количество кандидатов числом свыше ста к более приемлемому для продолжения подготовки, нас подвергли длительным марш-броскам с тяжестями через Брекон Биконз. С каждым днем дистанция становилась все длиннее, а вес тяжелее, и вас поощряли идти как можно быстрее. У Клиффа Ричарда в то время была хитовая композиция, которая очень неуместно называлась «Путешествие налегке».³⁵ Ну что за слова: я могу съесть азбучный суп³⁶ и проблеваться лучше, чем эти певцы ртом. Ему есть за многое что ответить. Моя миссис его обожает, и, что удивительно, он моего возраста. Все дети спрашивают меня, почему мы не выглядим одинаково, говоря: «Он выглядит так молодо, а ты — так старо». Все, что я могу им ответить: «Просто он не женат на вашей матери».

Не было ни построений, ни ранних подъемов, только перекличка. Вам говорили, на каком грузовике вы едете, и какие карты требуются. Если вы не попадали на транспорт, считалось, что вы выбыли. Уйти с курса можно было в любое время: это был процесс самоотбора. Если вы не останавливались и укладывались в отведенное для каждого упражнения время, у вас был шанс пройти отборочный курс. Никто не знал допустимого времени, и это заставляло двигаться как можно быстрее. Но даже если вы приходили первыми, это еще не означало, что вы прошли.

Старт всегда был ранним, чаще всего около четырех часов утра. Первым, кого мы видели, был Скоуз, наш повар. Что за зрелище представало утром для утомленных глаз! Все кухни топились коксом, и его первой задачей было разжечь их, поэтому он всегда был с ног до головы покрыт сажей. Его халат был черным, а лицо постоянно закамуфлировано. Все, что он готовил, плавало в жире — как раз то, что нам было нужно, чтобы не замерзнуть. Вы могли взять столько яиц всмятку, сколько пожелаете, и столько бекона, сколько поместится на вашей тарелке. Лишь немногие не приходили на завтрак, предпочитая оставаться в постели, чтобы хоть немного поспать. Я ложился спать полностью одетым, и мне оставалось только встать и надеть ботинки, которые я не завязывал до тех пор, пока не оказывался в столовой. У Джеки была электробритва, которой пользовались шесть человек, и мы могли бриться во время еды.

Каждый день нам выдавали сухарную сумку с ланчем, который никогда не менялся. Одна консерва с колбасным фаршем, один сыр, один бутерброд с обычным маслом и одно вареное яйцо. Если нам нужно было оставаться снаружи дольше двенадцати часов, к нему прилагалась плитка шоколада. Этот ланч готовился нами по очереди вечером, заблаговременно, и искусство приготовления было развито до совершенства. Один человек, как азартный игрок на Миссисипи, раскладывал на столе хлеб; другой натирал маргарин, растопленный на плите; еще один клал фарш или сыр, а другой начинял их яйцом. Хотя они были не очень аппетитными, их с удовольствием поглощали, и никогда не было никаких жалоб. Чтобы подшутить над кем-нибудь, мы иногда выбрасывали фарш и сыр и клали картонный муляж, на котором маркером было написано «это сэндвич со стейком».

Наши инструкторы были великолепны. Они были очень опытными и давали отличные советы, хотя в то время это не всегда ценилось, поддерживали вас и подбадривали, когда это было необходимо. Никто не носил знаков различия, и представьте мое удивление, когда я обнаружил, что парень, который забирал меня с вокзала, был сержантом. Для того, чтобы представить это в перспективе, расскажу историю: когда моего приятеля взяли в парашютисты, мы отпраздновали это событие несколькими кружками пива и ввязались в большую драку в центре города. Утром главный сержант-майор набросился на Джо и сорвал с него нашивку, заявив, что он опозорил весь полк. Джо протестовал и заявлял о своей невиновности, объясняя, что драку затеяли какие-то «дерьмовые шляпы»,³⁷ оклеветавшие парашютистов. Сержант-майор остался невозмутим. «Меня расстраивает не драка, а то, что ты пьешь с рядовыми, и это я считаю презренным».