У меня в кабинете стоит большой диван для клиентов. Можно лечь, сесть развалившись, залезть с ногами, упасть звездочкой – в общем, настоящее раздолье для творчества в вопросе размещения себя в терапевтическом пространстве. Когда в кабинет заходит человек, натянутый как струна, и садится на диван, занимая на нем меньше места, чем декоративная подушка: прижимает к себе конечности, не отдает вес тела дивану, а как бы немного пружинит в приседе, – и при этом лучезарно мне улыбается, я сразу задаю вопрос: «У вас в семье были зависимые люди?» В 90 % случаев клиент изумленно отвечает: «Как вы догадались?»
Догадаться нетрудно. Человек рассказывает свою историю задолго до того, как открывает рот, с помощью совершенно не согласующихся друг с другом невербальных сигналов. Улыбка приглашает к разговору, говорит: «Я открыт и расположен к общению», а тело кричит: «Я хороший! Я удобный! Я невесомый, не мешаю! Я просто посижу здесь на пуговичке дивана и исчезну, если надо, в любой момент!» Несмотря на отсутствие объективных признаков опасности, человек занимает поменьше места на диване. Ведь бог его знает, что будет, если стать чуть более заметным!
Ребенок, которого воспитывает зависимый взрослый, вырастает с ощущением, что каждый встречный человек – непредсказуемый набор крайностей и хаотичных выходок, к которым нужно быть готовым в любую секунду. Как в детстве. Безусловно, такие феномены в поведении мы можем наблюдать и в иных случаях. Но мне, как психологу, нужно сразу проверять первый круг ассоциаций. Чтобы спустя пару месяцев тщетных попыток помочь человеку разобраться с его страхом близости, например, не услышать вдруг: «Ах да, еще забыл вам рассказать: мама пила все мое детство, ну, это, наверное, тут ни при чем, сейчас-то она не пьет!»
Алкоголизм и любая другая зависимость мамы – тема в высшей степени табуированная.
Взрослые дети зависимых мам носят в себе необъятный контейнер с болью и стыдом. Из-за этого они или сами становятся зависимыми, или находят того, кого будут спасать вместо неспасаемой мамы.
Или же идут по пути контрзависимости и антисценария, пытаясь контролировать себя и весь окружающий мир, скатываясь в паранойю и панический страх вновь оказаться ТАМ. В детстве для такого ребенка мама – не безответственная и инфантильная женщина, возлагающая на своих детей непосильную ответственность за свою жизнь. Она – любимая и такая необходимая мама, просто оказавшаяся в беде. А когда мать в беде, вроде бы и злиться нельзя – можно только сочувствовать. И вот ребенок сидит в этом сочувствии лет 15, 20, 30, потом приходит в терапию и робко спрашивает: «А я вообще имею право быть злым?»
Одна моя клиентка рассказывала: в детстве, когда мама выпивала, приходилось ставить стул к двери в мамину комнату – чтобы мама не смогла выйти из дома и наделать бед. Иногда мама выпивала и ложилась спать, а порой хотела продолжения банкета и с криками и угрозами требовала открыть дверь немедленно. «Иначе я через окно пойду, этого ты хочешь?! Хочешь, чтобы мать сдохла из-за тебя?!»
Официально мама была «в стрессе от ухода отца» – к нему вопросов не меньше, – «тяжело работала», «уставала», «имела право расслабиться». Ребенок же на всякий случай стоял на страже. Ей тогда было восемь. ВОСЕМЬ. И не было ни одного вечера в ее детской жизни, когда она могла бы просто быть ребенком, а не санитаром психиатрической палаты под названием «семья».
Я думаю, нет нужды перечислять признаки зависимой матери. Их трудно не заметить, ибо зависимая мать – это всегда история про неадекватную непредсказуемость. Это не такая непредсказуемость, вроде «ой, а мама сегодня вернется с работы в шесть или в семь вечера?». Это когда ты не знаешь, будет ли она сегодня в состоянии обнять тебя или, например, разобьет тарелку о стену, а потом скажет, что это ты вывел ее своим тоном.
Считается, что дети таких матерей становятся мастерами эмпатии: они считывают мамино настроение по звуку шагов, по шелесту пакета в руке, по тому, как она хлопает дверцей холодильника. Но я бы хотела добавить, что они развивают не просто эмпатию, а гипервнимание к эмоциональным реакциям взрослых, проявленное в постоянном напряженном сканировании среды. При этом способность к реалистичной ментализации, то есть пониманию реальных причин поведения другого, нарушается. Ребенок постоянно додумывает мотивы, пытается «читать мысли», потому что прямого, честного, предсказуемого и надежного общения в его жизни не было.
Найдутся и те, кто скажет: «Ну что, они такие прям ужасные, эти зависимые мамы? Они ж детей-то все равно любят, а употребляют, потому что жись такая! У них самих, думаете, детство лучше было, что ли?» Каждый раз, встречаясь с этими тезисами, я испытываю ту самую двойственность переживаний, которая знакома каждому вхожему в круг общения зависимого человека. С одной стороны, я точно знаю, что зависимый человек страдает все сильнее день ото дня – оттого зависимость и усугубляется. Да и сама болезнь точно не стала следствием внутреннего благополучия. С другой стороны, можно без тени сомнений утверждать, что близкие по-настоящему зависимого человека живут в аду. Получая иногда передышку в дни чудесного просветления, они при всем желании не могут расслабиться. Они находятся в напряженном ожидании срыва и возвращения на старые рельсы любимого, но все же зависимого человека.
Даже любящая своего ребенка мать, имея серьезные проблемы с зависимостью, вместе с любовью впрыскивает в ребенка яд вины и горя. За то, что, каким бы он ни был хорошим, маму он спасти не может, и она раз за разом пробивает очередное дно.
Вообще, отношения детей с их зависимыми мамами плетутся очень тонкими эмоциональными нитями. Тут есть яркая красная нить стыда, навсегда связывающая ребенка с ощущением отвращения к человеку, без которого он не может, и к самому себе за то, что в 10 лет он знает, как убрать рвоту и переодеть маму в чистое. Есть черная маслянистая нить страха – липкая, спутанная, с узелками, в которых застряли звуки ссор, запах перегара, мутный взгляд, резкие слова. Эта нить обматывается вокруг груди, мешает ребенку дышать и двигаться, побуждая его стать носителем порядка, контролером реальности, «маленьким взрослым», у которого нет другого выбора, кроме как расти на обломках маминой зависимости. Есть и белая, нежная, шелковая нить тех дней, когда мама трезвая, теплая, добрая. Это очень крепкая нить, иначе не мог бы ребенок так долго держаться за нее в те, другие дни. Огромный клубок эмоциональных нитей, в котором растет ребенок зависимой матери, становится и клеткой, и несущей конструкцией его личности.
Мой друг, мама которого пила, страдал от того, что и в дружбе, и в отношениях всегда подозревал близких во лжи. Ему казалось, что мы гуляем без него; что некурящая жена на самом деле курит на стороне и даже специально моется перед его приходом, чтобы он не учуял запах. Аргументы из мира реальности он подвергал сомнению, потому что реальности в его мире не существовало с самого детства. Была только бесконечная паутина догадок, фантазий, предсказаний и лжи. Была необходимость все время связывать между собой несвязуемые, казалось бы, вещи, искать взаимовлияние между своим поведением, расстановкой вещей на полках, взглядами, дыханием, температурой воздуха и маминой трезвостью или неадекватностью. Был поиск чудодейственных комбинаций, которые обеспечат ему безопасность. Все это привело к тому, что и во взрослой жизни, рядом с надежными и предсказуемыми людьми, он продолжал искать то, чего нет, чтобы спасти себя из прошлого, от страха и маминой агрессии.
Удивительно и то, что он совершенно не связывал эти свои «загоны» с опытом детства. Почему-то многие взрослые люди считают, что они могут быть умнее законов природы, отвечающих за формирование нейронных связей и поведения, соответствующего реальности, в которой растет ребенок. «При чем тут эта, я давно уже не ребенок?!» – говорил он мне. А я каждый раз держала за шкирку своего внутреннего спасателя, не позволяя себе вслух заметить, что за все 10 лет дружбы я ни разу не слышала, чтобы он назвал ее мамой. Только «эта».
«Эта», «он», «монстр», «зомби», «неадекват», «психичка» – каких только званий не дают взрослые дети своим зависимым мамам. Я не сразу поняла, что этот «нейминг» призван помочь им проделать важную психическую работу. Отделить то «существо», приносившее или приносящее необъятное количество боли, страданий и страха, от любимой, теплой, доброй или хотя бы просто трезвой и ровной мамы, которую эти дети изредка, но все же видели. Отлично помню сессию, на которой мне стало очевидно: клиентка злится не на пьющую и невменяемую часть матери – с нее какой спрос? Она в ярости от того, что та трезвая мама, которая заплетала ей косички, помогала с уроками, купала и обнимала перед сном, могла допустить весь тот мрак, в котором они жили большую часть времени.
Расщепление образа матери и невозможность соединить настолько разных людей в единую картину – это страдание, которое дети зависимых матерей могут даже не осознавать.
Но они активно испытывают его, задаваясь вопросами: почему я злюсь, но мне ее жалко? Почему клянусь не помогать, но несусь по первому зову? Почему после ее смерти за облегчением пришла злость, а после – стыд? Все дело в том, что эти полярные чувства они испытывают к таким же полярным проявленностям своих мам. Обещают не помогать зависимой, а несутся к трезвой (или в надежде ее увидеть). Облегчение испытывают от смерти зависимой части, к которой есть много отвращения, а злятся на «нормальную», которая так и не смогла справиться с этим недугом.
Каждому взрослому ребенку, в жизни которого была или по сей день есть зависимая мама, критически необходима длительная психотерапия. Не только индивидуальная, но и групповая – чтобы пошатнуть свойственные таким людям фильтры восприятия себя, как «все нормальные, я один такой невезучий» и, наоборот, «все так живут, зачем мне терапия».
Это может быть неочевидно, но не все дети просыпались по ночам, чтобы проверить, дышит ли мама. Не у всех в 10 лет были ключи от квартиры и обязанности по спасению взрослого человека от самого себя. Не все прятали деньги от родителей, не все боялись выйти из комнаты, потому что «там опять она».
И в то же время не все – «нормальные». Не все умеют быть близкими, не все понимают, что чувствуют, не все умеют отдыхать, не сгорая от стыда. И ты не один! На групповой терапии впервые можно встретить таких же, кто научился не верить глазам, а сканировать интонации, запахи, вибрации воздуха в квартире. Тех, кто теперь живет с этим опытом и учится быть живым, а не просто выжившим. Психотерапия нужна не для того, чтобы «починить» себя, а чтобы собрать себя настоящего из обломков стратегий, которые когда-то были спасением.
Представьте, что вы – пожарный. Это будет несложно, ведь вы и правда все детство бегали с ведром и тушили пожар в физическом и психическом «доме» вашей матери. Иногда вы успевали, иногда нет. Главное, что вы, возможно, делаете до сих пор – носите с собой метафорические огнетушители в виде тревоги, гиперответственности, хронической вины, стремления угодить, страха отказа. Так делают многие дети зависимых матерей в течение десятков лет, уже будучи взрослыми.
Представьте себе тяжелый железный огнетушитель, весь покрытый вмятинами, с облупившейся краской, холодный как недосказанность. Он пахнет гарью и потом. Он весит столько, сколько весила та бесконечная готовность спасать. Его вы таскали с собой в школу, в отношения, в работу, в дружбу, в родительство. Туда, где не должно быть огня, – но вы все равно настороже.
А теперь поставьте его на землю. Осторожно, с уважением к себе. И скажите:
«Я больше не обязан(а) тушить этот пожар. Я не могу его потушить. Это не в моих силах. Я был(а) ребенком. Я не виноват(а). Я делал(а) все, что мог(ла), но это был не мой огонь. Я больше не живу в доме, где все время горит. Я больше не держу тревогу наготове. Я выбираю жить, а не дежурить у границы чужой катастрофы».
Сделайте вдох и медленный, свободный выдох, руки пусты, плечи опущены, вы больше не спасатель. Смакуйте это ощущение, привыкайте к нему и напоминайте себе о нем каждый раз, когда мозг по привычке позовет вас тушить чей-то пожар.