В соседнем кабинете требовалось сдать анализ мочи. Чтобы подбодрить нежелающих, там оставили текущий кран. Многие парни наполняли из него свою бутылку для анализа и добавляли в нее всякую грязь, мусор или соринки, какие только могли найти. Особой популярностью пользовалась ржавчина с радиатора. Бумажные полотенца специально клали в раковину, а не в предусмотренное для них мусорное ведро, в результате чего оно переполнялось, заливая пол. Поскольку все полы в медицинском центре были выложены кафельной плиткой, когда она намокала, то становилась коварной. Так что теперь все эти придурки поскальзывались, скользили и хватались за любого человека в белом халате с преувеличенной энергией.
Нас погнали в другой кабинет, где начался классический медицинский осмотр. Врач, начав с головы, проверил уши, нос и горло, затем потыкал и пощупал грудную клетку и тазовую область, закончив тем, что взял в руки мою «снасть» и, в довершение всего, велел мне откашляться. Как можно кашлять в такой момент? Мне хотелось ударить этого извращенца. Это же адский способ прочистить горло. До сих пор я так и не понял, что они надеялись найти, сжимая во время кашля ваши «драгоценности».
Следующий кабинет оказался не менее забавным. Он располагался наверху, на втором этаже, и нам пришлось бежать трусцой, чтобы быстрее добраться до следующего унижения. Я не знал, за что держаться — за перила или за свое достоинство. Я все еще восстанавливал дыхание, когда бледнолицый доктор приказал мне перегнуться через стол и пристально посмотрел в мое очко. «Что он там ищет?» — задался я вопросом. По крайней мере, когда я принимал эту позу в школе, чтобы получить от директора «шесть баллов», на мне была одежда.
Самое страшное было припасено напоследок: нужно было сдать анализ кала. У вас был выбор: сдать его прямо на месте или прийти в течение недели. Время не ждало, поэтому большинство предпочло сдать анализ прямо здесь и сейчас. Каждому из нас выдали по маленькой стеклянной чаше и шпателю, но никто не объяснил, как это делается, поэтому туалетная зона, где все это происходило, напоминала сцену из шоколадной фабрики Вилли Вонка.11
Возвращаясь домой на автобусе, я сидел и размышлял о своих недавних переживаниях. Одна часть меня была в истерике, другая была очень расстроена. Это было так смешно, но в то же время так грустно. Если бы это случилось сейчас, я бы подумал, что попал на передачу «Скрытая камера». Как я мог воспринимать армию всерьез?
Дома я был очень замкнут, и мама почувствовала, что что-то не так. Она накормила меня и угостила пирожным, пытаясь разрядить мою сдержанность, спрашивала меня, где я был, с кем и что делал, а я представлял себе это как армейские учения и подыгрывал ей в ее допросе с пристрастием, тренируясь сопротивляться допросам. Когда отец вернулся домой, он присоединился к нам, и они стали допрашивать меня с удвоенной силой. В конце концов, после очередного пирожного и чашки чая я раскололся, рассказав им о своем медицинском обследовании. Не думаю, что отец мне поверил, а мама только и смогла произнести: «Надеюсь, на тебе были чистые трусы?»
Я с нетерпением ждал почтальона, ожидая письма, подтверждающего результаты прохождения медицинской комиссии и дату следующего собеседования. В конце концов, оно пришло, и я записался на шесть лет в Парашютный полк. Мое жалованье теперь составляло пять фунтов и пятнадцать пенсов, или пять фунтов один шиллинг и шесть пенсов в старых деньгах. Я получил королевский шиллинг,12 недельное жалованье и железнодорожный билет до Олдершота. Дома никто не поверил, что я отправляюсь на службу, и пришлось моему приятелю прийти и подстричь меня наголо, прежде чем они обратили на это внимание.
Был и еще один эпизод, который помог мне принять решение и оправдать свой уход из дома.
Однажды вечером мой отец вернулся домой с партией плитки, которую он наполовину стащил с причала. Это был твердый звукоизолирующий кафель. Он также добыл немного клея, который делался из разделанных туш и источал запах самой смерти. Все это использовалось для покрытия палуб нефтеналивных танкеров и было непроницаемо для всех известных человеку веществ.
Нас с двумя сестрами заточили в первой комнате и велели довольствоваться тем, что есть, пока отец, которому помогала мама, укладывал новый настил на пол. Прошло несколько часов, и мы втроем проголодались. Единственным развлечением в комнате было пятно на потолке, образовавшейся из-за лопнувшей трубой. По зеленовато-желтому пятну бежали ржаво-красные полосы, и мы представляли себе всевозможные фигурки, от ангелов до карт острова сокровищ. Запах, доносящийся из кухни, был ужасен. Клей перед использованием нужно было растопить, и он весело кипел на плите. Как только я подумал, что мы погибнем от удушья, из кухни до меня донёсся грохот — мой отец уложил всю плитку, но из-за того, что она была толщиной в четверть дюйма, он не смог открыть ни одну из двух дверей. Пришлось мне обойти дом сзади и просунуть отвертку в окно, чтобы он смог расчистить пространство вокруг двери и открыть ее. Мы сидели за кухонным столом, не смея дышать, пока мой отец раздраженно и со злостью рассказывал о проделанной работе. Мама занялась приготовлением чая, и, пока она шла от раковины к плите, казалось, что она становилась выше. Сначала я списал это на то, что клей вызывает галлюцинации, но когда она вернулась к раковине, то точно стала выше на шесть дюймов. Как оказалось, мама очутилась на той части пола, с которой была снята плитка, измазав подошвы своих тапочек клеем, и когда она шла, то приподнимала плитки внизу, которые прилипали друг к другу и делали ее выше, словно «Уилт – ходули».13 Нет, мне точно необходимо было идти: прощай, Даунхэм.
Остатки клея были выброшены в несколько мусорных баков на улице с такой ненавистью, что у баков оказались пробитыми бока. Это просто показывает, что:
GLUE TEARS BINS
Позднее этот лозунг сменился на другой: Who Dares Wins.14
ГЛАВА ВТОРАЯ
ПОДГОТОВКА НОВОБРАНЦЕВ
Я понятия не имел, как выглядит гарнизонный городок, но вскоре мне предстояло это узнать. Железнодорожная станция Олдершот находилась в нескольких минутах ходьбы от центра города, и по количеству мусора и выбитых стекол она ничем не отличалась от той, что была дома. Взяв в газетном ларьке ориентиры, я вышел на улицу, направляясь к казармам Мейда, — учебной части Парашютного полка. Меня удивило количество пабов, некоторые из которых имели необычные названия, например, «Крысиная яма» и «Пегас». Мысленно я отметил тату-салон, расположенный в зале игровых автоматов — став военным, я хотел выглядеть как настоящий парашютист и мечтал о большой татуировке.
Что действительно бросалось в глаза в отличии от любого другого города, так это большое количество военнослужащих в форме, постоянно находившихся в потоке пешеходов, которые заходили в магазины и заполняли тротуар. Хотя большинство было одето в хаки и оливковую униформу, головные уборы были самых разных форм и расцветок. Фуражки с козырьком, фуражки без козырьков, шапочки с перьями, береты с плюмажами, черные береты, бежевые береты и, что самое интересное для меня, красные береты. Они мелькали в толпе, не подозревая о том интересе и любопытстве, которые у меня вызывали.
Казармы Мейда, построенные в 1895 году, располагались на вершине крутого холма, ограниченного с одной стороны гимнастическим залом, к которому под прямым углом примыкали ряды казарменных зданий из красного кирпича, обрамлявшие огромный плац. Я оказался возле караульного помещения, с волосами, остриженными под ноль, но все еще с длинными бакенбардами, сжимая в двух сумках свои пожитки. Когда же я небрежно спросил у умного на вид солдата в форме, куда мне идти, он взорвался. Это была моя первая ошибка: ну откуда я мог знать, что это сержант военной полиции? Сержантов не отбирают в военную полицию за их доброту: это самые мерзкие животные на земле. Если бы они были собаками, то гонялись бы за овцами. Этому же персонажу, судя по всему, пересадили задницу, и она его отторгла. Его нос напоминал большой палец слепого сапожника, что заставляло его выкрикивать слова короткими очередями. Подойти еще ближе он не мог, и, замерев в нескольких сантиметрах от моего лица, он рявкал и отплевывался, а вены на его шее выделялись, как свернувшиеся угри, грозящие лопнуть. Алан не предупреждал меня о таких парнях. Слова сержанта были почти бессвязными, а лицо меняло цвет с фиолетового на красный и обратно. Он орал что-то вроде:
— Я сейчас покажу тебе, куда идти, ты, большой кусок говна!!! Отправляешься по этой дороге и бегом, бегом!!!
Когда я попытался выполнить его команду, то чуть не поскользнулся на ушной сере, которую он выдавил из моих ушей. Подумав, что слово «бегом» означает идти, согнувшись в две погибели, представляя для врага меньшую мишень, мне с трудом удалось справиться с этой задачей в брюках-дудочках и двумя сумками.15 Все-таки тренировка, а я еще даже не в униформе. Мои тщедушные попытки только раззадорили моего нового друга, заставив его орать еще громче. Он обзывал меня всеми возможными именами, — из всего этого списка дома меня называли только прохвостом. Убежать достаточно быстро мне не удалось, но мой билет был уже прокомпостирован. Старина Кримпи (потому что именно он крепко держал меня в руках) записал меня в список потенциальных нарушителей дисциплины. Должно быть, он был ясновидящим, не иначе.
Поэтому изобразив для старины Кримпи свою самую лучшую улыбку, я со всей возможной скоростью скрылся за углом. Самым большим моим недостатком было то, что, попав в беду, я не мог перестать ухмыляться. Это была автоматическая реакция: на самом же деле мне хотелось плакать. И чем больше на меня кричали, тем шире была ухмылка. Из-за этого я попадал в неприятности на протяжении всей учебы в школе и то же самое мне предстояло в моей новой карьере.
В учебной части любого полка царит строжайшая дисциплина и дерьмо высшего порядка, и чтобы не отстать от всех, парашютисты действительно в этом преуспели. Они должны были быть лучшими во всем, и, конечно, добивались они этого, доходя до садизма. За десять недель им предстояло превратить кучку детей вроде меня в элитную боевую силу: вот это задача!
Снаружи казармы выглядели скучными и унылыми, но как же они преображались внутри, где все звенело, сверкало и блестело. Деревянный пол был отполирован, как стекло, вдоль каждой стены стояли койки с идеально сложенными постельными принадлежностями. Между койками находились шкафчики со снаряжением, а с противоположной стороны — прикроватные тумбочки с аккуратно расставленными на них кружкой, ножом, вилкой и ложкой. В центре помещения стояла печь и угольный бункер, украшенный вениками, метелками и швабрами. Каждое из пятидесяти спальных мест было выставлено с точностью и аккуратностью, которыми мог бы гордиться любой землемер. Вверх по лестнице находились уборные, где было множество раковин, туалетов и душевых, каждая из которых сверкала. К такому виду приводил многочасовой упорный труд, чему способствовали ежедневные проверки. Когда этот верхний этаж выделили нам, он находился в запущенном состоянии — его разгромил только что выбывший взвод. Оставлять все в том виде, в каком оно было найдено, чтобы потом твои сменщики прилагали максимум усилий для приведения всего этого в нормальное состояние, было традицией Парашютного полка. Это, безусловно, нас сплачивало. Новобранцы моего набора сформировали 157-й взвод, состоявший из парней со всей страны, и чего я никогда не забуду, так это все эти различные акценты и гóворы. Здесь были представлены все — скаузеры, джоки, пэдди, таффи, йорки, джорди и прочие шведы.16 Все это было для меня в новинку.
Нам показали, как заправлять койку — особый способ складывания одеял и простыней в постельный блок, формирующий слоеное печенье. Он должен быть идеально квадратным и твердым. Верхнее одеяло на кровати должно было быть натянуто, как кожа на барабане, сверху на него укладывался блок и подушка без складок. Все эти заботы о постельном белье не способствовали улучшению сна, и первые несколько ночей превратились в чистилище. Всю ночь наш покой нарушали храп, пуканье и скулёж. Большинство ребят впервые оказались вдали от дома, и некоторым приходилось очень тяжело, но вскоре, когда мы приступили к тренировкам, все изменилось. В конце дня мы были настолько измотаны, что могли спать где угодно.
Мне очень понравилось пространство, которое мне предоставили: в окружении новых друзей я чувствовал себя уверенно. Дома моя кровать стояла рядом с родительской, и каждый вечер мама снимала корсет и перекидывала его через мою кровать, при этом болтающиеся бретельки регулярно попадали мне в лицо. Удивительно, как у меня еще не было бровей, как у Генри Купера.17
Нам показали, как выскабливать и полировать пол; чистить и чернить угольный бункер; наводить порядок в шкафчике; отскребать ручки метел и швабр, полировать ведра, совки и любые другие металлические поверхности в нашем новом доме. Чтоб, значит, все блестело.
Для всего, что нам выдали, нашлось свое место. Сначала это была одежда, и нам показали, как ее складывать и хранить. Через неделю у нас появилось все необходимое снаряжение, которое нужно было укладывать или хранить определенным образом. Нужно было так многому научиться, а часов в сутках не хватало, чтобы все это усвоить. Нам также показали, как ее чистить и полировать, но об этом в другой главе.
Все, что выдавалось, нужно было так или иначе переделывать. Нам выдали ботинки из шероховатой кожи, которую нужно было сделать гладкой. Для этого приходилось часами работать горячей ложкой, выглаживая пупырышки. На подошве должно было быть тринадцать гвоздей, расположенных в определенном порядке. Как можно было в них подкрасться к кому-то, ума не приложу — от них даже искры сыпались на тротуары. Береты приходилось укорачивать, потому что новый головной убор закрывал тебе плечи. Коричневые ботинки нужно было красить в черный цвет, а грубые, тусклые латунные части надраивать до блеска. Нормальной рабочей одеждой стал брезент, и тот, кто смоделировал эту одежду, был, наверное, экстравагантным фриком, который должен был предстать перед судом — потому что она не подходила никому, какой бы размер вы ни пробовали. Все пуговицы выдавались отдельно и крепились за металлические скобы, поэтому перед тем, как собрать еженедельную пачку белья для стирки, их приходилось расстегивать целую вечность, — а еще дольше заменять на чистом комплекте. У пары брюк, подходивших мне по длине, размер талии был огромным и дважды обхватывал мою худую фигуру. У вас никогда не было нужного количества пуговиц, потому что вы забывали все снять при складывании комплекта для стирки. Противоречил здравому смыслу и способ чистки наших винтовок «Ли-Энфилд» .303-го калибра. Когда их выдавали, нам сказали, что они — ваш лучший друг и все такое прочее, и их нужно всегда держать сухими. «Оберегайте их от дождя, и держите над головой, когда переходите через воду», — внушали нам. И все же первое, что мы должны были сделать после стрельбы на полигоне, — пролить стволы кипятком. Неспособность вспомнить серийный номер своей винтовки являлась уголовным преступлением.