Я позвал своего товарища, и нам удалось закрыть дверь клетки, заставив собаку отпустить хозяина. Коп пришел в себя и, прежде чем я отвез его в больницу, устроил пёселю хорошую взбучку. Это напомнило мне о правиле: никогда не кусай руку, которая тебя кормит.
Морской пехотинец, спасаясь от преследующей его собаки, прыгнул в реку. Собака не торопилась уходить, следуя за солдатом по течению, рыская вдоль берега. Накладки на его руке намокли, становились все тяжелее и тяжелее, и в конце концов он был вынужден выбраться из воды. За лишнюю работу собака цапнула его за ягодицы, а затем, как обычно, закрепилась на руке. От этих хитрых клыков не было спасения.
В крайнюю неделю курса все курсанты хватались и помещались в центр для допросов, где их изолировали и держали в напряженных позах. Я должен был следить за тем, чтобы никто не перебарщивал, поскольку солдаты склонны становиться садистами и переходят грань между издевательствами над пленными и откровенными пытками. После длительного периода размягчения каждый курсант подвергался допросу. Дознаватели были мерзкими, отвратительными ублюдками, которые сравнивали записи о том, как они издевались, оскорбляли и запугивали заключенных; люди, которых мы презирали. Что заставляет человека хотеть быть дознавателем? Это что-то вроде того, как кто-то хочет быть политиком? Полагаю, что кому-то нужно этим заниматься. Я не упомянул, что годом ранее мне довелось пройти курс проведения тактических допросов и получить оценку «отлично».
Дознаватели могли сделать вывод, что ты гомик, твоя мать — шлюха, а твоя девушка или жена — проститутка. В общем, обычная ночная беседа в таверне. Я всегда помнил, как меня впервые поймали на учениях и допросили. Дело было в Дании перед Рождеством, стоял холод, и было очень приятно, когда меня повели на допрос, так как он проходил в помещении, и это помогало скоротать время. Вы могли назвать только свой личный номер, звание и имя, а на любые другие вопросы должны были отвечать: «Я не могу ответить на этот вопрос, сэр».
Нельзя было просто отвечать «да» или «нет», потому что во время учебного процесса этого было достаточно, чтобы провалить курс. Тридцать шесть часов, из которых на допросе можно было провести двадцать четыре, — это было очень долго, а вы же знаете, как тянется время, когда вы получаете удовольствие. Впервые в жизни я заснул стоя, упав на витки колючей проволоки, и лежал так, пока охранники снова не подняли меня в вертикальное положение. В конце концов, им пришлось пристегнуть меня наручниками к трубе с горячей водой, что было похоже на рай с закрытыми воротами.
Моего приятеля поймали, и при обыске выяснилось, что на нем одето трико. Обычная практика, так как они согревали ноги, но у Будды колготки оказались цветастые, и дознаватель стал развлекаться тем, что выставлял его красоваться на стол.
Каждый раз, когда мы проводили допрос, на нем должен был присутствовать штатный психолог. На курсах, проводимых под эгидой НАТО, присутствовал главный психолог сухопутных войск. Если этот человек был в здравом уме, то я с радостью могу заявить, что я псих. Он был настолько своеобразен и непредсказуем, что заставлял всех быть на взводе. Прибывая на инструктаж, он поначалу тепло представлялся всем присутствующим, а затем, на следующем выдохе, просил всех убраться и оставить его в покое. Он напоминал сэндвич, не подходящий к пикнику,172 и определенно был кандидатом на веселую ферму.173 Иногда появлялись другие психологи, и, когда они приветствовали друг друга, один говорил другому: «Ну ты то в порядке, а я?».
Флотские летчики ненавидели этот курс и всячески старались его избежать. Но это была часть их подготовки, и они не могли считаться строевыми летчиками, не пройдя его. Обучение этих парней стоило миллионы, и они знали, что их не уволят, если их поймают на шулерстве, поэтому использовали всевозможные уловки. Через своих знакомых, которые летали в составе отряда «охотников», моряки выясняли, где будут проходить финальные учения, после чего заранее бронировали номер в отеле в этом районе или просили своих подружек подобрать их на заранее оговоренном контрольном пункте. Мы же проявляли мудрость и мешали им, когда это было возможно. Дело дошло до того, что их начальник приехал посмотреть, почему так много его подчиненных проваливают курс, и моим долгом было сопровождать его и ввести в курс дела. Курс вел мой старый приятель Долли, который попросил меня устроить для начальника специальное показное занятие. В лесу у замка Истнор один из парней по имени Джордж, одетый в кроличьи шкуры, сидел перед своим укрытием и грыз кость. Еще Долли попросил меня найти растение с красными ягодами и пересадить его рядом с укрытием, чтобы мы могли спрятать под ним бутылку красного вина; таким образом, когда я буду кормить начальника разнообразной пищей для выживания, он сможет сделать глоток вина. Позже он заменил это растение на другое, с белыми ягодами, чтобы мы могли «производить» белое вино. Мне уже надоели все эти перемены, поэтому, когда он спросил меня, знаю ли я, как выглядит можжевельник, мне пришлось ему ответить, чтобы он оставил это на мое попечение, и я подготовлю гостя по-своему. Его мысль была ясна: можжевельник используется при производстве джина. На показное занятие в лагерь начальник прибыл со своей свитой и в сопровождении Долли. Мы развели хороший костер, и когда они появились, мы с Джорджем встали по стойке смирно, дунули в боцманскую трубку, а затем я потянул за паракорд, и с ветвей нависающего дерева спустилась бутылка рома с большой запиской, на которой было написано: «Привет, моряк!». Долли чуть удар не хватил, но адмиралу это понравилось. После этого я уселся за стол и стал поедать ежей, лягушек и грибы.
Флотский начальник хотел принять участие в допросе, чтобы узнать, по какой причине многие из его людей проваливают этот этап курса. С ним обращались как со всеми остальными, но он продолжал звать посредника. Потеряв всякий счет времени, у него начались галлюцинации, и каждый раз, когда он жаловался посреднику, то говорил о том, как долго ему осталось держаться и как плохо с ним обращаются. На самом деле его оставили стоять в карцере лицом к стене с поднятыми руками менее чем на два часа. С дознавателем он провел лишь короткую беседу, прежде чем потребовал, чтобы его отпустили, и на допросе рассказывал всякие небылицы вроде: «Я не знаю, как вы замените мне ногти, которые вы вырвали, или зубы, которые вы удалили». Все это происходило у него в голове, но на самом деле он пробыл в центре менее трех часов. Вот почему мы должны были приглашать психологов для работы с такими «заключенными»: он был классическим случаем, который они могли легко диагностировать и лечить — как и в случае с человеком, на котором нет ничего, кроме штанов из пищевой пленки, когда специалист может однозначно заявить: «Я точно вижу, что ты псих».
*****
Мое последнее назначение в учебное крыло случилось несколько лет спустя в качестве сержант-майора, ответственного за отборочный курс, но перед этим сложилось одно стечение обстоятельств. Помните, что ранняя пташка ловит червяка, сыр в мышеловке достается второй мышке, а в покере иногда выигрывает тот, у кого самая низкая раздача:
TWO PAIRS WINS174
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
НЕБОЛЬШАЯ ЗАМИНКА
В возрасте тридцати трех лет я получил звание уоррент-офицера 2-го класса, и это означало, что понизить меня в звании мог только военный трибунал. Однако моему фельдмаршальскому жезлу предстояло быть сломанным, а его осколки будут вставлены в кое-какое деликатное место.
Я принял эскадрон «B» и работал с его командиром, кличка у которого была «Герцог», и который был великолепным человеком. Он был очень популярен среди личного состава, но не так популярен среди начальства, которое, по правде говоря, немного завидовало его отношениям с людьми. Обладавший спокойным характером, он в перерывах между операциями сидел в своем кабинете, заполняя листки футбольного тотализатора, в то время как я находился в соседнем помещении эскадрона с двигателем на столе, притирая клапана. Я купил раллийный автомобиль и полюбил ралли; это был «Лотус Кортина», и я ремонтировал его двигатель. Когда офицер приходил ко мне в кабинет и просил документы, то пока я ее искал, он работал с притирочной пастой.
Эскадрон под командованием «Герцога» начинал кампанию в Дофаре, он понял, какие огромные усилия приложили ребята, и относился к ним действительно как к людям. Он не устраивал ненужных строевых смотров, давая ребятам возможность отдохнуть. Помню, как впервые встретил «Герцога», когда эскадрон «B» заканчивали свою боевую командировку на «Шторм» и передавал дела эскадрону «A». Он вывел всех своих людей с холмов и заявил:
— С моих людей хватит, они больше не пойдут.
Поразмыслив об этом, я понял, что менее храбрый человек отправил бы своих людей в бой. Нужно было быть очень храбрым человеком, чтобы принять такое решение, и люди оценили это по достоинству. Я восхищался «Герцогом», и мы прекрасно ладили: моральный дух эскадрона был просто потрясающим.
Во время операции «Шторм» мы уже заканчивали четырехмесячную командировку, когда произошел инцидент на Мирбате. Тот случай хорошо задокументирован как одно из самых крупных сражений, в которых участвовала САС. В пять утра «Герцог» сказал мне, чтобы я как можно быстрее доставил его в аэропорт — маршрут, по которому я гонял каждый день, отрабатывая раллийные приемы. Там была одна контрольная точка, которая работала как «змейка», и которую я мог пройти почти на полной скорости. В то утро я преуспел, и когда мы приехали в аэропорт, «Герцог» сказал мне:
— Однажды, на одном из этих автомобилей, ты угробишь себя.
Он имел в виду именно «Лендровер», но ирония судьбы заключается в том, что несколько месяцев спустя именно в такой машине «Герцог» погиб во Франции, когда он был заместителем командира Полка.
Сражением он руководил из аэропорта, умело управляя войсками, координируя действия самолетов и все воздушные переброски.
Во время этого боевого похода мы понесли много потерь, и самой популярной фразой среди бойцов было «успеть вовремя».175 В Херефорде у нас стоит башня с часами, на которой написано имя каждого погибшего, и никто не хотел видеть там свое имя, отсюда и пошла эта фраза.
Когда «Герцог» был заместителем командира, он вызвал меня в свой кабинет, где поручил сформировать группу по борьбе с угонами самолетов. Половина эскадрона была задействована в тренировках, так что теперь у меня появилась работа для оставшейся части подразделения. Это была первоклассная работа, от которой я получал огромное удовольствие; так появилась команда, которой предстояло вывести САС в центр внимания и в одночасье стать всемирно известной. Я имею в виду инцидент со спасением заложников на Принсес-Гейт.176 По всему миру мне встречались люди, которые утверждали, что были участниками этой операции. Число тех, кто рассказывал мне, что находились в тот момент на балконе посольства, настолько велико, что балкон должен был быть таким же большим, как сцена в Сиднейском оперном театре.
Но гармонии и боевому духу в эскадроне предстояло быть разрушенными. Пришел новый парень, у которого среди миллиона мелких было два крупных недостатка. Он был достаточно невежественным, чтобы считать, будто знает систему, и достаточно высокомерным, чтобы хотеть ее изменить. Думаю, ему, должно быть, пересадили чью-то личность, — он не нравился никому. Прекрасный парень! Когда я потерял самообладание, мы рассорились, а вместе с этим и накрылся шанс получить фельдмаршальский жезл.
Я не был идеалом и ступал по очень тонкому льду, являлся легкой мишенью для критики, но тут я сказал ему, что при всех своих недостатках, САС — это я, поскольку не знаю ничего другого; это я являюсь результатом системы. Также я сказал ему, что он — это не САС и никогда ею не будет. А когда я заявил, что я смогу делать его работу, но вот он не сможет делать свою, думаю, я расстроил его окончательно. В общем, короче говоря, я уволился из эскадрона и ушел в Территориальную армию, в «партизаны».
У меня семеро детей, и когда меня спрашивают, почему их так много, я отвечаю, что каждый раз, когда меня повышали в звании, у меня рождался ребенок. Теоретически это должно было сделать меня фельдмаршалом, но тут я скатился вниз.
Под командованием «Герцога» мы могли построиться, и при его появлении я мог скомандовать: «Так, парни, посмотрите вон на то хитромудрое движение, смирррна!». «Герцог» давал команду «Вольно!», говорил то, что должен был сказал, и давал мне знак подать команду: «Разойдись!». Строевая подготовка никогда не была нашей сильной стороной, и ее следовало избегать любой ценой. Новому же парню захотелось устроить церемонию, похожую на торжественный вынос знамени перед строем. Он хотел, чтобы правофланговый промаршировал столько-то шагов и остановился, после чего возле него по-отрядно должен был выстроиться весь эскадрон. Затем, по моей команде «Разомкнись!», мы с командиром должны были провести смотр войск. Я знал, какая это фундаментальная ошибка и как на это отреагируют ребята: это было чревато катастрофой.
Быть правофланговым вызвался Артур, и я знал, что лучше ему позволить это сделать. Он утверждал, что делал такое в своем родном полку, где являлся инструктором по строевой подготовке. Выглядел он соответствующе, а поскольку никто другой не собирался вызываться добровольцем, я остался один на один с Артуром, известным своими выходками. Когда появился командир, я произнес:
— Правофланговый! — но Артур продолжал просто стоять на месте. Я повторил приказ, и он сказал:
— Ты имеешь в виду меня, Лофти? Прости, повтори это еще раз.
Это вызвало у парней улыбки, а когда Артур продолжил маршировать, вместо того чтобы остановиться через восемнадцать шагов, строй начал неудержимо шататься от смеха. Парень так и продолжил бы идти, если бы я его не окликнул.