Наша банда обычно собиралась у входа в «билетную кассу» (так называлось похоронное бюро),⁷ и обычные подъёбки на тему «они никогда не возьмут меня в армию» всегда были основной темой. Теперь, когда от нас ничего не требовалось, мы начали спорить на тему «что мы теряем?». Чарли всегда говорил, что скорее попадет в тюрьму, чем в армию, мотивируя это тем, что в тюрьме не стригут волосы. У него были твердые убеждения относительно прав человека, и принуждение его носить униформу цвета хаки и стричься было одним из них. У нас у всех были напомаженные длинные волосы. Если у нас водились деньги, то это был брильянтин, а если не хватало, то использовался любой заменитель вроде масла или жира. Все это было здорово в холодную погоду, но при потеплении появлялся резкий запах. Летом моя голова напоминала запеченную индейку. Самой модной прической в то время была «Бостон», представлявшая собой прямую линию, выбритую поперек затылка, и с каждой стороны волосы зачесывались назад, напоминая утиный зад. Расчесывание волос было единственным упражнением, которое выполняли некоторые парни, и любое энергичное движение заставляло их вздыматься, словно больные пальцы, поэтому этого старались избегать. Помимо этого при ходьбе мы тащили ноги, а обувью служили замшевые туфли. Потом Чарли угодил в тюрьму из-за своих убеждений: он почему-то поверил, что ночной сторож спит. На самом деле он был человеком грустной судьбы: его волосы выпали еще до его двадцать пятого дня рождения, а когда он сбежал, чтобы вступить в ряды Иностранного легиона, там его отвергли. Нет зрелища печальнее на свете, чем лысый стиляга.

Оглядываясь назад, могу сказать, что было много факторов, побудивших меня записаться в армию — истории Алана, амбиции Пита, проблемы дома и мой мотоцикл. Это был старый BSA с боковым клапаном, без глушителя, защиты цепи и тормозов, на котором я ездил без шлема, перчаток и здравого смысла. У меня по всему телу была постоянная «асфальтная болезнь», падал я с завидной частотой. Мать отказывалась меня кормить, пока он у меня был, и мне повезло, что вмешалась полиция, запретившая эту смертельную игру на дорогах, иначе я мог бы стать жертвой голодной смерти. Полицию вызвал мой отец, потому что соседи жаловались, что каждый раз, когда я завожу мотоцикл, во всех телефонах на улице возникают помехи. Однажды он предупредил меня, что если утром я поеду на нем на работу, то он вызовет полицию. На следующее утро по дороге на работу передо мной выскочил полицейский, но к тому времени, когда я остановился и он меня догнал, мой дорожный сбор уже закончился.

На тяжелой работе я расцветал и брался за любое дело — от пекаря до кузнеца, от чернорабочего до прачки, всегда готовым посмеяться, зачастую за счет начальства. За два года я сменил тридцать две работы, так что нельзя сказать, что я не попробовал себя на гражданке. Однажды я ушел из дома на поиски работы и устроился на мукомольный завод. Там от пыли я начал чихать, поэтому перешел дорогу и устроился на винокурню, где от запаха у меня разболелась голова, поэтому я снова перешел дорогу и нашел работу на строительной площадке. Мне нравился свежий воздух, и все было хорошо то тех пор, пока меня не подвел бригадир. Мы поднимали штабель кирпичей, и он сказал:

— Не отпускай!

Я уловил только первую часть фразы и крикнул:

— Не делать что?

Он ответил:

— …Отпускай.

Ну я так я и сделал, после чего вернулся домой к четырем часам, по-прежнему оставаясь без работы.

Решающим фактором стал мой отец. Когда он спросил меня, что я собираюсь делать в своей жизни, единственный ответ, который пришел мне на ум, был:

— Пойду в армию.

Он ответил:

— Ты никогда не попадешь в армию, тебя туда не возьмут.

Может, он был умнее, чем я о нем думал, но эта обратная психология возымела желаемый эффект. Мне уже не терпелось постричься, и я уже собирался было нанести ежегодный визит к парикмахеру, когда он добавил:

— Эй, чертова Ширли Темпл, постригись возьми.⁸

Так что я не стал этого делать, поскольку всегда поступал наоборот.

Он был родом из Ист-Энда, поэтому его любимым занятием было спорить, и мы делали это постоянно. Если я говорил, что это белое, он клялся, что это черное. Моя мама была пацифисткой, никогда не повышала голос и не высказывала своего мнения. Она была миротворцем и вставала между нами, когда ситуация накалялась.

Мой отец всю жизнь проработал на реке, и его возвращение домой всегда было целым ритуалом. Он вкатывал свой велосипед в проход, и прислонял его к угольной яме. Оставлять на улице было ничего нельзя, так как этому запросто могли приделать ноги. Мне рассказывали, что однажды молочник вот так потерял свою лошадь. Моя работа заключалась в том, чтобы убедиться, что фонарь выключен, повесить за руль его велосипед, взять из его седельной сумки газету и положить ее на стол. Он вешал свою кепку за кухонной дверью на трехдюймовый гвоздь и садился в свой специальный стул во главе стола. Стул был особенным, потому что это был единственный уцелевший предмет из прокатной конторы, уничтоженной во время авианалета. Это было также то место, куда я приклеивал свою жевательную резинку. Моя мама, всегда присутствовавшая при этом, следила за тем, чтобы все было на расстоянии вытянутой руки для Его Величества. Его ужин, разогретый в двух тарелках над кипящей водой, подавался сразу же, как только он садился. Перечница и солонка находились в шести дюймах слева и в четырех дюймах от бутылки с молоком; сахарница стояла справа, ровно в четырех дюймах перед хлебом. Чай ставился прямо перед ним, образуя идеальный равнобедренный треугольник между всеми предметами первой необходимости. Чуть поодаль лежали капсулы с жиром палтуса и газета, перевернутая первой страницей вверх и сложенная у правого локтя. В обязанности моей сестры входило доставать его очки, которые хранились на вершине газового счетчика, и класть их на газету. Честно говоря, не знаю, как это произошло, но когда он потянулся за капсулами с палтусовым жиром, полностью поглощенный спортивной страницей и приковав все свое внимание к успехам «Миллуолла» в Кубке, он не заметил содержимого банки.

Ранее я работал в сарае над старым велосипедом и разбирал шестерни, и все шарики от подшипников сложил для сохранности в старую банку из-под палтусового жира. И знаете, что? Она оказалась на кухонном столе в трех дюймах от бумаги и в девяти дюймах справа от соли. Мой отец отвинтил крышку, достал два сферических шарика и с невозмутимой легкостью забросил их себе в рот. В его вставных зубах они зазвенели, как настольный бильярд. Что произошло дальше, я не заметил, потому что уже оказался за дверью, направляясь в укромное место. К моему удивлению, отец тоже. Обычно он преследовал меня до самой двери, а потом прекращал погоню, но на этот раз он упорно шел за мной по пятам и не останавливался. Я дошел до угла, ожидая, что останусь один, но, увы, он все еще преследовал меня: более того, он меня настигал. Мы почти пробежали вокруг квартала, прежде чем у него заклинили уже его «подшипники», но я продолжал бежать прямо к вербовочному пункту. Тот велосипед я так и не восстановил: мне всегда не хватало для этого двух шариков. Годы спустя, чтобы подзадорить папу, я спрашивал его: «Ну что, ты уже переработал мои шарики?»

Еще я забыл упомянуть об инциденте с сараем, произошедшем несколькими неделями ранее. Сарай был построен из старого укрытия Андерсона⁹ со стенами по бокам, сложенными из просмоленных шпал. Это были сосновые брусья размером 9х6 дюймов, пропитанные смолой, служившие опорой для трамвайных линий. Когда трамваи пустили на слом, рельсы сняли, а шпалы достались любому, кто захотел их собрать. Из них получались отличные дрова, они легко горели, давали сильный жар, но и коптили густым черным дымом. Мой папа использовал их в качестве строительных блоков для своего сарая. Под скамейкой лежали все зеленые помидоры, которые не успели созреть. Их заворачивали в газеты и хранили в деревянных ящиках. Позже я узнал, что, будучи подожженными, они тоже очень хорошо горят. Несчастный случай произошел ночью, когда я ремонтировал свой велосипед. В сарае не было света, поэтому, чтобы видеть, что я делаю, я поджег бумагу, в которую были завернуты помидоры. Когда она разгорелась слишком сильно, я потушил ее и поджег следующий кусок. Тут меня отвлекла одна упрямая гайка, и не успел я оглянуться, как весь склад помидоров был охвачен пламенем. После того, как огонь перекинулся на просмоленные шпалы, у меня не осталось ни единого шанса. Я побежал на кухню, наполнил единственную доступную емкость — бутылку из-под молока — и попытался побороть огонь. В результате помидоры оказались не единственными, где появилась красная шкурка. Огонь охватил и уничтожил в сарае всё — все инструменты лишились своих рукояток, включая газонокосилку и тиски, а на полу, где раньше стояла скамейка, лежала груда пережаренных помидоров, напоминающая гигантскую пиццу. В итоге я стал похож на нечто среднее между стейком средней прожарки и копченой рыбой, и пообещал себе навсегда бросить курить.

Мой отец, больше беспокоившийся о моем здоровье, чем о своем, не сказал ни единого слова. Он перелопатил место пожарища на предмет всего, что можно было спасти, и, должно быть, был опустошен результатами. Я пролежал несколько дней, но последствий не последовало, но я знал, что эта сдержанность и спокойствие не могут длиться вечно. Мой отец был прекрасным человеком, но терпения у него не хватало, а теперь не хватало и инструментов. Потом случился еще один маленький инцидент, который помог мне решиться уйти из дома.

Мне захотелось сделать рогатку, и я срезал большую ветку с бирючины, которая росла перед домом. Вырезав прочное разветвление, я вставил ненужные части обратно в живую изгородь. Для мешочка я использовал язычок от старых рабочих ботинок своего отца, так как он побаловал себя новой парой, а резинку купил по цене два шиллинга за ярд в нашем местном хозяйственном магазине под названием «Олл нидз». Получилась отличная вещь, но за нее пришлось заплатить. Мой отец, иногда употребив пинту-другую, пошатываясь, шел домой, держась за бирючины для поддержки. Работая в доках, у него был доступ к портвейну и беспошлинным спиртным напиткам с приходящих кораблей. Однажды ночью он уверенно продвигался вперед, опираясь на живую изгородь, пока не наткнулся на большую дыру, которую я проделал, и пролез в нее. Утром он почти не вспомнил об этой выходке и отправился в угольную яму за ботинками. Угольная яма — это ящик под лестницей, где, если у нас были деньги, хранился уголь. Яма никогда не бывала полна, поэтому место впереди использовалось для хранения обуви и пальто. Он достал свои новые ботинки и сел на лестницу, чтобы надеть их. Потом снял один ботинок и начал копаться внутри — вытащил шнурки, перевернул ботинок вверх подошвой, продолжая рыться внутри, и наконец понял, что язычок отсутствует. Я выбрал не те ботинки, и теперь все осложнилось. Из-за мотоцикла у соседей, уничтожения сарая и ботинок, а также из-за Лонни Донегана, я оказался на волосок от гибели. Мне нужен был план побега.

*****

Алан с радостью подсказал мне дорогу в вербовочный центр в Блэкхите, но я все еще сомневался, и в итоге отправился туда со своим другом Дейзи, который намеревался вступить в ряды парашютистов. Пока мой приятель проходил тесты и медкомиссию, меня оставили в надежных руках сержанта-вербовщика. Мне никогда не доводилось видеть такого великолепного образчика. Весь сияющий, шесть футов три дюйма¹⁰ крахмала и полировки. Подстриженные усы подчеркивали крупный нос, вписанный в большое, круглое, дружелюбное лицо, а его погоны со знаками различия подчеркивали ширину его плеч. О складки на его рубашке и брюках можно было точить карандаш. Он казался очень приятным человеком, с ним было легко разговаривать. Пока я ждал, он решил, что неплохо было бы мне пройти тест. Я согласился и сел за стол, к которому на цепочке был прикреплен карандаш. Должно быть, это был ценный армейский карандаш, который писал секретным кодом.

Тест оказался очень простым, состоял из элементарных задач, дробей и умножения. Я искал в нем скрытые уловки, задаваясь вопросом, являются ли армейские цифры такими же, как в школе. Когда сержант проверял мою работу, он выглядел очень воодушевленным и сказал, что с такими результатами я могу вступить в ряды гвардии. Это позже я выяснил, что для вступления в гвардию достаточно только, чтобы у тебя был пульс, а в тот момент, когда я сказал ему, что, если запишусь в гвардию, это будет либо Парашютный полк, либо ничего, его дружелюбная манера изменилась, и я отчетливо почувствовал враждебные нотки. Я все еще не принял никакого решения, но он пристроил меня на медкомиссию и сказал, чтобы я отправлялся домой и подумал об этом. Тем вечером я поговорил с Аланом, попросил его совета и упомянул сержанта, попутно поинтересовавшись, почему у него три нашивки, а у Алана нет ни одной. Объяснение моего приятеля было классическим. Он утверждал, что, поскольку он участвовал в секретных операциях, там все было по-другому. Если бы он попал в плен, враги не стали бы его так пытать, если бы знали, что он простой рядовой. Хитрая штука, эта армейская система званий: в ней есть нечто бóльшее, чем кажется на первый взгляд.

Через неделю я отправился на медкомиссию, все еще не определившись с выбором, и могу описать обстановку только как бедлам. Там оказалось полно новобранцев и парней в белых халатах. Большинство рекрутов были призывниками, пытавшимися отработать свой билет. Меня и еще трех человек ввели в комнату, полную голых мужчин, и велели раздеться. Парень за моей спиной произнес:

— Как, мы только познакомились, а ты еще не пригласил меня на ужин?

Когда вы находитесь голым среди незнакомых людей, вы очень стесняетесь и не знаете, что делать с руками. Вы стараетесь не поднимать глаз и не смотреть друг другу в лицо, а класть руки на бедра смертельно опасно, — особенно если они вам не принадлежат. Некоторые парни — эксгибиционисты и расхаживали вокруг, как петушки по двору, но нормальные парни стеснялись. Мы разбрелись по комнате, избегая телесного контакта, и стали ждать, когда нас позовут в соседнюю комнату. В ожидании нам дали бумажку, в которую нужно было внести свои личные данные. Опереться было не на что, количество ручек было ограничено, и это оказалось очень трудно. «Наверно, это часть теста на инициативность», — подумал я. Один из вопросов звучал так: «Являетесь ли вы гомосексуалистом?». Многие новобранцы ответили: «После сегодняшнего дня я в этом не уверен». О многих из перечисленных инфекционных заболеваний я никогда не слышал, но призывники снова признались, что все они у них есть.