Суд над участниками драки в Германии так и не состоялся, поскольку все улики были утеряны. У эскадрона «B» был один из лучших адвокатов, который проконсультировал Лена и вытащил его из этой передряги. Я испытываю огромное восхищение перед парнями из ТА: они делают отличную работу. Многие из них прибыли потом на отбор и в итоге вступили в Полк.
Отбор мы начинали примерно со ста двадцатью людьми из всех родов войск, а позже — из всех видов Вооруженных сил. По истечении пяти месяцев нам везло, если из них оставалось двенадцать.
Проводить перекличку на каждом построении было огромной работой, поэтому я говорил:
— Обойдемся без званий, просто отвечайте на свое имя. Смит, Браун, Джонс.
И всегда находился кто-то, кто переспрашивал:
— Вы имеете в виду капитана Брауна?
Я отвечал:
— Если тебя зовут Браун, то отвечай, глупый мальчик.
Этого было достаточно, чтобы рассмешить менее стойких: они быстро учились или просто уходили.
При поверке личного состава я не мог удержаться от необычных шуток, поскольку это помогало хорошо начать день. Например, «Бейкуэлл, ты большой придурок», «Джейкобс, ты, наверное, сумасшедший», «Бейкер, включи свои мозги».
В отношении процесса отбора написано много ерунды, и все это пишут те, кто провалился. Просто им нужно оправдаться, почему они не прошли, потому и преувеличивают расстояния и вес, который нужно нести. Слухи ширятся, хотя на самом деле все очень просто: делай все, что можешь, и не сдавайся. Если ты будешь так поступать, ты пройдешь.
Моим начальником был Олли, и во время контрольной недели мы дежурили на некоторых контрольных пунктах; вместе отправлялись из Стори Армз, чтобы подняться на Пен-И-Ван, где можно было следить за выполнением упражнения. Я как раз установил на вершине палатку, вскипятил воду и включил радио, как до меня зигзагом добрался Олли, неся газеты.
К нам прислали нового медика, и я попросил его принести пять газет. Когда он их доставил, я не поверил своим глазам: у него было три экземпляра «Дейли Миррор» и два экземпляра газеты «Сан». Наверно, он думал, что я собираюсь раздать их курсантам. Ему нужно было столько всему научиться — я не хотел давать им даже есть, не говоря уже о чтении. На следующий день он принес мне пять разных газет, как я и просил, и я обрадовался, что там нет дубликатов. Засев за чтение на одиноком контрольном пункте, где время тянулось очень медленно, я обнаружил, что новости кажутся мне знакомыми — я все время думал, что уже где-то слышал об этом. До меня дошло только тогда, когда я обнаружил, что кроссворд легко разгадывается — это были старые газеты. Когда я проверил даты, оказалось, что он принес экземпляры за прошлую неделю.
Я люблю смеяться и восхищаюсь людьми, обладающими чувством юмора. В отместку я сказал медику, что перепутать даты действительно очень легко, о чем он вскоре убедился, когда подал рапорт на отпуск.
— Извини, Хайпо, но согласно датам в твоих отпускных документах, ты опоздал на неделю.
Первые две недели уходили на то, чтобы привести новобранцев в форму и научить их читать карты. Их вкратце знакомили с окрестностями Брекон-Биконз и они быстро понимали, что от них требуется.
Затем была контрольная неделя, в течение которой они должны были выполнить различные упражнения в течение определенного времени. Именно тогда мы начали их отсеивать, и к концу недели их число сокращалось до более управляемого. До этого момента любой мог добровольно отказаться от участия в отборе, что многие и сделали, но теперь их приходилось отправлять в части своим решением (осуществлять ВВЧ), или, как ласково называли этот процесс, «отправлять на третью платформу».
Видеть ребят на финише марша на выносливость было чем-то особенным. После двадцати часов марша на полной скорости по горной местности с тяжелым рюкзаком: это остается с тобой навсегда. Участники настолько измотаны, что помнят только фрагменты последних этапов. Лучшая цитата, которую я об этом слышал, принадлежит Баки, первому американцу, прошедшему отбор:
— Лофти, я чувствую, что меня прожевала коза и выплюнула с обрыва.
Особое внимание уделялось офицерам. Они должны были пройти офицерскую неделю, которая была очень сложной как в физическом, так и в психологическом плане. Одно из упражнений включало в себя плавание по реке Уай, вода в которой была холодной всегда, особенно зимой. Я выступал в роли посредника, который направлял кандидатов к красной лампе, находившейся на противоположном берегу реки. Доложился молодой Руперт, и я указал ему на лампу. Поначалу направившись в нужном направлении, он вернулся через две минуты, сказав:
— Мне нужно переплыть реку?
Я ответил:
— Да, если только вы не можете по ней ходить.
Затем я стал свидетелем чего-то, чего никогда раньше не видел. Он снял всю одежду, сложил и завязал ее в брюках. Стояла морозная ночь, и когда он наклонился, чтобы связать свой багаж, клянусь, было слышно, как ветер, обдувая его спину, издает глубокий гул — звук, очень похожий на тот, который возникает, когда дуешь на горлышко пивной бутылки. На мне была парка, и все равно я чувствовал холод, поэтому понимал, как он себя чувствовал. Я еще подумал: «Здесь я узнаю что-то новое», — мне никогда не доводилось видеть плавучего средства, сделанного из обычной, неводонепроницаемой одежды.
Он глубоко вздохнул, вошел в воду и сразу же был унесен течением. Было слышно, как он стучал зубами и тяжело дышал, пока не исчез в темноте. Из-за груды одежды он не мог нормально плыть и его снесло под страховочную веревку. Спасательная лодка, которая стояла наготове, не смогла до него добраться, потому что веревка зацепилась за винт, и бедный старина Руперт был унесен далеко, прежде чем смог выбраться на сушу. К сожалению, его одежда так и не вернулась. В конце концов его нашли в телефонной будке, где он пытался обнимать лампочку, прикрывая свое смущение «Желтыми страницами».203
Иногда между офицерской неделей и контрольной неделей был перерыв, поэтому я занимал их чем-нибудь и помогал им подготовиться к контрольной неделе. Они собирались в моем кабинете для инструктажа, и я начинал:
— Так, так, интересно, чем мы можем заняться до обеда.
Нашим каптерщиком был Драг, который к тому времени уже демобилизовался, но по-прежнему оставался превосходным бегуном на длинные дистанции. Во время инструктажа он небрежно прогуливался мимо двери в спецовке и спортивных штанах. Я продолжал:
— Мистер Роуботтом, вы чем-нибудь сейчас заняты?
Конечно, все было оговорено заранее, и Драг отвечал, что просто ждет, когда привезут новые мишени. Потом я спрашивал его, не хочет ли он взять офицеров на пробежку. Мой товарищ снимал куртку и отвечал:
— Хорошо, только если это короткая пробежка через холм, — и брал с собой озадаченных Рупертов на то, что они считали плевым делом. Когда офицеры возвращались, они находились в состоянии изнеможения, передвигаясь на ногах, шатавшихся как у новорожденного Бэмби.204 Это установило стандарт. Если уж каптерщик был в такой хорошей форме, то какими были парни в эскадроне?
Также мы играли в спортзале в игру, похожую на баскетбол, но все были в боксерских перчатках весом 18 унций.205 Идея заключалась в том, чтобы забросить мяч в ворота соперника. Я выбрал команды и провел инструктаж. Там был один высокомерный офицер-гвардеец, которого нужно было слегка приструнить, поэтому я объявил:
— Правила просты: их нет. Единственное, что нельзя бегать с мячом, и если он у вас, вас ударят, все поняли?
Все стояли в плотном полукруге с кулаками наготове, и Руперт саркастически ответил:
— Даже мой крошечный мозг может это понять.
После его слов я бросил ему мяч, и как только он его принял, начался ад: парням не нужно было повторять приглашение дважды, все начали драться. Понял он или нет, ущерб был нанесен. Ему задали хорошую трепку; в спортзале нет места высокомерию.
Далее мы пересекли реку, несмотря на погоду. Часто на зимнем отборочном курсе на земле лежал снег. Ребята раздевались, складывали все свое снаряжение в пластиковый пакет и, используя его в качестве плавательного средства, переплывали реку.
Как только они выходили из воды, они обсушивались и одевались, а затем я давал каждому по глотку рома. Все происходило на берегу реки, где на сочных, травянистых лугах паслись коровы. Чтобы разгонять кровообращение и восстановить тепло в замерзших телах, мы играли в «Убийственный мяч». Две команды, которые я выбирал, становились друг напротив друга на расстоянии ста метров, и когда я давал сигнал свистком, они бросались к месту, где я заранее ставил медболл. Цель состояла в том, чтобы поднять мяч и любым способом перебросить его через линию ворот противника. Свои часы и ценные вещи они отдавали мне на хранение, но это было не очень разумно, потому что, когда раздавался свисток, они неизменно бросали мяч и нападали на меня. Пленных не брали: это была тотальная агрессия, и иногда игра длилась по тридцать минут и более. После игры все были измотаны, но очень согреты. Однажды я оказался погребен под грудой борющихся тел, все глубже и глубже погружаясь в мягкую землю, пропитанную коровьим навозом. Случайным коленом мне выбили пломбу, и когда я наконец смог встать на ноги, я был с головы до ног покрыт грязью и навозом.
Зуб разболелся, поэтому пришлось отправляться к стоматологу. Администраторша, которую я хорошо знал, была удивлена моим внешним видом, и позвала врача, который оказался женщиной, начавшей свой первый день работы в лагере. Я просто застыл на месте, глядя на нее — она была молода, красива, у нее были красивые волосы и макияж, она носила чулки с швом. Посмотрев на меня, женщина сказала, что знает, о чем я думаю. Не уверен, что она это знала, иначе она бы меня сразу выгнала. Зубной врач, которого она заменила, был ссохшимся стариком, который служил еще в Крыму,206 и по сравнению с ним это было большое улучшение. Стоматолог сказала что-то вроде: «Да, я женщина, но я также зубной врач» — и когда я, наконец, обрел свой голос, то пробормотал что-то о женщинах-водителях и извинился за свое состояние, сказав, что вернусь после того, как приведу себя в порядок. Она не согласилась, сказав, что с этим все нормально, так что с дыханием, отдающим ромом, телом, покрытым грязью, и ботинками, заляпанными коровьим навозом, я сидел в кресле, стараясь выглядеть расслабленным. Крупный зуб раскололся в месте пломбы, и женщина-стоматолог сказала, что «просто вытащит его». Мои зубы не вытаскиваются легко, и два часа спустя она все еще возилась с упрямым коренным зубом. Начала врач с небольшого спрея, который она впрыснула мне в рот, чтобы обезболить десну перед предстоящей инъекцией, напевая успокаивающую мелодию; меня же поразило, насколько аккуратно она была накрашена и как красиво выглядели ее волосы. Начала она очень уверенно, но когда дела пошли не так, как надо, женщина быстро сдалась — песня прекратилась, и начались стоны. Зуб рассыпался, и ей пришлось выковыривать корни; щипцы соскочили с зуба и сделали скол на еще одном зубе над ним. У меня оказалась разорвана сторона рта, на языке остался след, и когда я посмотрел на нее, она выглядела так же, как я, когда только пришел — бóльшая часть ее макияжа исчезла, а то немногое, что осталось, растеклось и размазалось; волосы были взъерошены, а швы на ее приспущенных чулках обернулись вокруг ног, свисая, как у Норы Бэтти.207 Я был очень рад выбраться из кресла, и когда она отдышалась, то сказала, что позвонит мне, чтобы назначить еще один прием, чтобы убедиться, что все в порядке.
Вернувшись в офис, я сказал Пэдди, своему новому клерку, что если стоматолог позвонит мне, пусть придумает какое-то оправдание и ответит, что меня нет. Это имело потом довольно серьезные последствия.
Три недели спустя я проходил мимо квартирмейстерской части, когда из-за угла вышла врач. Она посмотрела на меня, побледнела как полотно и схватилась за поручень, чтобы не упасть, и произнесла:
— Я думала, вы умерли.
Будучи ошеломленным и обеспокоенным ее состоянием, так как она была на грани обморока, я попытался сострить:
— Я знаю, что вы пыталась меня убить, но я выжил, — и помог ей встать. Она сообщила, что позвонила в офис, чтобы узнать, где я, и спросила клерка:
— Где Лофти?
Пэдди, будучи талантливым клерком, выполнил мою просьбу и дал превосходный ответ:
— Он скончался.
Этот случай совпал с гибелью двадцати наших парней на Фолклендских островах, один из которых тоже звался Лофти, поэтому она подумала, что увидела призрак.
*****
После этапа выживания курсанты отправлялись в Белиз для прохождения обучения в джунглях. Белиз раньше назывался Британским Гондурасом, и там жили все известные человечеству болезни — насекомые, микробы и бактерии, которые только и ждали нашего прибытия, чтобы укусить нас, заразить или отложить в нас яйца.
Каждому человеку делали прививку от гепатита B, которая была весьма болезненной. Ее нам ставил Хайпо иглой большого диаметра. Он пытался нас развеселить, чтобы мы не думали о предстоящей боли — когда он был готов сделать укол, то говорил:
— Скажите «аааа».
Если его спрашивали, почему, он отвечал, что у него только что умерла собака. В комнате для инъекций была раковина с длинными кранами, и лучшее положение было склониться над ней и схватиться за краны. Несколько раз посетители случайно открывали их во время укола, и горячая вода брызгала в лицо, вызывая выскальзывание иглы. Это означало еще один укол, хотя одного было достаточно. О Хайпо мы думали тоже самое.
С собой мы прихватили специалиста-миколога, чтобы изучить микробов и попытаться разработать репеллент. Распространенным заболеванием был лейшманиоз, и лечение от него было хуже, чем само заболевание.208 Сначала применяли лучевую терапию, но потом обнаружили, что наиболее распространенный штамм является самоподавляющим и не требует таких радикальных мер. Но произошло это после того, как многие люди без необходимости страдали и теряли волосы. Взять с собой Багси было идеальным решением, — мало того, что он играл на гитаре, так я, кроме того, поручил ему провести лекцию по насекомым во время курса выживания.