Так что, имея за плечами три победы, мы были полностью уверены в еще одной. Бег с бревном — самое сложное из всех физических упражнений на тренировках, и мы держались до последнего. Команды по двенадцать человек несли по пересеченной местности телеграфный столб на протяжении шести миль, которые перед финишем заканчивались подъемом на крутой холм. Каждый был прикреплен к столбу с помощью оттяжки — пеньковой веревки длиной десять футов и диаметром около одного дюйма с деревянной защелкой на одном конце. Секрет быстрого передвижения заключался в ритме и координации, а основным фактором скорости была частая смена позиций на бревне. Тяжелее всего приходится на обоих концах, так как именно там больше всего ощущается его вес. К середине дистанции нас осталось девять человек, но мы все еще держались далеко впереди. Казалось, финишная черта не наступит никогда, и я до сих пор пытаюсь восстановить дыхание.

По окончании 10-недельной начальной боевой подготовки два взвода были объединены в один. Из семидесяти с лишним новичков нас сократили до тридцати четырех. Следующим этапом обучения стало освоение парашютного дела. За это отвечали Королевские ВВС, и нас перевезли на авиабазу Абингтон. Здесь царила очень расслабленная атмосфера, и мы оказались словно в другом мире. В столовой лежали ножи и вилки, на столе стояло масло, а соус был в соответствующих емкостях. В буфете стоял даже музыкальный автомат. Я начал было думать, что мне следовало бы поступить на службу в Королевские военно-воздушные силы.

Жизнь здесь была хорошей. Нас разделили на группы и смешали с людьми из всех родов войск. В моей группе оказался морской пехотинец, такой же, как Алан. Он прыгал в Суэце, заколол штыком дюжину врагов, взорвал три моста и уничтожил два танка. В своей собственной смене в солдатском кафе он был легендой. Звали его Гарри, и он был призывником.

По сравнению с учебкой, подготовка здесь была легкой, но интересной. Обучение навыкам укладки парашютов, управлению куполом и отработка упражнений на самолете занимали весь день. Инструктаж был великолепным, проводился очень профессиональными инструкторами без издевательств и криков.

Нас разместили в нескольких милях от аэродрома, в местечке под названием Кулхэм, в казармах Ниссен. Видали они и лучшие времена и напомнили мне о доме. Приближалось Рождество, погода стояла морозной, и когда вы открывали дверь, внутрь врывался холод. В центре казармы стояла толстопузая печь, которую мы топили до краев и которой никогда не давали погаснуть. Каждую субботу утром проводилась проверка помещений, но по сравнению с казармами Мейда она была щадящей. Нельзя было слишком хорошо мыть окна, так как они были расшатаны и могли выпасть. Если проверка проходила удовлетворительно, мы могли уйти в увольнение на уикенд. В тот вечер пятницы мы уже почти навели порядок в бараке, предвкушая свободное время. Печь сильно дымила, и Гарри, который все знал, пытался ее наладить. Он стоял на бункере для угля и, склонившись над печкой, тянулся вверх, насколько мог, постукивая по дымоходу, который выходил через крышу; цепляясь за него рукой в перчатке, он орудовал кочергой, надеясь прочистить засор. Покинув сверкающее помещение, я вышел наружу, чтобы посмотреть, не мешает ли что-то дымоходу. Забравшись на крышу, я ухватился за дымовую трубу, хорошенько потряс ее и искренне удивился, что мне удалось ее поднять. И вот, поднимая и энергично тряся трубу, я выкладываюсь на полную; но представьте себе мое удивление, когда я перестал ее трясти и отпустил — вся труба исчезла под крышей. Не имея ничего, за что можно было бы ухватиться, я чуть не свалился, но теперь я умел делать десантные перекаты, и единственной моей заботой было «что случилось с дымоходом?». Когда я снова вошел в барак, то не мог поверить своим глазам: это определенно было не то безупречно чистое помещение, которое я покинул несколькими минутами ранее. Сквозь дым и копоть я слышал истерический смех и скорбные крики Гарри. Все смеялись до коликов, а наш товарищ исполнял какой-то ритуальный военный танец, держась за дымящийся живот и вопя во все горло. Очевидно, еще минуту назад Гарри неуверенно балансировал над печкой, стуча по трубе, когда она исчезла. Он упал на верхнюю плиту, которая от жара светилась вишнево-красным цветом, и заклеймил себя именем ее производителя через весь живот. Едва он успел прийти в себя, как снова появилась большая секция падающего дымохода и, ударив его по голове вместе с извержением сажи, заставила снова вернуться на плиту. Уборка беспорядка заняла несколько часов, но мы не переставали смеяться. Гарри оказался в центре внимания, на все время курса получив прозвище «Копченый». Кто-то из шотландцев добавил: «Готовишься к ночи Бернса,²¹ Гарри?». Я же проникся этой армейской забавой.

Прыгать с парашютом было страшно, но лично я больше боялся отказаться прыгать перед лицом своих товарищей, чем выпрыгнуть из люка. Выбор между уходом в отказ перед инструкторами и прыжком был прост: когда они говорили: «Пошёл!», — ты прыгал. Всех нас объединяло только одно — страх. Девиз парашютной школы гласил: «Знания развеивают страх», так что я, должно быть, был очень тупым, потому что мне было страшно. Первый прыжок никогда не забывается, но именно второй запоминается больше всего. В первый раз тебя предупреждают обо всех опасностях, но ты не веришь, что находишься на высоте 800 футов в воздухе, болтаясь под воздушным шаром, и многие вещи остаются незамеченными. Но во время второго прыжка вы ничего не упускаете из виду и осознаете все происходящее. Вы также уже знаете, чего можно ожидать. Этот прыжок совершается через отверстие в клетке, подвешенной под воздушным шаром, с высоты 800 футов.²² Еще шесть прыжков с самолета завершили наш курс парашютной подготовки, и через четыре недели мы получили свои крылышки.

Хотя тогда я этого не знал, мне предстояло совершить еще множество прыжков, и даже сделать это своим хобби и платить за привилегию. Мне также довелось олицетворять всю армию.

СЛОВА МУДРОСТИ

Страх — лучшее слабительное, известное человеку.

Ничто так не пугает, как страх.

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Динамщица: влажная неуверенная отлынивающая киска.²³

Солдатское кафе: никаких устремлений, весь интерес — чисто потрахаться.²⁴

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ

Я встретил одну девушку в солдатском кафе; с ней была собака.

Насморк, выбитые зубы, порванное ухо: собака тоже была грубой.

ПИЩА ДЛЯ УМА

Стоя в блестящем виде и в красном берете на построении, я выглядел как лебедь Вестас.²⁵

Мы вернулись в старый добрый Олдершот для продолжения подготовки — место, где можно было покрасоваться перед новобранцами нового набора, демонстрируя свои десантные крылышки. Но вскоре нас вернули с небес на землю, когда начались тренировки, которые стали еще более интенсивными, чем раньше. Теперь нам предстояло соответствовать грозной репутации Парашютного полка. Мы должны были совершать марш-броски дальше, бегать быстрее и выглядеть смышленее всех остальных солдат на земле. В этом нам помогал чванливый толстый коротышка, на которого мы не смели даже глянуть и избегали любой ценой. Некоторые говорили, что его скелет сделан из титана, а в крови содержится криптонит,²⁶ — я же полагал, что он просто большой толстый невежественный долбоёб. Это был наш полковой сержант-майор. В его обязанности входило следить за тем, чтобы мы соответствовали требованиям торжественного парада. Репетиции торжественного выноса знамени были похожи на прогулку в парке; каждый день мы маршировали с примкнутыми штыками в быстром и медленном темпе, в дневное и ночное время. Время от времени на плацу появлялся сержант-майор и начинал свой урок. Он произносил команду и тут же на одном дыхании кричал:

— Отставить!

После этого он сообщал сержанту:

— Возьми имя у того человека.

— Понял, сэр, — отвечал сержант.

— Не этого, а того, что сзади!

— И его тоже, сэр, — неизменно отвечал сержант.

Провинившихся отправляли на гауптвахту, где они проводили несколько часов, подвергаясь наездам со стороны военной полиции. Это был его безотказный способ привлечь всеобщее внимание.

На генеральной репетиции сержант-майор проверял нас с микроскопической тщательностью. Я же все еще находился под влиянием культуры стиляг, и мои брюки оказались ушитыми. Когда их выдали, брюки распускались через пару шагов, после чего закручивались вокруг моих ног, как спинакеры на парусной яхте. Думаю, портниха отрезала от них несколько ярдов лишнего материала, но это не произвело впечатления на старого ворчуна, которому явно грозила смерть от инфаркта. Вены у него на висках вздулись, как извивающиеся угри на рыбном прилавке.

— Уберите его с глаз моих, — прорычал он, и беднягу Лофти отправили в камеру предварительного заключения. У сержант-майора явно не было чувства стиля, и я снова оказался рядом со своим старым приятелем Кримпи. Думаю, со времени нашей последней встречи он стал несколько мягче; все-таки его геморроидальные шишечки взяли свое.

Парад прошел без сучка и задоринки, и мои родители, которые присутствовали на нем, были под большим впечатлением. Мой отец был на седьмом небе от счастья, и теперь я стал его героем. Моя мама, увидев группу новобранцев, возвращавшихся с пробежки, покрытых грязью, пустила слезу. Ей захотелось забрать их всех домой и накормить.

Я забыл упомянуть, что мой приятель Дейзи, армейский чудила, поступил в армию через две недели после меня. Он продержался там всего три недели, прежде чем его выгнали. У него не было координации, и маршировал он, выбрасывая вперед левую руку одновременно с левой ногой, что больше напоминало сценку из шоу Бенни Хилла.

Перед отправкой на новое место службы нам предоставили две недели отпуска, поэтому, надев свою лучшую парадную форму с недавно пришитыми крылышками, я уверенно направился в Даунхэм. Мои ботинки были как зеркало, и здесь стоит упомянуть о том, сколько времени ушло на то, чтобы довести их до такого состояния. Каждый день, с тех пор как мне их выдали, не менее часа уходило на то, чтобы выровнять их, и отполировать, а затем нанести слой ваксы, втирая ее круговыми движениями, из-за чего мы называли этот гуталин баночкой с маленькими кружочками. Его втирали указательным пальцем, а затем влажной тряпкой снимали излишек и полировали снова: вот это и есть настоящее поддержание уставного порядка. Но как ты ни старайся, один ботинок всегда получался лучше другого, они никогда не были одинаковыми. С металлическими набойками на пятке и носке и тринадцатью гвоздями на каждом, они весили несколько фунтов. Они были моей гордостью и радостью, но также стали причиной острой неловкости.

По дороге домой я на цыпочках спускался по эскалатору на станцию метро, забитую пассажирами, и в следующую минуту оказался внизу, лежа на станции, обмотавшись вокруг рекламного плаката: безболезненный способ удаления лишних волос. Мои ботинки заскользили, и я опередил всех. Чтобы дополнительно насыпать соль на рану, подняться мне помогла старушка лет восьмидесяти. Не думаю, что Алан когда-либо сталкивался с подобной проблемой.

Дома все изменилось к лучшему: теперь я был героем. Мама обращалась со мной как с воином-победителем, а ужины становились все обильнее и обильнее. Мой отец даже отделил зерна от плевел, и я слышал, как рассказывал своему приятелю, что я больше не фаворит на скачках, а уже отправился на запад.²⁷

Еще один смелый поступок, который не удался из-за моих ботинок, — это когда я спрыгнул с автобуса, ехавшего на большой скорости. Автобусный маршрут проходил мимо нашего поворота, его автобусные остановки находились в 300 ярдах в обе стороны. У вас был выбор: выйти на первой, или рискнуть и спрыгнуть, не доезжая до следующей, если условия были подходящими. Ну или, как и все остальные, выходить, когда автобус остановится. В своем стремлении выделиться, мы всегда старались экономить на ходьбе, а теперь, когда я стал десантником, скоростные автобусы были мне не страшны. Так что теперь, в соответствии со своими навыками, нужно было пораньше спуститься вниз по ступенькам и оценить скорость, когда автобус проезжал мимо нашего поворота. Если она была подходящей, то, присев как можно ниже у заднего края платформы и держась за поручень, можно было выпрыгнуть, и если ноги передвигались достаточно быстро, то проблем не возникало. Обычно, если автобус приходил вовремя, скорость была приемлемой, и прыжки были привычным делом. Однако тем вечером автобус мало того, что опоздал, так еще и пошел дождь. Я спустился вниз по ступенькам, показывая, что буду выходить на остановке, но не мог не заметить, как пристально смотрит на меня кондукторша. Она посмотрела на меня, выглянула наружу, потом снова на меня, ее взгляд остановился сначала на моем красном берете, потом на крылышках. Она не произнесла ни слова, но выражение ее лица говорило само за себя. Я прыгнул!!!

Помню, как увидел искры, и, хотя мои ноги делали 20 миль в час, скорость тела приближалась к 30 милям в час.

Вернувшись в Олдершот, я получил назначение в штаб бригады. «Вот где начинается солдатская жизнь», — подумал я. Первой моей ошибкой было спросить у старослужащего, как обстоят дела, и он рассказал мне, как хорошо во взводе охраны. «Не надо заправлять койку, и никто не проверяет тебя на построении», — лицемерно рассказывал он. Моя вторая ошибка заключалась в том, что я ему поверил.

Строевой смотр оказался более сложным, чем открытие парламента, а проверка сержант-майора превосходила все, что я испытал за свою короткую армейскую карьеру. Меня проверяли на наличие грязи на берете, латуни, обмундировании и ботинках. Когда главный сержант-майор рычал, с деревьев облетали листья; он был просто огромным, самым крупным из всего, что я видел без колес. Судьба моя была предрешена; я должен был явиться к нему позже. Нас отправили охранять территорию, а он пошел осматривать расположение. Услышав через несколько минут мучительный крик, я понял, что он добрался до моей койки.