- Отойди жена Амона, – вновь раздался  старческий голос, – не тебе решать судьбу этой битвы.

 - Нет, нет! – отчаянно кричала Олимпиада, со всей силой ударяя крепким телом по чаше весов. От одного из ударов, с ее головы слетела корона, но царица не обратила на это внимание.

 - Хорошо, – вещал голос – будь, по-твоему, но все же Александр погибнет.

  Чаша весов обрушилась вниз, вознося высоко вверх победный жребий македонского царя. От такого резкого движения весов, эпиротка потеряла равновесие и камнем полетела  вниз, со страхом ожидая неминуемый удар о землю. В этом месте и проснулась царица Олимпиада в холодном липком поту. И вот теперь, немного успокоившись, обхватив  калена, она в двадцатый раз вспоминала свой сон и не могла прийти к единому мнению. Спасла ли она своего Александра от божьего жребия или нет.

 - Ланика! - громким голосом позвала она старую служанку. - Найди мне старуху Циль, она хорошо умеет толковать мои сны.

 - Будет исполнено светлейшая – заверила царицу Ланика. Она подобно Олимпиаде хорошо чувствовала опасность, грозившую ее молочному сыну. У нее тоже было тревожно на душе в последнее время, и поэтому она сразу разделила тревогу царицы.

 - Приготовь сейчас ванну с травами, от этого сна мне надо расслабиться – произнесла она, игриво поглаживая своими пальцами высокую грудь Ланики, сосок которой сразу ответил на подобные ласки, моментально твердея к удовольствию царицы. Впустив в свою жизнь этот маленький порок, Олимпиада не хотела отказываться от него, ведь ей было хорошо.

  Ночной сон сильно растревожил в царской душе былые страхи и сомнения, мирно спавшие там вот уже несколько месяцев. Вот уже несколько месяцев как ненавистный ей Антипатр, с согласия ее сына забрал у нее для войны со спартанцами всех  воинов составлявших несколько лет ее личную гвардию. Теперь царица чувствовала себя крайне неуютно перед своим старым недругом и всеми струнами своей души ощущала грядущую перемену в своем положении. Уж кто-кто, а старый Антипатр не упустит возможность ее унизить или вообще удалить из Македонии.

  Погрузившись в теплую ванну и ощутив на себе умелые руки Ланики, царица позволила  себе расслабилась, и вытянуть ноги. Умная Ланика делала все правильно и вскоре из царского тела постепенно ушла усталость и напряженность от ночного кошмара, но в мозгу Олимпиады все же притаилась тревога и ощущение близкой опасности.

  Примерно в это же время в страшно далеких от Пеллы Сузах, спала и видела тревожный сон другая женщина. Тоже рыжеволосая, как и Олимпиада, она спала в душной комнате и, также как и царица видела тревожные сны о военной битве. То была фиванка Антигона четыре года назад разом лишившиеся родного дома и всех близких. Ее тоже часто посещали сны, в которых они вновь и вновь переживала трагические часы падения Фив.

  Десятилетний подросток, Антигона была выходцем из обеспеченной семьи храмового художника Дионисия и имела старшую сестру и младшего брата. В день штурма города она вместе с другими фиванцами находилась у стен родного города, дабы оказать посильную помощь в отражении македонской атаки. Несмотря на осаду, у всех жителей города было приподнятое и вера в победу.

  Все они находились в состоянии эйфории, постоянно твердя, друг другу, что стоит немного продержаться, как придет помощь из Спарты и Афин, а если они не пришлют помощь, то ее окажут другие греческие город несогласные с ненавистной македонской гегемонией. И уж несомненно не оставят город своей милостью великие боги, не раз защищавшие Фивы от вражеского нападения. Многие всерьез уверяли, что слышали таинственные звуки из гробницы царя Кадма, который, несомненно, восстанет из для  защиты своего города. Переходя от одной группы людей к другой, эти слухи зажили самостоятельной жизнью, обрастая все более и более достоверными подробностями. При этом среди фиванцев не нашлось нового Менойкея, который  когда-то принес себя в жертву Аресу ради спасения своего города от врага.

  На все призывы царя Александра к переговорам, фиванцы отвечали  с насмешками  и оскорблениями. Видимо боги помутили разум несчастных жителей, заранее обрекая их на погибель, вселив в них ложную уверенность в счастливом исходе войны.

  Все решилось за один день. Осажденные  фиванцы удачно отбили одну из вылазок македонцев и ободренные этим сами напали на врага, открыв ворота города. С громкими  радостными криками погнали они своих врагов прочь от священных стен города. Сама  судьба, казалось, благоволит к фиванцам. Под их грозный удар, в основном попали беотейцы и фокейцы пришедшие по зову Александра на штурм города в надежде на долю от пирога победителей. Безжалостно рубили и кололи их защитники города Кадма, подобно своим предкам уничтоживших войско предателя Полиника.

  Увы, боги отвернулись от фиванцев в этот день. Македонцы быстро, подтянув основные силы, остановили бегущих союзников, и сами устремились на врага. Александровы гоплиты без труда одолели растянувшихся и потерявших строй противников. Вмиг победители стали побежденными. Подгоняя бегущих людей, македонцы на их плечах ворвались в город, где началась паника. Одновременно, другая часть войска начала штурмовать незащищенные стены и тоже ворвалась в Фивы. Больше всех свирепствовали побитые до этого греческие союзники царя. Именно они убивали без разбору мужчин и женщин, вымещая на них свою злобу за пережитый страх.

  Дионисия убили фокейцы на пороге его же дома, который  художник пылко защищал с мечом в руках. Он убил одного, ранил другого, но сам пал с пробитой копьем грудью. Озлобленные подобным отпором, греки ворвались в дом груша все на своем пути. Мать Антигоны, красавицу Агаву, бросившуюся к упавшему мужу, они повалили на пол, где и начали насиловать, навалившись всем скопом. Крики несчастной женщины только подзадоривали мужчин, столпившихся над её стройным обнаженным телом. Оно в одно мгновение, лишившись одеяния, стало подобно магниту притягивать жадные похотливые взгляды истосковавшихся за время похода воинов.

  На защиту матери храбро бросился младший брат Антигоны Гегелох, но тут же упал с проломленным виском от удара твердой рукоятки  меча. Та же участь постигла и старшую сестру Эвриклею. Фокейцы схватили девушку, в тот момент, когда она пыталась выскочить в другую комнату. Повалив несчастную Эвриклею прямо на пол и стянув  нежные руки ремнем от кочана со стрелами, насильники начали свое грязное дело по громкий хохот и отчаянный визг жертвы, грубо раздвинув ее ноги сильными и потными руками.

  Что касается Антигоны, то ей в этой резне повезло. Один из греков ударил ее тупым концом копья по голове, и она свалилась без чувств на некогда чистый пол своего дома.  Благодаря этому она не увидела как, насытившись ее матерью, один из мужчин ловко перерезал ей горло и вспорол живот. Точно так же поступили со старшей сестрой, которая от боли и страдания потеряла сознание и осталась лежать на полу обильно залитым кровью бесчувственным кулем. Фокеец ударил девушку мечом в область гениталий и бросился вслед за своими приятелями.

  Оглушенную Антигону нашли македонцы, которые по приказу царя спешили прекратить бойню своих греческих союзников и вывести жителей из объятого пламенем города. По решению совета представителей Коринфского союза, все жители города были проданы в рабство, а сами Фивы разрушены. Спасенную девочку продали вездесущим финикийцам, которые в свою очередь отправили ее в Персию.

  Вновь и вновь уже, который день, Антигона видела во сне падение своего родного города. Снова на её глазах умирал отец, подвергались насилию мать с сестрой, но теперь Антигона счастливо ускользала от грязных рук страшных солдат. Она высоко воспаряла над всем происходившим и видела ужасную бойню свысока. Однако теперь друг с другом сражались персы и македонцы, и среди них, Антигона отчетливо увидела Мегабиза, своего хозяина и отца, пока ещё не родившегося ребенка. Громко крича имя своего любимого, и широко раскинув руки, она пыталась защитить Мегабиза от вражеских копий, стрел и мечей, что в непрерывном калейдоскопе мелькали вокруг него. Из-за этой суматохи, фиванка так и не поняла, смогла ли она защитить своего господина или он пал под ударами врагов.

  В холодном поту страха просыпалась от сна девочка, и не родившийся ребенок стучал в ее чрево, также напуганный тревожным сном своей несчастной  матери. Проницательная от рождения и закаленная жизненными невзгодами, фиванка всей своей сущностью ощущала грядущие перемены. С двойственным чувством ждала она известия с поля битвы, Антигона. Так как независимо от того какой жребий вытянут великие Мойры, он сулил ей и радость и огорчение. С радостным сердцем она приняла бы гибель тех, кто разрушил её дом и погубил близких, и с неменьшей радостью узнала бы она о разгроме царя, чьи подданные втоптали её в грязи и превратили в послушную дарительницу любовных утех. Ровно как и победа того или иного зла было для неё горем.

  Так до конца не определив, какую сторону ей следует принять, фиванка промучилась всю ночь и уснула только утром, когда в закрытые городские ворота Суз постучал вестник с горькой вестью для обитателей великого города.

                Глава IV. Торжество победителей и горе побежденных.

                Громким криком радости приветствовали македонцы своего кумира, когда тот проезжал на своем коне мимо них. Усталый от неимоверного напряжения, весь забрызганный сгустками крови и людской плоти, Александр все же находил в себе силы улыбаться, махать одеревенелой рукой и кричать в ответ своим воинам: - Мы победили, мы победили!

  И солдаты своими мощными глотками, изрядно осипшие за время битвы подхватывали его клич, по которому можно было безошибочно угадать, куда двигался Александр.

Действительно сегодня македонцы и их союзники одержали невиданную ранее победу, разгромив малыми силами противника, который во много раз превосходил их своей численностью.

  Теперь уже никто не сомневался, персам окончательно сломали их хребет, и теперь уже нет в Ойкумене силы, способной помещать македонскому царю победно завершить свой поход. Все ликовали, но мало кто догадывался, что в этот момент, сердце их кумира точит  тоска и негодование, из-за неудачных действий Пармериона, из-за которых Дарий вновь ускользнул, лишив тем самым полководца полноценной победы.

 - Он должен был держаться, держаться даже ценой собственной жизни и жизни своих солдат. А вместо этого все испортил, испортил в который раз. Уж лучше бы он пал с честью в этой битве, чем вновь будет мешать мне своими советами – негодовал про себя Александр, специально поворачивая Букефала в сторону от того места, где находился разочаровавший его стратег. Раздосадованный молодой герой не желал видеть человека, сорвавшего его блистательную победу. И все же они столкнулись.

  Пармерион оказался не там, где предполагал Александр. Несколько гоплитов осторожно несли раненого стратега на перекрещенных между собой копьях. Зажимая рукой рану в левом плече, командующий левым флангом сидел в импровизированном кресле, заботливо поддерживаемый сзади солдатскими руками.

 - Победа царь! – первый произнес Пармерион, когда Александр поравнялся с ним и осадил Букефала.

 - Да победа, но она могла быть полной, если бы ты смог продержаться, хотя бы еще полчаса. Тогда Дарий бы не смог ускользнуть от моего меча – проговорил царь, повернув в сторону стратега свой шлем с белыми орлиными перьями, потерявших от пыли и крови свой первозданный вид.

  Пармерион гневно вскинул голову и, выдержав тяжелый взгляд своего царя, с достоинством ответил: - Я сделал все, что мог. Если ты считаешь меня виноватым, то накажи.

 - Я говорю не о наградах и наказаниях, – горько вздохнул Александр. – Дарий бежал, а это значит, что будут новые сражения. Однако я вижу, ты ранен. Спеши к лекарям, мне дорог каждый человек моего войска для одержания полной победы над врагом.

  И махнув рукой, царь направился к новой группе солдат, радостно загомонивших от встречи с кумиром. Омраченный упреком старик, молча, тронул плечо одного из своих носильщиков. Вся радость от одержанной им победы разом ушла куда-то, и только мысль, что жив его сын Филота, радостно согревала его сердце.

  Македонский лагерь сильно пострадал от грабежа персидской кавалерии, и перед возвращавшимися в него воинами престала страшная картина смерти и разорения. Тут и там валялись изуродованные ударами мечей трупы слуг, рабов и женщин вперемешку с телами персов и стражниками лагеря. И поэтому крики радости стали быстро перемешиваться с плачем и стенанием, когда победители стали узнавать в погибших своих родных, близких или друзей.

  Определено под счастливой звездой родился египтянин Нефтех. Кто - то из великих богов определенно покровительствует ему, раскрыв над ним свою божественную длань во время персидского грабежа.

  Оставленный под надежным караулом, египтянин с опаской ожидал начало битвы, которая должна была определить всю его дальнейшую судьбу. Нефтех не сильно сомневался в победе македонцев, но одно дело дожидаться результатов в безопасном месте и совсем другое находиться в непосредственной близости к опасности.

  Когда звуки битвы проникли сквозь полог шатра, египтянин напрягся готовый к любой неожиданности. И она настала на втором часу схватки, когда на македонский лагерь, хлынула персидская конница.

  С того места, где располагался Нефтех, было прекрасно видно, как сначала персы направлялись в тыл отчаянно дерущейся фаланги Мелеагра, но затем резко изменили направление и устремились к лагерю.

  Низко пригнувшись к гривам своих лошадей, впереди всех скакали понтийцы, в своих легких кожаных панцирях. Вслед за ними блистая чешуйчатыми доспехами, спешили  горбоносые тяжеловооруженные кавалеристы. Из их глоток вырывался радостный крик при виде беззащитного лагеря с множеством вожделенной добычи. Крики наступающих конников говорили, что настал долгий час расплаты, и теперь персы будут грабить и разорять имущество македонцев.