Со свойственным для молодости максимализмом, фиванка хотело истребить все македонское войско во главе с македонским царем, деспотом свободолюбивой Эллады. Его она ненавидела больше всех и в некоторые периоды своего гнева была готова броситься на Александра с голыми руками.

  Однако судьба упорно не дарила ей такого шанса, а потом когда разум взял вверх над чувствами, и бурная жажда мести уступила место более трезвому расчету, продолжая подогревать его изнутри истерзанной души. Этому в немалой степени способствовала та жизненная школа, через которую пришлось пройти рыжеволосой красавице за свою короткую жизнь.

  Разделяя постель с одним из главных стратегов Александра, фиванка подобно губке впитывала в себя все, что могла только услышать для воплощения своего плана мести.

Умело, используя свою красоту и ловко играя роль простушки, Антигона научилась выводить своего хозяина на нужный ей разговор и вытягивать из него такие сведения, которым бы, несомненно, позавидовал бы лучший персидский шпион.

  Танцовщица стала прекрасно разбираться в тайных нюансах внутреннего положения  македонского войска и в особенности по поводу разногласий части македонской знати со своим царем. Именно этот фактор по глубокому убеждению фиванки должен был стать могильщиком александровых планов и замыслов, в купе со всем войском во главе с царем.

  Только для воплощения в жизнь своих мечтаний она спасла Спитамена, справедливо считая его самым опасным человеком для Александра, из числа всех оставшихся в живых персидских сатрапов. Действуя по принципу «враг моего врага – мой друг», привлеченная шумом схватки фиванка, укрыла согдийца в своем шатре, обрекая на смерть в будущем много жизней македонских гоплитов. Кроме этого в душе Антигоны горело страстное желание посчитаться с Статирой за своего ребенка, которого она потеряла накануне падения Суз.

  Месяц, отпущенный Александру согдийцем, еще не подошел к концу, но неудержимый Потрясатель Вселенной, верный своим принципам мирового господства и желанию поскорее познать азиатскую часть Ойкумену, уже двигался к Мараканду. Накануне днем в стенах дворца правителя города состоялся важный разговор между Спитаменом  и  Оксиартом. Последний был очень недоволен решением сатрапа, оставить столицу провинции без защиты и отступить в пустыню.

 - Я с удивлением гляжу на тебя Спитамен и совершенно не узнаю того смелого человека, который совсем недавно бурно протестовал против трусости Беса, а теперь идет его же путем. Чем тебя опоили в македонском лагере? – гневно вопрошал согдийский вельможа своего друга.

 - Никто не опаивал меня, все это глупые сплетни. Просто я понял всю правоту плана Беса и теперь собираюсь его воплотить в жизнь. Пойми, – доверительно говорил сатрап,

 - во время набега, я воочию испытал силу македонцев и должен был там праву погибнуть, если бы не воля богов. Перс как никто другой нашел слабость царя Александра, и было бы большой глупостью не использовать этот шанс.

 - Но как, же Согдиана и жители Мараканда?

 - Идет война Оксиарт и в ней часто приходиться жертвовать малым, что бы сохранить целое. Да жертвы будут, но они полностью искупятся разгромом и даже гибелью ненавистных македонцев и их царя. Сейчас мы отступим, но клянусь  небом, это будет наше последнее отступление.

  Спитамен решительно вознес руки в немом призыве к богам столь страстно, что Оксиарт не мог не поверить ему, хотя крайне не одобрял продолжение отступления.

  Спитамену было легко покидать Мараканд. Он не имел многочисленной родни в сатрапии, которая всегда стремилась диктовать или, по крайней мере, навязать свою волю любому человеку, получившему шанс вступить на престол власти. Сейчас они глухо роптали и требовали от Оксиарта повлиять на сатрапа и сохранить в целостности и сохранности свои владения.

  Словно читая мысли своего собеседника, Спитамен посоветовал местной знати затаиться на время и тем самым хоть частично избежать ужасов чужого разграбления.

 - Пусть полижут зад македонцу, – со смехом сказал герой, – это для них привычное занятие, пока мы не свернем ему шею.

  Хмурая улыбка выползла на губах Оксиарта. «Шути пока ты у власти и за тобой море копий и мечей готовых идти за тобой на край света. И как я не позавидую тебе, если задуманное тобой пойдет вкривь».

  А Спитамен, тем временем, уже посещал своего помощника во все свои тайны.

 - Сатибарзан готов начать восстание в Бактрах со дня на день, ждет только удобного случая убить Эригния и обезглавить македонское войско. Сам Александр надолго застрянет в Мараканде. Мы запрем его здесь и или, лишив подвоза продовольствия, возьмем измором либо, раздергав основные силы, уничтожим по частям в сражении. Зная македонца, я стою за второй вариант. Он не из тех, кто будет отсиживаться за стенами крепости. Это против его правил.

 - Мудрые слова, - согласился  Оксиарт. - Я тоже склонен ко второму, но и первым не стоить пренебрегать.

 - Если сын Амона решит отсидеться в крепости, то мы будем тревожить его спокойствие своими набегами на его фуражиров, и ждать в засаде выхода части отрядов направленных на нашу поимку.

 - Как же ты будешь узнавать об их выходе? – удивился Оксиарт

 - С помощью хрустального шара – загадочно улыбнулся Спитамен.

  Мараканд предстал перед Александром в полной красе своих дворцов, садов и храмов, обрамленных двойной защитой зубчатых стен. Над воротной башней гордо развивался штандарт покойного Дария, который как бы символизировал приверженность жителей умершему правителю.

 - Как долго до них доходят новости – иронично хмыкнул македонец и приказал начать подготовку к штурму. Конная разведка македонцев уже доложила царю, что была обстреляна со стен, при попытке приблизиться к воротам.

  Столица Согдианы, конечно, не могла равняться по силе и крепости своих укреплений с Тиром и Газой, доставивших Александру большие трудности при осаде, но вместе с тем, в умелых руках могла доставить много хлопот тому, кто бы посмел ее штурмовать.  Поэтому царь приказал отнестись к этому делу с максимальной осторожностью и рвением.

  Право штурма города царь разделил между Птоломеем, Кратером и Кеном, чьи отряды гоплитов выдвигались к заранее выбранным целям атаки. Держа в руках штурмовые лестницы и создав из щитов подобие панциря черепахи, македонцы смело бросились вперед. Желая подзадорить воинов, царь пообещал талант золота тому, кто первым ворвется на крепостную стену и обратит врага в бегство.

  Бежавших гоплитов надежно прикрывали от стрел согдов критские лучники, которые с момента начала атаки принялись пускать свои стрелы по стоявшим на стенах воинам противника. Все делалось по основным правилам греческого военного искусства.

  Массированный огонь на узком участке стены, который выкашивал ее защитников или заставлял их спрятаться за острыми зубцами. Под громкие воинственные крики, гоплиты без особых потерь достигли подножья стен, и крепко уперев в землю свои штурмовые лестницы, стали на них взбираться.

  Конечно, сверху на них падал камни, копья и стрелы, конечно, некоторые гоплиты срывались вниз сбитые ими или по другим причинам, в одном месте согдийцы даже смогли обрушить лестницу, облепленную воинами подобно грозди винограда, но все это не могло остановить азарт атаки македонских воинов.

  Выученные до автоматизма, они лезли и лезли вперед, не обращая никакого внимания на все трудности полностью поглощенные только одной целью, взять стену. Вот первые гоплиты уже пересекли гребень стены и вступили в схватку с защитниками города. Вот македонские отряды заняли свои участки стен и двинулись навстречу друг друга, что бы вместе вскрыть городские ворота и впустить основные силы.

  Мастерский удар штурмующих групп увенчался успехом, и медленно скрипя, оббитые железом створки ворот распахнулись вширь, впуская в себя вражескую силу.

  Казалось, город уже взят, но именно в этот момент македонцы столкнулись с азиатской хитростью постройки крепостей. Ворвавшиеся внутрь воины оказались зажатыми в малом проеме крепостных стен и из-за сковавшей их атакующие ряды тесноты, не могли действовать с былой легкостью. И тут на македонских воинов посыпался град стрел и камней, который нанес им гораздо больший урон, чем они понесли при штурме стен.

  Хуже всего случилось то, что за короткий промежуток времени были ранены два из трех командиров штурмовых отрядов. Одна из стрел насквозь пробила бедро Кратеру, а метко пущенный из пращи камень основательно разбил нос Птоломею. Оглушенный сильнейшей болью и заливаясь кровью, таксиарх буквально рухнул на камни мостовой, и только самоотверженность солдат, прикрывших командира своими щитами спасла его от добивания.

  Удар был сильным, внезапным, но македонцы быстро нашли способ защиты от стрел и камней согдов, подняв над головой свои прочные щиты, но они, же полностью исключали возможность продолжения штурма.

  Разгоряченный боем Александр буквально визжал от бешенства, видя как, беспомощно толпятся его солдаты перед второй стеной, но сделать ничего не мог.

  Положение исправил Пердикка, к которому звезды явно благоволили в этот день. Не дожидаясь пока неистовый Александр вновь лично полезет демонстрировать чудеса собственной храбрости, он предпринял не вполне обычную атаку. Воспользовавшись тем, что согды  полностью увлеклись попытками истребления застрявших перед стеной македонцев, он самовольно принял командование частью птоломеевых гоплитов, приказав им отойти к только, что взятым стенам.

  Используя особенность постройки вражеской крепости в типично азиатском стиле, когда в ряде месте стены почти что соприкасались друг с другом, стратег решил обратить эту особенность против согдов. Выбрав наиболее подходящее место, Пердикка приказал перебросить длинные штурмовые лестницы с одной стены на другую и по ним начать новый штурм.

  Молодые и горящие азартом боя и жаждой крови воины, большинство которых выросло в горной части Македонии, смело пошли на новый приступ. Ловко балансируя по перекладинам, они без особого труда преодолели коварное пространство и вступили в бой.

  Согды не предполагали возможность подобной угрозы, и попросту просмотрели тот момент, когда своими стрелами и копьями, могли свободно перебить всех атакующих. Когда же опасность была оценена в полной мере, было уже поздно. Идущий во главе воинов военачальник Пердикка, первым ворвался на стену и начал резню.

  И тут македонцы уже отвели свои души, принявшись безжалостно избивать защитников стен, вооруженных в основном метательным оружием. В приступах ярости, гоплиты сбрасывали стрелков и метателей дротиков со стен, вымещая, таким образом, на них свою злобу за неудачу предыдущей атаки.

  Участь города была решена, и вскоре вторые ворота были открыты и спасенные от истребления воины хлынули внутрь Мараканда. Спасаясь от их осатанелых от крови преследователей, согды подозрительно быстро отступили внутрь города и вскоре покинули Мараканд через другие ворота. В пылу боя македонцы не придали этому особое значение, посчитав это примитивной трусостью дикарей азиатов. Однако вскоре им пришлось изменить свое мнение.

  Оставив врагу столицу, Спитамен искусстно отступил в пески, сохраняя при этом свои силы. Храбрый полководец был очень рад такому повороту дела. Двигаясь со всем своим воинством вглубь степи, совершено не подозревая о страшной опасности, которая уже вила свои черные сети вокруг него.

  Отважный и смелый воин совершенно позабыл о Статире, посчитав, что полностью обезопасился от ее жала, заключив персиянку под стражу совсем позабыв очень маленькую, но важную деталь. Его униженная и оскорбленная пленница свободно общалась с Запирой тоже знатной  персиянкой. Загнанная в угол и прекрасно видящая свой скорый бесславный конец, Статира энергично стремилась посеять черные зерна измены в душе женщины. Царица, верно, угадала ее усталость от постоянных перемен в жизни мужа и постаралась максимально убедить ее в виновности Спитамена во всем с ней происходящем. Медленно и умело плела персиянка свои сети, прекрасно понимая, что может не увидеть результат своей работы воочию. Но даже это не останавливало ее от задуманной ею мести.

  Чувство ощущения возможной ежедневной смерти резко обострили способности изворотливого ума персиянки, и ее ненавязчивые беседы с Запирой подводили женщину к нужному для Статиры выводу.

  А в это время, в ужасно далеком от Согдиане Эпире бушевали другие страсти.

  Расположившись в Додоне, царица Олимпиада усиленно залечивала душевные раны, полученные ею благодаря умелым интригам Антипатра. Разгромив спартанского царя Агисса, регент, используя выгодный политический момент, представ перед царем в роли спасителя отечества, стал энергично жаловаться на его мать , чьи неумелые действия, сильно мешают ему навести порядок и спокойствие как в Македонии, так и Греции.

  Несмотря на свою сильную любовь к матери, Александр Македонский был практичным человеком и во имя обладания крепким и спокойным тылом решил выбрать наименьшее зло. Вместе с поздравлением Антипатру, в Пеллу полетело послание, в котором царь просил мать взять бразды правления в Эпире в связи со смертью своего дяди Александра эпирота.

  Так сын отплатил темной неблагодарностью, по мнению царицы за все ее деяния в этом мире. Испытав сильный шок от публичного унижения перед Антипатром в момент оглашения царского вердикта, Олимпиада довольно быстро отошла от горечи испытания, которому ее вновь подвергла жизнь. И хотя царице было крайне неприятно вновь возвращаться в провинциальный Эпир из которого она с радостью выпорхнула, выйдя за македонца Филиппа, Олимпиада совершила это для сохранения своего царского реноме.

  Первым делом она отстранила от власти свою родную дочь Клеопатру, предъявив на эпирский трон свои более весомые права. И хотя в этот момент у царицы Клеопатры уже имелся прямой наследник Неоптолем, никто не посмел перечить матери великого царя, по чьему желанию Олимпиада взяла власть в свои крепкие руки.