Мы научили их устраивать засады, правильно выполнять боевые приемы, патрулировать и охранять территорию. Постепенно они восприняли наш образ мышления, а мы пошли на компромисс по ряду вопросов, таких как боевая готовность, часовые и тому подобное. Туземцы уже привыкли сохранять бдительность и не видели необходимости в дополнительных усилиях. Они всегда прислушивались, нет ли чего-нибудь необычного, и могли читать следы, как газету. У них был природный инстинкт, который предупреждал их об опасности; местные знали, когда им угрожала опасность. Нам тоже пришлось подстраиваться под них, ведь они были отличными воинами в джунглях.

Наш лагерь охранялся, посетителей в него не пускали, но мы посещали местные кампонги, покупали там свежие яйца, цыплят и овощи. Местным девочкам в раннем возрасте прокалывали уши и вставляли в них латунные кольца. По мере того как они росли, кольца добавлялись, и они растягивали мочки ушей так, что к подростковому возрасту они могли достигать девяти дюймов в длину. Подобная практика постепенно сходила на нет, и некоторые девушки хотели их отрезать. Ухо сильно кровоточило, и нужно было быть осторожным, чтобы избежать слишком большой потери крови. Я придумал, как это делать, и стал косметическим хирургом. Инъекция в ухо местного анестетика с высоким содержанием адреналина приглушала боль и помогала остановить кровотечение. Мочка разрезалась и зашивалась только с одной стороны, после чего сначала зашивали ухо, а затем саму мочку. Пациенту говорили, чтобы он успокоился и приходил через пять дней, чтобы удалить вторую свисающую «каплю» таким же образом.

Это был долгий процесс, и мы всегда были востребованы. Для проведения операций мы использовали школьный дом, и Фрэнк часто приходил со мной и смотрел, как я провожу операции. Он был нашим администратором и занимался готовкой. Однажды я находился со скаутами, и Фрэнк отправился собирать еду. К нему подошла молодая девушка, которая хотела прооперировать уши. Фрэнки согласился, провел ее в школьный дом, усадил и достал ножницы. Без всякой обработки и объяснений он попытался разрезать ей мочку уха. Та завизжала в агонии, кровь хлынула во все стороны, и девушка убежала прежде, чем он успел ее перевязать. Не знаю, о чем он думал и что вдохновило его на этот поступок. В ухо попала инфекция, и ее пришлось отправить в Кучинг на лечение. В свою деревню она так и не вернулась, оставшись в городе, где пошла на панель и стала dhobi ¹²⁷ у гуркхов.

Пистолеты-пулеметы «Стэн» должны были быть заменены на винтовки «Армалайт», хорошее, современное оружие. Это была настоящая заслуга скаутов, что со «Стэнами» не произошло ни единого несчастного случая. В мои обязанности входило съездить в город и забрать новые винтовки. Я работал без перерыва три месяца, и это была моя первая передышка: ну, берегись, Кучинг!

Я пришел к боссу, одетый в оливковую униформу, с «молнией» пограничного скаута на левом плече и трехмесячной растительностью на лице. Мы вместе поужинали в отеле «Аврора» и разошлись около десяти часов. Его последними словами, обращенными ко мне, были:

— Веди себя хорошо, и не попади в неприятности… Увидимся утром.

Я отправился на рынок выпить пива и сидел за столиком, занимаясь своими делами, когда появились два военных полицейских и сказали, что я нарушаю комендантский час. Все военнослужащие должны были возвращаться в казармы до полуночи. Разговаривая на смеси малайского английского и пьяной тарабарщины, я ответил им, что я пограничный скаут и меня это не касается. Они предупредили меня, что если я все еще буду находится здесь, когда они вернутся через десять минут, то они меня арестуют. Вместо того чтобы поступить разумно, я остался на рынке, пытаясь доказать свою правоту: в конце концов, это был мой первый отпуск за целую вечность. Вернулись они вовремя, реализуя свою угрозу ареста. В ответ я сообщил им, что, если они высадят меня у моего отеля, я забуду этот неприятный инцидент. Полицейские не были уверены в моей личности, поскольку редко кто, носящий бороду с «молниями» пограничного скаута, говорил по-малайски. Я сказал им, что моя мать была принцессой ибанов, а отец — католическим священником-миссионером: вот почему я такой высокий и имею европейский вид. Они купились на это и предложили меня подвезти, но я никак не мог вспомнить название своего отеля. К тому времени вокруг нас собралось довольно много публики, и китайские торговцы начали вставлять свои два пенни. Военных полицейских начали толкать, и наконец их терпение иссякло, и они отвезли меня в армейский лагерь и оставили на гауптвахте.

Находясь в «Лендровере», я начал прятать сигареты и спички по всему телу, готовясь к неизбежному; потом, по прибытию, пересказал свою историю начальнику караула и потребовал встречи с дежурным офицером. В конце концов он появился, все еще зашнуровывая свои тропические ботинки. Я наехал на него, говоря, что он позорит Британскую армию, спит на посту и вообще неправильно одет. Офицер не очень-то обрадовался этому: сначала нарушили его покой, а теперь на него кричит буйный сумасшедший. Он обзвонил несколько отелей, но ничего не добился, поэтому сказал, что вынужден задержать меня здесь на ночь. Я не согласился с таким решением и заявил, что ухожу. Рядом с Рупертом было еще трое, они встали и заблокировали дверной проем, но я проскочил сквозь них, сбив их с ног, и на своих двоих добрался до проволочного забора. Лагерь был огорожен семифутовым забором с колючей проволокой наверху. Запрыгнув на обложенную мешками с песком огневую точку, я перемахнул через забор и продолжил свой путь. Остановившись спустя какое-то время, я не заметил никаких признаков преследования, поэтому зажег сигарету и закурил. Пробираясь сквозь деревья, я добрался до дороги и решил поймать попутку. Через минуту появился «Лендровер», остановившийся по моему сигналу, и я с благодарностью подошел к дверце:

— Дай Бог тебе здоровья, приятель, — произнес я, а потом понял, что это тот самый «Ровер» с двумя военными полицейскими, которые меня арестовали. В одних случаях выигрываешь, в других проигрываешь, так что меня отправили в кузов, только на этот раз в наручниках. Предварительно меня обыскали, отобрав сигареты и спички, однако на заднем сиденье машины я вытащил сигарету из носка, а спичку из-за уха и прикурил. Полицейские не могли в это поверить, и я успел сделать несколько затяжек, прежде чем сигарету конфисковали. Потом я извлек еще одну из-под ремешка часов и прикурил, вызвав такую же реакцию.

Я проделал такое еще несколько раз, и все это напоминало скетч Томми Купера.¹²⁸ Мои конвоиры пытались сохранять невозмутимый вид, но выходило у них это с трудом, и в конце концов мне дали возможность прикурить. В волосах, бороде и носках у меня везде были заныканы спички «Лебедь Вестас». Если бы я с энтузиазмом расчесывал волосы, то сгорел бы, как буддийский монах.

Меня отвели в тюрьму для морских пехотинцев, расположенную на аэродроме. Здесь я снова попытался вырваться, но прошел всего несколько ярдов, прежде чем меня схватили. За все мои хлопоты на меня надели ножные кандалы и устроили еще один обыск, хотя после этого мне все же удалось выкурить еще пару сигарет, что охранникам не слишком понравилось. Нет ничего более раздражающего, чем умник, который после обыска достает сигарету и прикуривает ее. Точнее, есть — это умник, который делает это снова после очередного обыска.

Меня поместили в камеру, где находилось еще около десяти человек. Все, чего мне сейчас хотелось, — это поспать, но перед тем, как задремать, я заметил в соседней камере множество коробок, сложенных в высокий штабель. Заснул я, гадая, что в этих коробках.

С первыми лучами Солнца камера была очищена от всех, кроме меня. Они все еще не знали, кто я такой, и рисковать не собирались. Я придумывал различные отговорки и решил разыграть приступ застарелой малярии, изобразив, что у меня высокая температура, из-за которой я потерял память. Если бы спички, которые все еще находились у меня в волосах и бороде, загорелись, то высокую температуру мне не пришлось бы даже симулировать. Пока же я лежал и создавал свое алиби, в соседнюю камеру вошел человек и начал взбираться по ящикам. Это был мой босс. Я произнес:

— Доброе утро!

Ответил он прежде, чем мой голос дошел до него, и следующие десять минут его разговора не поддаются описанию.

Меня отпустили, и я стал помогать грузить коробки, стараясь не отсвечивать. Так и не раскрыв свою личность, я вернулся в безопасные джунгли.

В течение нескольких дней обстановка была очень напряженной, но я по-прежнему был полностью занят обучению работе с новым оружием. Босс меня допросил, и я рассказал ему, что меня подставили. Выслушав мою историю, он сказал, что через несколько недель приедет полковник, который сам с этим разберется. Боссу пришлось вернуться в город на инструктаж, так что я мог расслабиться, но будущее выглядело не радужным.

Тренировки прошли хорошо, и скаутам понравился «Армалайт»: оружие оказалось точным и простым в обращении. Прицельные приспособления легко регулировались, что облегчало обнуление винтовки. Обычно для этого нужно было сделать пять выстрелов с пятидесяти ярдов, проверить мишень и при необходимости внести поправки. Однажды я с ужасом увидел, как они пристреливаются — у мишени стоял человек, и указывал на каждое попадание. Туземцы не видели в этом ничего плохого. Что же касается меня, то с некоторыми из тех выстрелов, которые я видел в армии, я бы не рискнул находиться даже в пределах графства.

Когда вернулся босс, его отношение ко мне изменилось. Он рассказал мне о группе солдат, которые подошли к нему на рынке и угостили его выпивкой, пересказав мои подвиги и пригласив всех нас к себе в столовую в любое время, когда мы захотим. Они говорили, что это была лучшая ночь в их жизни. Все преувеличивалось: забор уже оказался высотой в двадцать футов, стража — двенадцать человек, а я сбегал десять раз, не меньше. Теперь я стал знаменитостью. Бедного маленького Лофти заперли в камере; они не понимали, какой психологический стресс это вызвало и какой душевный ущерб я перенес.

Когда нас посетил полковник, я боялся самого худшего. У него была тяжелая малярия, и я порхал над ним, давая ему таблетки и обильное количество чая. В конце дня он велел мне сопровождать его на базу, куда за ним прилетит вертолет. Он ничего не сказал о том, чтобы я взял с собой свое снаряжение, поэтому я скрестил пальцы. Полковник начал рассказывать мне о том, какую хорошую работу мы выполняем и насколько она чувствительна; что скауты готовы к своей первой операции, и они лично попросили, чтобы я был с ними. О моих подвигах Гудини он не обмолвился ни словом, пока не приземлился вертолет, но потом на прощание сказал:

— Передавайте привет вашей ибанской матери.

У меня прямо камень с души свалился! Мне тут же захотелось отправиться в город и отпраздновать.

*****

Когда мы были на операциях, мы придерживались «жесткого распорядка дня». Это означало, что нельзя готовить пищу, нельзя сушить вещи, необходимо быть полностью одетым, включая ботинки, не пользоваться мылом, зубной пастой или чем-либо пахучим. Это означало, что нужно было подниматься и переходить в режим боеготовности до рассвета. Все снаряжение уже было заранее сложено, и мы выдвигались, когда становилось достаточно светло; шли в течение часа, затем останавливались, проверяли, нет ли преследования, и проводили первый сеанс связи за день. Мы никогда не использовали нахоженные тропы, и останавливались на десять минут каждый час, чтобы посидеть и послушать. В полдень мы делали часовой привал и проводили второй сеанс связи. В четыре часа мы проверяли свой след и садились на свое снаряжение, снова прислушиваясь. Организовывался последний сеанс связи, после чего мы отходили и устраивались на ночевку. При этом все укладывались прямо на землю под пончо, которое не снимали до наступления темноты. Это была тяжелая работа, но мы привыкли к ней. На отборе меня очень впечатлил Джик, который всегда вставал первым. Я очень уважал его за это и подражал ему; я должен был вставать первым и ложиться последним. Чтобы добиться уважения, его нужно заслужить, и лучший совет, который я могу дать каждому, — это хорошо чувствовать время и всегда быть готовым хотя бы на пять минут раньше указанного времени. У нас было много высококлассных ребят, но они подводили себя тем, что опаздывали или не могли вовремя встать утром.

Хотя все мы были выходцами из разных слоев общества, такой стиль жизни был совершенно чужд всему, с чем мы сталкивались раньше, но все парни приняли такой распорядок как образ жизни. Это было нечто особенное: то, что в аббревиатуре САС описывается словом «Специальная». Ни одно другое подразделение в войсках так не поступало. Ибанам такой порядок действий показался сложным: они не понимали, как можно не курить, не готовить еду и не рубить шалаши. Они прожили здесь всю свою жизнь, а привычки неискоренимы. Их органы чувств были более развиты, чем наши, и было трудно заставить их понять, что для того, чтобы не оставлять никаких следов или признаков своего присутствия, нужно следовать определенным правилам. Во многом они воспринимали наши способы действий как игру, и, если им не угрожала опасность, не было необходимости быть такими осторожными. По итогу мы сочли, что лучше оставить им эту проблему, а они пусть решают ее по-своему. Им давали советы, а они поступали по-своему, но с этими людьми мы всегда чувствовали себя в безопасности, и они никогда нас не подводили.

Позже, когда мы отправились с ними на операцию, нас ждало несколько сюрпризов.

Однажды мы направлялись к месту засады, когда головной скаут остановился и подал знак присесть. Когда он достал свой паранг, я подумал, что он идет на бесшумное убийство. Так оно и было, только это был не человек, а свинья, которая спала, свернувшись калачиком — он не смог устоять перед соблазном добыть свежего мяса. Это доказало, насколько бесшумным было наше приближение, и скауты восприняли это как добрый знак. Они ни за что не собирались упускать эту свинью, и было выгоднее позволить им ее приготовить, так что в ту ночь в глубине вражеской территории мы устроили свиное жаркое.