Обсуждение этой крайности в материнском поведении с феноменальной предсказуемостью и скоростью скатывается в прослушивание платинового родительского альбома под названием «Это сейчас так модно – на каждый пук реагировать, чтоб они вообще на шею сели и ножки свесили». Холодность и обесценивание детских чувств, к сожалению, по-прежнему считаются необходимой нормой в стремлении сформировать сильного и устойчивого человека, готового к будущим тяготам жизни. Наличие в будущем тягот жизни такими мамами не ставится под сомнение. Мол, мы что, зря его готовим? Пусть идет и ищет себе трудности, чтобы благодаря нам героически с ними справляться!
Удивительная логика бытовых психологов, коими в той или иной степени становятся все родители, подсказывает им: главное препятствие к выживанию и развитию ребенка – это вовсе не отсутствие у него базовых психологических навыков. И не разрушенная самооценка. И даже не проблемы со здоровьем на фоне постоянно сдерживаемых эмоций. Этим препятствием станет проявленная к ребенку чуткость и нежность!
Как-то я поехала в детский лагерь. Мне было 11 лет, и я впервые решилась на такое приключение, полагаясь на свою уже опытную и бывалую в лагерных делишках подругу, которая отправилась со мной. В первую же неделю смены я весьма предсказуемо стала жертвой травли со стороны всех девочек отряда. Возглавляла эту травлю та самая подруга, выбравшая стать агрессором, а не жертвой в этом неминуемом сценарии. Почему неминуемом? Потому что там, где взрослые равнодушны и холодны, дети будут искать любые способы привлечь внимание к своим чувствам. Семейные сценарии, которые каждый из нас прихватил с собой в рюкзачке вместе с джинсами-клеш и футболкой «Титаник» – первое, что приходило на помощь в деле детского вовлечения всех вокруг в свою судьбу. Молодыми вожатыми нашего отряда были абсолютно не заинтересованные в детях студентки. Они буквально отбывали повинность в работе с нами – эмоциональными и уже травмированными детьми в подростковом кризисе. За первую неделю без особого внимания и сплочения мы начали вариться в соках собственных невротических сценариев, выливая друг на друга агрессию, накопленную от страха адаптации и покинутости взрослыми.
Мне не давали спать по ночам и днем, потому что при засыпании я издавала какие-то смешные звуки. Заливаясь слезами в истерике из-за очередных издевательств, я шла к вожатым за помощью и получала в ответ раздраженные просьбы прекратить ныть и не обращать на травлю внимания. Через две недели из положенных четырех я попросила родителей забрать меня. Позже мама рассказала, что я заснула в машине по дороге домой и не просыпалась еще 12 часов.
Я хорошо помню тот день, когда родители увезли меня из лагеря. Помню, что провалилась в сон сразу же, как только оказалась в безопасном пространстве. Тело наконец позволило себе расслабиться. Две недели одиночества, страха, бессилия и круглосуточной мобилизации всех ресурсов психики буквально выключили меня физически и психологически. Две недели! А некоторые живут так десятилетиями.
Равнодушие и холодность – это не надежная воспитательная стратегия, как кажется некоторым мамам. Это эмоциональная заброшенность, которая формирует в ребенке либо жесткость, за которой скрывается глубокая рана, либо беспомощность, которая будет сопровождать его всю жизнь. Но главное – она формирует проявления, которые я называю «психологическое сиротство». Психологических сирот видно сразу.
Они сидят за столом с компанией и улыбаются, но в глазах – настороженность. Они вовремя смеются в ответ на шутки, но их смех чуть громче, чем нужно. Словно они доказывают себе и миру, что им здесь место. Они много говорят или, наоборот, почти всегда молчат. И в обоих случаях чувствуется их отсутствие.
Психологические сироты – это люди, которые всегда немного не «дома», даже если они среди близких.
Их можно узнать по легкому напряжению в плечах, по тому, как они смотрят на людей: с интересом, но без полной включенности; с надеждой, но без доверия. Они хотят близости, но при этом опасаются ее и не до конца понимают, что это вообще такое. Потому что в детстве стремление к близости приводило их лишь к холодной отчуждающей стене.
Они могут быть успешными, социально адаптированными, даже харизматичными. Они умеют поддерживать других, знают, что сказать, если кому-то плохо. Но стоит заговорить о них самих – и в глазах промелькнет паника, будто их застали врасплох. Потому что, когда мир годами отвечал тебе молчанием, раздражением или насмешкой, говорить о себе – страшно.
Такие люди нередко выбирают сильных и холодных партнеров, потому что не верят, что нежность может быть настоящей. Или сами становятся такими: закрытыми, отстраненными, живущими по принципу «чувства для слабаков, всегда нужно сохранять холодный разум». Иногда их выдает одна маленькая деталь: они замирают, когда кто-то впервые относится к ним с настоящей заботой. В их глазах на секунду появляются удивление и страх. Их плечи чуть расслабляются от слов: «Слушай, я же вижу, что тебе плохо. Ты не один».
Скажу честно, про холодных матерей мне писать сложнее всего. Даже вспоминая случаи из практики и мысленно погружаясь в реальность детей, растущих под колючим железным взором этих несгибаемых женщин, мне хочется роняя тапки убежать в теплые воспоминания о своих непростых, но все же очень эмоциональных отношениях с мамой. Главная проблема таких матерей – их собственное психологическое сиротство, которое они от безысходности сделали своим главным достоинством и опорой. Как пела Евочка Польна: «Но у меня зима в сердце, на душе вьюга, знаю я, что можем мы друг без друга».
Холодные мамы знают: раз они сами обошлись без тепла и эмоциональной вовлеченности родителей и «выросли нормальными», то и их ребенок уж как-нибудь обойдется.
Тут я хочу вам кое о чем напомнить. Я в здравом уме и понимаю: эту книгу читают ныне действующие мамы детей разного возраста. Знаю склонность многих из вас параноидально уличать и обвинять себя во всем, вплоть до мировых революций. Поэтому еще раз уточню: описываемые мною материнские грехи приводят к сложно исправимым последствиям только тогда, когда какой-то грех становится ведущей моделью поведения матери. Говоря о холодной матери, я имею в виду тех, кто в течение всей своей материнской карьеры были и остаются отстраненными и скептически настроенными к потребности ребенка в эмоциональном контакте. На открытые просьбы ребенка услышать его, посочувствовать и приласкать они реагируют молчанием или снисхождением. Проще говоря: если вы иногда злитесь на ребенка и не готовы тотчас, по первому зову предоставить ему всю себя; если порой раздраженно просите его подождать или успокоиться – вы не холодная мать. Вы реальная мать, всамделишная и человечная. Так что не вздумайте мне тут вешать на себя клеймо ледышки!
Вот вам на всякий случай еще несколько поведенческих особенностей действительно холодной матери:
1. Отсутствие эмоционального отклика. Если ребенок приходит к такой матери с радостью, печалью, страхом или просто желанием поделиться чем-то важным, он сталкивается с полным равнодушием или раздражением. «Зачем ты мне это рассказываешь?», «Ну и что?», «Поздравляю», «Перестань ныть», – типичные фразы, которые могут прозвучать в ответ на детские эмоции.
2. Снисходительное отношение к чувствам ребенка. Такие матери часто считают, что детские переживания не имеют значения, а сам ребенок «раздувает из мухи слона». Знаменитые «ну и что теперь, обосраться и не жить?!», «ничего, больше поплачешь – меньше пописаешь» и прочие обесценивающие детские чувства народные мудрости – это реальные воспитательные принципы холодной матери.
3. Отказ от физической близости. Холодная мать редко обнимает своего ребенка, не берет его за руку, не гладит по голове. Иногда она и вовсе демонстративно отстраняется, когда ребенок пытается прикоснуться к ней. «Ты уже большой, хватит лезть обниматься», «Сколько можно на мне виснуть», «Тебе вон кота завели – его обнимай». В сочетании с остальными проявлениями холодной матери нежелание прикасаться ребенок нередко воспринимает как подтверждение своей дефективности и ненормальности. Ведь именно физический контакт – это первоочередной язык любви и привязанности для ребенка.
4. Минимальная вовлеченность в эмоциональную жизнь ребенка. Мать не интересуется, как прошел его день, чем он увлекается, с кем дружит. По крайней мере до тех пор, пока это не угрожает ее репутации, свободе или другим личным интересам. Со стороны такие мамы нередко выглядят очень ответственными, а их семьи – «благополучными». Так происходит, потому что наиболее заметный обществу функциональный слой отношений с ребенком отвечает всем стандартам и нормам. Проблемы начинаются, когда ребенок в такой семье неожиданно обрывает все связи с родителями. Или пускается во все тяжкие с сомнительной компанией, дающей ему больше эмоционального отклика, чем родная мать. Вот тогда общественность с нескрываемой радостью от возможности проявить свою праведность восклицает: «Как же так?! Там такая порядочная мама, ребенок всегда был одет, обут, накормлен! Вот что им еще надо, этим детям?!»
5. Использование ребенка как эмоционального контейнера. В моменты, когда холодная мать все-таки проявляет эмоции, чаще всего она делает это в виде агрессии, раздражения, сарказма. Ребенок должен выслушать ее жалобы, пережить все вместе с ней, стать ее психологическим спасателем. Потому что уж если кому и плакать, то ей. И уж кто точно заслужил сочувствия, так это ОНА. А не ребенок, как сыр в масле катающийся.
6. Демонстративное обесценивание привязанности. Холодная мать может высмеивать ребенка за его зависимость от нее. «Что ты ко мне прицепился?», «Будешь так плакать – вообще уйду», «Разговаривать будем, когда ты прекратишь ныть», «Что “мама”? Как что-то случилось, так сразу “мама”», «Мне противно на тебя смотреть, сопли подбери». Это формирует у ребенка ощущение, что быть привязанным – стыдно, а доверие – это слабость.
Холодная мать действительно внешне не делает ничего монструозного. Она умеет быть высокофункциональной, потому что ее саму однажды научили быть просто функцией, без чувств и ожиданий. На многочисленных ток-шоу, где представители общественного мнения разбирают истории «неблагодарных детей», все в один голос говорят: «Вы просто не знаете, как живут дети в детских домах. У вас-то все было: и крыша над головой, и горячий обед, и игрушки, и гаджеты. А вы жалуетесь, что ваши чувства, видите ли, не принимали!» Но трагедия как раз в том, что и у детей, живущих в детских домах, и у детей, живущих с холодной матерью, дефициты очень похожи. Материально они вполне обеспечены. А вот эмоциональные потребности – в нежности, ласке, в индивидуальном направленном внимании от любимого значимого взрослого, в заботе именно о чувственном благополучии ребенка – причиняют боль в течение многих лет, как незаживающие раны.
В одной из школьных команд КВН, куратором которой я была, играл очень харизматичный 11-летний мальчик Матвей. Он быстро схватывал эмоцию, заложенную в роль, отыгрывал мимику и микродвижения, запоминал текст и… плакал каждый раз, когда я делала даже незначительные замечания, больше похожие на предложения, связанные с его игрой. До сих пор помню, как он мгновенно замирал, поджимал губы и сжимал зубы – это было заметно по белеющим выделяющимся скулам. Его глаза краснели и помимо воли наполнялись слезами, он шмыгал носом и неестественно активно кивал, соглашаясь с моими словами. Обычно по щекам успевали прокатиться две крупные слезы, прежде чем он брал себя в руки и переигрывал материал.
Не менее удивительной была реакция его сокомандников. Обычно саркастичные и не упускающие шанса обшутить с ног до головы любого встречного, они прятали глаза, молчали и ждали, когда Матвей продолжит играть. Никто не пытался его подколоть или уличить в слабости, но никто и не спешил утешать. Они знали, что он справится сам. А еще знали, что, если проявить к нему чуть больше тепла, – остановить слезы не получится минут 15–20, и репетиция будет сорвана. Я этого не знала, как не знала ничего о том, откуда у Матвея такая реакция на замечания.
С его мамой я познакомилась случайно, в коридоре школы после мероприятия. Высокая, безупречно собранная женщина в бежевом пальто, с гладко зачесанными волосами стояла у стенда с расписанием. Она сдержанно улыбнулась, представилась. Я, под впечатлением от яркого выступления команды и особенно Матвея, начала делиться своими восторженными наблюдениями: как он тонко чувствует материал, как легко преображается на сцене. Обычно после моих рассказов родители тепло благодарили нас с коллегами за то, что «дети не по подъездам шатаются», и вспоминали свои творческие студенческие годы. Но не в этот раз.
На лице мамы Матвея не дрогнул ни один мускул. Ни гордости, ни теплоты, ни даже интереса. Только сухое:
– Он делает, что должен. Иначе не стоит этим заниматься.
– Ему, похоже, очень важно быть принятым, – осторожно добавила я. – Он как будто боится разочаровать…
– Бояться полезно, – перебила она. – Дисциплина все-таки делает из ребенка человека.
И вот тогда пазл сложился: его слезы были не столько о страхе самой ошибки, сколько о страхе потерять контакт. Замечание, пусть даже доброе, отзывалось в нем как угроза отвержения. Он не имел опыта, в котором за ошибкой может следовать объятие, поддержка, совместный смех. Более того, он не имел такого опыта даже в ответ на свои успехи и в команде впервые стал его получать. Спустя годы я все еще с легкой грустью вспоминаю Матвея и надеюсь, что команда, я и другие живые, теплые люди, встречавшиеся ему на пути, разожгли в нем крошечный огонь, который, несмотря ни на что, продолжает тихо гореть, согревая его изнутри.
Конечно же, чудо не произойдет, и вы не сможете нейтрализовать все последствия жизни бок о бок с холодной матерью, проделав всего одно упражнение. Но хотя бы лечь в сторону внутренней разморозки и обретения законного права на теплый отклик в ответ на свое существование оно вам точно поможет!
Упражнение называется «Я живой». Чувства, эмоции, ощущения – это то, на что холодная мать накладывает вето, и то, что делает нас живыми. Чтобы разбудить их, включить, стряхнуть с них пыль, побудить работать внутренний теплогенератор, вам необходимо стать для себя противоположностью своей матери. Это нужно сделать именно в контексте восприятия собственных реакций на получаемый опыт взаимодействия с миром.
В идеальном мире я бы предложила вам завести настоящий большой альбом, куда вы могли бы вклеивать фотографии и вписывать ощущения. В реальном мире будет здорово, если вы начнете регулярно пополнять фотографиями и заметками хотя бы отдельную папку с названием «Я живой» / «Я живая» на компьютере или в смартфоне. Эта папка должна содержать фотографии тех моментов каждого дня или недели (перерывы дольше, чем в неделю делать не рекомендую), которые вызвали у вас ощущения. Необязательно только «приятные», фиксируйте все: тепло, трепет, неловкость, ярость, замешательство, нежность, испуг, восторг, усталость, оживление. Важно одно: вы чувствовали. И, в отличие от вашей мамы, вы станете обращать на это внимание и придавать этому значение.
Схема такая:
В течение дня или недели обращайте внимание на моменты, когда вы вдруг что-то почувствовали телесно или эмоционально. Это может быть горячий ветер на коже, щемящее чувство одиночества, смех до слез, радость от вкусной еды, раздражение в разговоре.
Сфотографируйте себя в этот момент или найдите в Сети изображение, которое соответствует моменту. Затем откройте папку/файл/альбом «Я живой» или «Я живая» и добавьте туда фото + короткую запись:
• Что произошло?
• Что вы почувствовали?
• Где в теле это ощущалось?
• Как бы вы назвали это чувство/ощущение, если бы оно было цветом/звуком/погодой?
• И главное: как бы вы отреагировали на эти переживания, если бы были для себя теплым и чутким родителем?
Если вы дочитали до этого момента и в целом дали шанс этой книге, значит, терять вам нечего и попробовать стоит. А я лишь хочу сказать: если в этой истории вы узнали себя, то я крепко вас обнимаю, да и вашу маму тоже. Вы одинаково в этом нуждаетесь и одинаково бы этому сопротивлялись.