Освоив радиостанции, мы теперь могли рассредотачиваться по лагерю и организовывать радиосеть. Мы с Маком устроили свою базу на задворках автобусной станции; по сравнению с занятиями в классе это была большая перемена.

Теория антенн оказалась черной магией, и не думаю, что кто-то до конца ее понял. Все эти диполи, антенны с несимметричным питанием, антенны на три четверти длины волны — все это подробно преподавалось, все было очень технически сложным; совсем не тот предмет, который можно было преподавать во второй половине дня после плотного обеда.

Все сообщения должны были быть зашифрованы. Это была сложная процедура, включавшая использование кодовых книг и одноразового шифровального блокнота. Буквы заменялись цифрами, которые группировались в наборы по пять единиц. Наша обычная радиостанция патруля работала на батареях, что ограничивало ее радиус действия. Для связи на больших расстояниях у нас была более мощная радиостанция, которая запитывалась от ручной динамо-машины. Эта динамо-машина весила около двадцати фунтов,⁷⁴ и никто не хотел таскать ее на себе; однако кто-то же должен был ее нести, поэтому очевидным решением было отдать ее новичку. Кто-то также должен был крутить ее, пока связист передает сообщение, и если последний был новичком, то это занимало целую вечность. В джунглях эту машину вставляли в раму, чтобы можно было крутить педали, и длительная радиопередача, — например, отправка запроса на пополнение припасов, — была эквивалентна тому, что крутивший педали преодолевал «Тур де Франс».⁷⁵

На радиостанции имелся разъем, к которому можно было подключить источник внешнего питания. На предыдущем курсе связистов курсанты разъезжались с этой радиостанцией по всей стране. Им сказали, что ее можно запитать прямо от телефонной будки. Некоторые пробовали это делать, отрезая телефонный кабель и пытаясь подключить его к корпусу радиостанции, но так делать было нельзя — в комплекте шел разъем, который в телефонной будке вставлялся вместо электрической лампочки.

Код Морзе был нашим основным средством общения, но бывали случаи, когда мы использовали голосовую связь. Порядок передачи голосом изучали все, а некоторые вырабатывали свой собственный стиль. Однажды в Шотландском полку испытывали новую радиостанцию в Эдинбурге, и от этого там все охренели.⁷⁶ Это также нарушило местное телевещание, и «Синий Питер»⁷⁷ для некоторых семей уже никогда не будет прежним.

Мы изобрели свой собственный фонетический алфавит, который всегда вызывал улыбку, даже во время нахождения под обстрелом. Султанские ВВС оказывали нам наземную поддержку, и наш авианаводчик называл их «чертовыми султанскими ястребами».⁷⁸ В другой раз «Хантер», оказывавший непосредственную авиационную поддержку в Адене, вызвал авианаводчика:

— Визуальное опознавание.

На что ему ответили:

— Не заморачивайтесь этим, меня вы видите?

Нас учили быть краткими и точными, чтобы сводить время нахождения в эфире к минимуму. Для начала быстрого движения у нас использовалось кодовое слово «Зеленая плесень». Радиооператором был Джорди, и он отправил это в эфир, а у получателя случились помехи, поэтому он произнес: «Всем айда за “Зеленой плесенью”». По какой-то причине мне это запомнилось, и с того дня Джорди так и прозвали — «Зеленая плесень».

Офицеры были склонны к словесному поносу, поэтому их держали от радиостанций подальше. Чтобы проиллюстрировать, почему мы держали Рупертов⁷⁹ вне радиостанций, мне вспомнился случай, когда я был связистом отряда на Борнео. Наш лагерь располагался на вершине холма, обороняемого Гордонскими хайлендерами. Стоял сезон дождей, муссоны вызывали сильные атмосферные возмущения, что затрудняло прохождение сигналов. По одну сторону от меня располагалось отделение кинологов, а с другой — оркестр волынщиков. Когда оркестр заиграл, собаки начали выть, а я остался в центре всего этого, борясь со слабым сигналом. Нашему начальнику захотелось передать сообщение, включающее в себя предложение «задержать двух странствующих китайских лесорубов». Я сказал ему, что связист на том конце этого не поймет, но он был непреклонен и все равно приказал это передать. В конце дня я все еще находился в эфире; думаю, из всей фразы там поняли только слово «двух».

Во время той же командировки я отправлял донесение об обстановке, когда раздался громкий хлопок, и меня отбросило через хижину. Я было подумал, что в нас попала граната, но позже выяснилось, что в антенну ударила молния. Еще более драматичным было то, что кто-то забрал мой колышек для заземления. Сделанный из меди, он, вероятно, стал украшением или элементом декора в общем доме.⁸⁰

Одним из плюсов работы связистом было то, что он первым узнавал о происходящем; кроме того, когда в эфире была тишина, он мог спросить у абонента результаты футбольных матчей.

Нас поощряли брать радиостанции на выходные и проводить как можно больше времени в эфире. На крайнем занятии все разбились на пары и отправились по домам; Гиндж, наш инструктор, поехал со мной в Даунхэм. Из спальни, расположенной на верхнем этаже дома, мы организовали работу сети внешних станций, находившихся в Шотландии, Йоркшире и Уэльсе. Длилось это неделю и позволило подтвердить все, чему мы научились. Я чувствовал себя шпионом военного времени, работающим в нелегальной радиосети, и все ждал, когда в дверь спальни ворвутся немцы с обыском. Но приходила только моя мать, принося чай и еду. Она была немкой наполовину, у нее была только одна волосатая подмышка.

*****

Стэн посещал курсы по минно-подрывному делу и попытался сфотографировать сам процесс подрыва. Какой бы быстрой не была его реакция, она оказалась недостаточно быстрой, чтобы кусок кирпича от дома не разбил ему коленную чашечку.

Была еще одна поездка в Норвегию, которая пришлась на середину лета. Так что вместо двадцати четырех часов темноты у нас теперь было двадцать четыре часа света.

У норвежцев существует пристрастие к буксировке вещей за транспортными средствами, но на этот раз мы были на велосипедах. Грузовик тащил нас через деревни, в горы и вокруг озер. Представьте себе шестнадцать человек, привязанных к машине и держащихся за нее изо всех сил. Повороты опасны не только для глубоководных дайверов, они очень опасны и для солдат на велосипедах; на повороте замыкающие широко размахивают руками, рискуя обогнать грузовик. В задней части машины сидел боец, следивший за нашей безопасностью. Как только буксируемый падал, он должен был сказать водителю, чтобы тот остановился, однако солдат частенько отвлекался и иногда упавшего даже не замечал. Это приводило к тому, что нас протаскивало по асфальту. Главным его отвлекающим фактором был смех после последнего падения. Если падает первый человек, то его примеру следуют все, после чего наступает очень долгие попытки разобраться с кучей велосипедов с педалями, просунутыми через спицы, и веревкой, намотанной на шестерни. Так что новизна вскоре исчезает.

Мы попробовали новый сухой паёк под названием «Комплан», который оказался далеко не аппетитным. По сути, это было сухое молоко с добавками. Полтора фунта в день обеспечивали человеку около четырех тысяч калорий. После первых нескольких дней большинство парней не могло съесть больше нескольких унций. Нас взвешивали в начале испытания и в конце, чтобы определить потерю веса. Испытание длилось четырнадцать дней и включало в себя длительные марши по гористой местности. Паёк можно было есть в сухом виде или смешивать с водой, но в любом случае вкус был одинаковым — восстановленное (или обогащенное) детское молоко.

Каждый день мы проходили более двадцати пяти километров. С нами был американский капитан, прибывший по обмену, которого звали Эллиот. Он отправился в путь с «бергеном», набитым всякой всячиной, но вскоре понял, что ему придется многое выбросить, чтобы не отстать от нас. Он выбросил надувную кровать, топор, одиночную палатку, печку и запасную одежду, но оставил свои сигары «Король Эдвард». Ранее ему никогда не доводилось бывать с такими людьми, как мы, и он отчаянно пытался влиться в коллектив. Он даже отрастил усы, что было запрещено в Штатах, ругался, как мы, и в конце концов надел всю нашу одежду и ботинки, сказав, что они гораздо лучше, чем его собственные.

Нас постоянно атаковали комары и мухи. Эллиот считал, что москиты настолько велики, что могут стоять ногах и спариваться с индейкой. В одежду проникали слепни, нанося болезненные укусы. Мы были рады вернуться в лагерь на взвешивание. Большинство парней сбросили по стоуну,⁸¹ но я не потерял ничего. Эллиоту впервые дали попробовать ром G10, после чего, когда он наклонился, чтобы завязать шнурок на ботинке, то несколько раз кувыркнулся вперед.

Нас вызвали на футбольный матч, который проходил на местном стадионе. На это собрался посмотреть весь город, и мы поняли, что нам предстоит, только когда на поле появилась команда соперников. Все они были одеты одинаково, что является еще одним признаком хорошо подготовленной команды. Для сравнения, мы были одеты в обрезанные штаны, ботинки для джунглей, майки и любые носки, которые могли попасть нам в руки (или на ноги). Нас разгромили. Это напоминало игру с «Арсеналом». Я играл центральным полузащитником и не припомню, чтобы даже касался мяча.

Дома, в Херефорде, Полк привлекал множество гостей. Сюда приезжали политики, высокопоставленные офицеры (некоторые из иностранных государств), и даже члены королевской семьи. Много времени уходило на организацию для этих высокопоставленных лиц показных занятий. Они не пользовались популярностью среди личного состава, и каждый эскадрон или отряд, отвечавший за показ, старался максимально экономить на людях. В один из таких случаев нас было настолько мало, что каждый из нас выполнял несколько ролей. Я и Драг отправились на вооруженном «Лендровере», одетые в пустынную экипировку. Пока очень важная персона разговаривала со мной, Драг ускользнул и забрался в каноэ, одетый для катания на лодке. На другом стенде он улёгся в гамаке в экипировке для джунглей и закончил патрулирование в составе четырех человек в качестве медика. Здесь им позадавали вопросы, и первый из них, заданный Драгу, был:

— Ты выглядишь знакомым. Где я тебя раньше видел?

Пончо, используемое для таких показов, было выкрашено черной краской, что придавало ему камуфляжный эффект. При оборудовании укрытий его складывали, и все бы ничего, но когда его расправляли, появлялась написанная на нем надпись «FUCK OFF». Обычно никто ее не замечал, но когда вы узнавали, что на нем написано, все становилось очевидным.

*****

Еще один курс, который я посещал, был по войсковой медицине. Он длился четырнадцать недель, обучение на нем охватывало все аспекты травм, лихорадок и болезней, с которыми мы могли столкнуться в различных странах мира. И снова было много аудиторной работы, но было много и практики. Первые две недели, посвященные физиологии и анатомии, были тяжелыми, но после этого процесс стал интересным и очень полезным. Последние четыре недели мы провели в больнице, работая в отделении неотложной помощи.

Проблема в том, что когда начинаешь изучать признаки и симптомы различных заболеваний, их легко применить к себе, и ты начинаешь думать: «У меня это есть».

Лекции по огнестрельным ранениям нам читали лучшие армейские хирурги в лондонском госпитале Миллбэнк. Занятия предусматривали ранний утренний подъем, и все были измотаны. Какими бы интересными ни были лекции, на них трудно было не заснуть, и было очень неловко, когда голос лектора начинал перебивать храп. Демонстрируемые слайды были очень жуткими и на самом деле привлекали внимание большинства людей. После просмотра нас всех слегка подташнивало, и потом всем очень хотелось чего-нибудь выпить. Кажется, мы были первыми и последними, кто посещал эти лекции.

Не чувствуя особого голода, но умирая от жажды, мы шли по коридору в солдатское кафе. Вдоль стен по обеим сторонам рядами стояли большие банки с образцами, плавающими в формальдегиде. Это были уродливые младенцы с большими головами, лишними пальцами и опухолями. Они плавно покачивались в жидкости, когда вы проходили мимо: зрелище не из приятных, но вы не могли от них оторваться. В столовой мы заказывали чай, который в итоге подавала сгорбленная и хромающая женщина с заскорузлыми руками. Мой приятель однажды сказал, что она сбежала из одной из этих банок.

Часть курса была посвящена тропическим болезням, поэтому мы посетили Музей Веллкома в Лондоне. Это научно-исследовательское учреждение, в котором представлена обширная экспозиция всех тропических болезней, известных человеку. Выставка была невероятной, все хранилось в сосудах. Один из образцов, который действительно поразил наше воображение, назывался «Замшелая нога». Это была конечность моряка XVIII века, полностью покрытая опухолями, наростами и лишайником. Мы часто подходили к ней, но она непременно вызывала извержение желудка. Если во время приема пищи кто-то упоминал «Замшелую ногу», тарелки отодвигались в сторону, так как видéние этой ноги вызывало внезапную потерю аппетита. Это было грибковое заболевание, развитию которого способствовали соленая вода и недостаток витаминов. Один экземпляр нам понравился — случай слоновой болезни. У парня были такие огромные распухшие яйца, что он вынужден был передвигаться с ними на тачке. Представляю, какой ажиотаж он вызвал бы на кассе в магазине «Теско».

Были также лекции по акушерству, которые мы прослушали с трудом, думая, что эти навыки нам никогда не понадобятся. Как же я ошибался: на Борнео несколько лет спустя эти знания оказались бесценными.

До того, как были организованы эти интенсивные курсы, медицинская подготовка была очень поверхностной. Людей пробовали прикреплять к армейским госпиталям, но служба там заключалась скорее в выносе «уток» и уходе за больными, чем в работе с травмами. Одним из таких мест был Хоутон, расположенный недалеко от Оксфорда. Пэдди пробыл там неделю, стремясь приступить к работе с ранеными, но все, что ему разрешили делать, — это подмывать и переодевать пациентов. Он постоянно жаловался и расстраивал сестру-хозяйку, которая представляла собой грозный образец неопределенного пола. Они постоянно ссорились, и в конце недели, когда Пэдди уже возвращался в Херефорд, он высказал ей все, что о ней думает. Его последними словами, когда он выбегал за дверь, были: