Артём с изумлением и испугом уставился на неё.

— Ну и чего ждём? — как ни в чём ни бывало, спросила она. — Вон выход. — Её кривой палец указал на дверь слева, которую лейтенант до этого почему-то не замечал. — Лестница только в одну сторону. Не дрейфь. Сам же решил, никто тебя не неволил. Поздно сдавать назад. Или за ручку тебя отвести? Каждый раз одно и то же. Каждый раз.

Бабушка попыталась встать, угрожающе увеличиваясь в размерах, и Артём поспешил к двери. Открыв её, он хотел шагнуть за порог, но успел почувствовать, что под его ногой не имеется никакой опоры. Впереди зияла тьма, а за порогом, надо полагать, была самая настоящая бездна.

— Соберись, тряпка! — послышался как бы издалека скрипучий басок Тамары Борисовны.

И в ту же секунду Артём осознал, что обратного пути у него и в самом деле теперь нет. Либо он делает шаг вперёд, либо эта старушка его съест, как съела за минуту до этого два билета. Он убрал руки от дверных косяков, закрыл глаза и почувствовал, что снова начинает терять сознание. При этом он понимал, что неумолимо падает всем телом, как оловянный солдатик. Кровь забурлила внутри и в едином порыве стала приливать к темечку, пульсируя и усиливая свои толчки. По скованным мышцам пробежал электрический разряд. Потом раздался звук, похожий на тот, который издаёт вылетающая из бутылки с шампанским пробка. П-пух-х! И он уже летел в пропасть, уверенный, что с секунды на секунду разобьётся в лепёшку, когда в конце концов встретится с какой-то преградой. Но Артём уже не мог ничего сделать. «Неужели умираю?» — только и успела промелькнуть мысль.

***

Санкт-Петербург. Сентябрь 1993 г.

Дрожащими руками майор Комов положил перед собой конверт — цветастый, весь в марках и штемпелях — разгладил его большой грубой ладонью, вздохнул и одел очки. Подумал пару секунд, снял очки, встал и подошёл к окну.

Сентябрь выдался тёплым. Даже листья на пышном канадском ясене не пожелтели. Не торопилась осень, ждала чего-то, так же, как сейчас и майор. Через минуту он поставит во всей этой мрачной истории точку. Или не поставит… Это будет зависеть от того, что находилось в конверте, который он не решался открыть.

Два года назад, когда ему позвонили из Касли и сообщили о смерти лейтенанта Гусева, начался его долгий путь к этой сегодняшней осени. Но тогда, после того звонка, была лишь растерянность и бессильный порыв злости. Злости на самого себя. И обида. И жалкая надежда на то, что произошла какая-то досадная ошибка, и… Что ещё? Ещё желание умереть самому. Почему он столько лет медлил, боясь признаться Артёму в том, что он его отец? Чего он боялся? Откуда взялось в нём столько трусости и малодушия? Лариса, мама Артёма, сама не спешила признаться Комову, что у него есть сын. Может быть, не хотела рушить его семью? Возможно. Только жена всё равно ушла от майора десять лет назад. А Лариса продолжала молчать. Наверное, свыклась или банально ничего не знала о жизни Комова. И только когда врачи поставили ей смертельный диагноз, позвонила Константину и попросила приехать. Комов застал Ларису уже в больнице, где и выслушал её запоздалое признание и, ошарашенный, вернулся домой. В то время Артём учился на третьем курсе юридического. Совсем взрослый парень, никогда не знавший ничего о родном отце. Комов пообещал Ларисе позаботиться о её мальчике. Вот и позаботился… Планировал рассказать Артёму обо всём после возвращения того из Ветыги. Для того и на практику в своё отделение попросил прислать именно Гусева. Думал сперва присмотреться к парню. Впрочем, ерунда. Не затем откладывал на потом. Скорее, просто боялся оказаться отвергнутым.

Артёма обнаружили в гроте Арсений Михайлович и Андрей Филиппович. Пошли туда после того, как Артём посреди ночи выбежал из дома Филиппыча и бросился в лес в одной майке и трико, а потом два дня оттуда не возвращался. Там же, рядом с ним нашли и пропавшую девочку, Алису. Живую и невредимую. Девочка ничего не могла объяснить. Как оказалось, она была немой. Так, по крайней мере, сказала её мама, самолично примчавшаяся из Ленинграда в деревню. Всех свидетелей, как полагается, опросили, но никто по поводу случившегося ничего внятного тоже сказать не мог. Говорили только, что грот этот пользуется дурной славой, что в Касли об этом тоже хорошо знают, потому, несмотря на советское воспитание, сами и не рискнули заниматься поисками Алисы, попросили питерских об услуге. Это, конечно, выглядело в понимании Комова полным бредом. В понимании того Комова, каким он был два года тому назад. Тогда он не допускал никакой мистики в причинах смерти Артёма. Никаких следов насилия не имелось. Да и вообще никаких следов, могущих придать делу криминальный характер. Смерть, по заключению криминалистов, была естественной, наступившей вследствие переохлаждения. Перед этим был один странный звонок в кабинет майора. Когда он взял трубку, то на другом конце бубнили что-то невнятное. Голос Комову показался знакомым, но тогда он посчитал, что это какой-нибудь пьяница или сумасшедший. Теперь же тот звонок виделся ему немного иначе.

Артёма кремировали. Получалось, что родных, кроме Комова, у парня не оставалось, потому все заботы майор взвалил на себя. Тогда уже и начали смотреть на Комова с удивлением, теряясь в догадках. А когда случайно увидели погребальную урну с прахом Артёма в доме у майора, то вообще стали относиться к нему с некоторой опаской. Тот никак не решался первое время переместить урну в колумбарий. Но объясняться с сослуживцами по этому поводу не хотел. И теперь это обстоятельство, возможно, придётся кстати в том деле, которое он задумал. Год назад задумал, когда начал складывать в голове те пазлы, которые раньше с упорством рационального фанатика отрицал.

На эту идею натолкнул его некто Вадим Сергеевич Конев. Сначала он показался Комову свихнувшимся на почве городских легенд человеком. Но позже майор переборол себя и решил проанализировать всё то, о чём рассказывал Конев. По большому счёту, тот повторял всё те же страшилки, связанные с Зачарованным гротом. Только, может быть, в более подробном виде, снабжая их краткими историческими справками. Он отмахнулся от Вадима Сергеевича. Окончательно отмахнулся после того, как узнал, что в своё время тот два года провёл в психиатрической клинике. Выйдя оттуда, Конев каким-то образом сумел сбежать заграницу — сначала в Иран, потом в Германию, а оттуда в Канаду. Из Канады он и писал майору свои поначалу сумбурные письма. Майор настоятельно просил его прекратить эту бессмысленную, как он считал, переписку. Вадим Сергеевич наконец сдался и замолчал.

Комов несколько месяцев ещё ходил по своей комнате из угла в угол, поглядывая на урну. Она оставалась ему упрёком, и он понимал, что уже не может просто так избавиться от неё, не решив окончательно эту трагическую загадку. И майор стал снова копаться в давно закрытом деле о гибели своего сына. И только теперь обнаружил несколько белых пятен, мимо которых почему-то прошли следователи. Во-первых, пропали из Петербурга Алиса и её мать. Будто бы испарились. Никто не мог дать вразумительного ответа на то, куда они съехали со своего старого адреса. Более того, выяснилось, что и по документам они жили поддельным. Из Ветыги, куда нагрянул с визитом майор, исчезли и два других фигуранта — Арсений Михайлович и Филиппыч. Осталась в деревне только одна Настасья Петровна Федулова, но та знать ничего не знала ни о своих соседях, ни вообще о чём-либо, так или иначе связанном с делом о Зачарованном гроте. Только всё крестилась и читала молитвы. Комов решил не мучить её расспросами, сам попытался понять, что представляет из себя это про́клятое место изнутри. Три ночи провёл в заброшенном доме Филиппыча, бродил по кладбищу, часами просиживал в гроте, вслушиваясь и вглядываясь в его чёрные стены. Но ничего не происходило. Пещера как пещера, сырая и холодная. Здесь и впрямь можно было погибнуть от банального переохлаждения.

Среди картин в доме Филиппыча майор обнаружил мастерски исполненный портрет Алисы. Девочка смотрела с полотна как живая. Именно в тот момент Комов интуитивно, но при этом явственно осознал, что всё вертится вокруг этой Алисы.

Майор официально возобновил дело в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Ниточка за ниточкой потянулись и другие похожие на это дела́. Девять лет назад — гибель капитана Семёнова. В тот раз тоже пропала в этих местах девочка из Касли. Девочку так и не нашли, а Семёнов был обнаружен в гроте. А до этого случая — смерть егеря Степана Тимофеевича Рыбина. По каким причинам тот оказался в гроте, никто не знал, однако картина предстала точно такой же — погиб предположительно от переохлаждения. Это егерь-то? Чушь.

Приезжали специалисты с какими-то хитрыми приборами, измеряли уровень радиации. Та, как оказалось, зашкаливала, что стало ещё одним поводом считать известные смерти последствиями природных факторов. Спецы предположили, что в этом месте есть выход урановых руд и посоветовали долгое время тут следакам не топтаться.

Майор прихватил с собой на всякий случай дозиметр. Измерил уровень радиации. Та оказалась в пределах нормы. Может быть, решил он, уровень повышается на ограниченное время после трагедий. Это ничего не объясняло, но всё же фактом было довольно интересным.

Комов копал и копал, пока в кабинет его в одно раннее утро не пожаловал странный гость. Это был человек из КГБ. Целый полковник. Тихим, но властным голосом он порекомендовал Комову прекратить это дело. Майор пробовал возразить, на что последовали недвусмысленные намёки на увольнение или, если понадобится, на принудительное обследование у психиатра. Тогда и сделалось очевидно, что Зачарованным гротом заинтересовались на самом верху. Что именно там могло заинтересовать власть? Ответ лежал на поверхности, хотя в это и трудно было поверить. Если воскрешение и правда возможно, то кто же не захочет для себя вечной жизни?

Майор всё правильно понял. Официально снова закрыл дело. Ушёл в отставку. И возобновил переписку с Вадимом Сергеевичем. Времена начались смутные. При других обстоятельствах, может быть, все эти письма так и оставались бы на таможне, не дойдя до своего адресата. Но в новой реальности до майора Комова уже никому не было дела.

Поэтому письмо от Конева лежало сейчас на столе, а в голове майора складывались последние кирпичики его плана.

Наконец он решился. Уверенно подошёл к столу. Распаковал конверт, развернул сложенный вчетверо лист бумаги, одел очки и начал читать:

«Здравствуйте, уважаемый Константин Владимирович!

Вы не представляете, как я рад, что Вы, наконец, всерьёз отнеслись ко всему тому, о чём я Вам говорил. Существование и других похожих на случай с Артёмом Гусевым трагедий лишний раз убедило меня в правильности моих изначальных концепций. За последний год, проведённый в архивах и в переписках с историками и краеведами, я смог восполнить все недостающие сведения о Ветыге. О чём и поведаю Вам в этом письме. А уж окончательные выводы для себя Вы делайте сами. Как по мне, они очевидны.

До революции Ветыги как таковой не существовало. Эта местность была лишь окраиной большого села Лемехова. Принадлежало оно, соответственно, графу Фёдору Константиновичу Лемехову. В истории он великого следа не оставил, кроме как запутанной городской легенды. Каждый год с апреля по октябрь граф проводил время здесь же, в своём поместье. Обычно к нему присоединялся и его близкий друг, художник Аральский. Граф состоял в браке, имел двух маленьких сыновей. Но ни супруга его, ни детки в имение не наведывались, предпочитая проводить время где-нибудь на курортах. Деревенский воздух весьма благотворно действовал не только на душу, но и на тело. Граф был молод, горяч и, к несчастью, довольно влюбчив. И приглянулась ему местная ведьмочка. Таковой её считали в округе. Такой мистический ореол вокруг и впрямь красивой девушки, тем более одинокой, только добавлял огня вспыхнувшим чувствам графа. Ну, а где такая неуёмная страсть, там в скором времени появляется и новая жизнь. Родилась у ведьмочки дочь. Назвали её Алисой. Именем редким для этих мест, непонятным. От кого нагуляла девка дитё — загадкой особой ни для кого не стало. Однако сам граф смалодушничал. Состояние его полностью зависело от воли супруги, и потому он постарался, чтобы та никогда не узнала о случившемся. Открестился граф от своей дочки. Выделил молодой мамочке кое-какие средства и предпочёл больше не знаться. А ведьмочка та — Варварой её звали — огорчилась да озлобилась и на графа, и на весь свет белый. Перестали её уважать и бояться в деревне. Мало кто продолжал приходить за травками и заговорами. А местные бабы так и вообще стали ревновать её к своим мужикам, потому как после родов Варвара сделалась ещё более притягательной, аж до жути. После того, как граф её бросил, сила тёмная исходила от неё так, что за версту люди и звери чуяли. Дом её у самого болота стоял, и те, кто до этого недалеко по соседству жили, предпочли отселиться от этого места подальше. С тех пор Ветыга и стала чем-то отдельным.

Лето в 1859 году выдалось в районе Лемехова засушливым. К тому же объявилась холера, унёсшая за месяц жизни трёх человек. Местные посчитали, что неурожай случился не иначе как по вине Варвары. Мало-помалу этот ком суеверий рос, пока не превратился в откровенную вражду и прямые обвинения в её адрес. Граф, как мог, снабжал своё имение продовольствием, успокаивал крестьян, пытался убедить, что причины неурожая и болезни естественные и Варвара тут ни при чём. Но кто ж ему верил — ведьмочку защищает и вы́пратка своего с именем иноземным. Голодных и напуганных крестьян его забота и доброта нисколько не впечатлили. И так вышло, что Варвару вскоре нашли возле болота мёртвой. Задушена она была, и надругались над ней. Не побоялись ведьминого проклятия. Граф вовремя появился возле её дома, потому как дочку его, Алису, местные бабы стали в болото загонять, чтобы утопла. Той уж скоро как девять лет должно было исполниться. Красавицей росла, пуще матери. Граф спас её от неминуемого убийства и в поместье с собой увёз. Дикая девчонка была, а после того как мать на её глазах задушили, немой стала, точно язык проглотила. Слёз не лила, не устраивала истерик, но безучастная сделалась к жизни и к людям, что окружили её заботой. Выписал граф из Петербурга лучших врачей и, как сейчас назвали бы, психологов. Но те в итоге только плечами пожали, дескать, не в наших силах приспособить эту дикарку к жизни среди нормальных людей. Может, конечно, со временем дело бы и сдвинулось с места, если бы не случилась очередная беда — умерла Алиса, аккурат в свой день рожденья и умерла, когда исполнилось девять.