Сказано это было расценить как намек государя на возможную самостоятельную деятельность  вице-адмирала на Дальнем востоке без оглядки на Макарова. По крайней мере, вопрос о слиянии двух эскадр в один единый Тихоокеанский флот так и не был решен до отбытия эскадры из Кронштадта в Либаву. Кроме этого, в этот день Рожественский услышал так много приятного в свой адрес из уст самого высокого начальства, сколько он никогда не слышал за всю свою жизнь. Одним словом свои проводы в поход на войну Зиновий Петрович запомнил основательно и надолго. Сердце командующего было смягчено, но не настолько, чтобы он не изводил своими придирками корабли эскадры.

  Доставалось и броненосцу «Ослябя» шедшего под флагом младшего флагмана эскадры контр-адмирала Фелькерзама, и крейсерам контр-адмирала Энквиста державшего свой вымпел на «Светлане». Подобно старому ворчливому унтеру, что день и ночь придирчиво муштрует новобранцев, Рожественский выражал свое неудовольствие почти каждому кораблю и его командиру.

  Нельзя было сказать, что его окрики не имели под собой почву и были простым начальственным брюзжанием. С адмиралом Рожественским полностью повторялась история, что случилась с Макаровым после его вступления в командование артурской эскадрой. Получив новые корабли и экипажи, он был вынужден обучать их держать простой строй. Об исполнении кораблями эскадры элементов боевой тактики мечтать и не приходилось.

  Не проходило дня, чтобы за завтраком, обедом или чаепитием, адмирал не высказывал членам своего штаба обиду в том, что лучшие флотские кадры достались Макарову, а ему в основном достались необученные или запасники.

 - Кого мне дали!? Экипажи, которые с горем напополам держат строй, грозя в любой момент подставить под удар свою корму мателоту или свернуть нос о соседа после очередного маневра! Строй держать не умеют, о маневрах ничего не слышали, а про стрельбы я и не говорю. И с этими моряками мы должны помочь Макарову разгромить японцев!? Да, Макаров должен бежать от таких кораблей, в особенности от этой «портовой проститутки» - так Рожественский называл крейсер «Аврору», который невзлюбил с первого дня похода.

  Единственный корабль, что избежал гневных упреков со стороны Зиновия, был броненосец «Александр III». Его экипаж достойно держал марку гвардии, не давая командующему ни малейшего повода упрекнуть его в чем-либо. Строй «Александр» держал уверенно, опасных маневров не допускал, а палуба его всегда блестела, когда бы Рожественский не посещал корабль.

  Перед тем как покинуть Балтику, эскадра совершила остановку в Бельтах, готовясь пополнить запасы угля перед броском через Ла-Манш. Очень трепетно относясь к сохранению секретности маршрута эскадры, адмирал даже при общении с членами своего штаба старался вести разговор так, чтобы мало кто знал, куда двинется эскадра дальше.

  Одной из причин заставлявшей Зиновия Петровича придерживаться подобной линии поведения было присутствие в его штабе капитана 2-го ранга Кладо. Прибыв в Петербург из штаба наместника, он считался человеком знавшего о японском флоте не понаслышке и потому к его мнению многие прислушивались при подготовке 2-й эскадры.

  Из уст этого человека, правда, в основном звучали не дельные советы позволяющие усилить боеспособность эскадры, а злая и острая критика. Разоблачать и указывать на недостатки всегда легче, чем предлагать готовое решение, тем более, когда на бичующую недостатки критику есть спрос со стороны общества. По этой причине господин Кладо не ограничился одними устными выступлениями и подачи должностных записок. Он стал писать аналитические статьи, которые с большой охотой публиковали столичные газеты и журналы.

  В них каждой сестре доставалось по серьгам. Кладо критиковал корабли Балтийского флота, по мнению моряка морально устаревших и нуждавшихся если не в отправку на слом, то в скорейшей модернизации как броненосный крейсер «Александр II». Доставалось в его статьях  черноморцам, страдавшим той же болезнью, что и их балтийские братья и вдобавок не имевшие возможности самостоятельно пройти Босфор.

  Не избежали критики Кладо и владивостокские крейсера, излишне робко воевавшие с японцами. По мнению критика, они должны были с самого начала устраивать набеги на японские и корейские порты, а также минировать к ним подступы.

  Единственный кто избежал гневного окрика морского аналитика, был сам адмирал Макаров, но можно было не сомневаться, что он последует рано или поздно. По мнению Кладо каждый человек имел свою обратную сторону, и Степан Осипович не был исключением.

  Увлекшись разоблачением тайных пороков флотских дел, Кладо довольно болезненно задел Адмиралтейство в лице Авелана и все указывало на то, скоро объектом его критики станет великий князь Алексей Александрович, курировавший дела флота. По этой причине Авелан, несмотря на яростные протесты Зиновия Петровича, назначил критика в его штаб, на должность начальника оперативного отдела. Стоит ли говорить, что присутствие Кладо на «Суворове» отнюдь не способствовало деловой атмосфере в штабе эскадры и повышало настроение у адмирала.

  Редко случается, когда хорошее лепится к хорошему, а вот, что плохое притягивает плохое скажет почти каждый человек и обязательно приведет наглядный пример этого. Стоянка в Бельтах принесла Рожественскому новые хлопоты и раздражение, и всему виной стал российский посол в Дании.

  Неизвестно из каких источников он узнал, что существует угроза нападения на корабли эскадры японских миноносцев или торпедных катеров при прохождении ими датских проливов или Английского канала.

  Сказать, что сообщение посла сильно напугало адмирала и лишило его сна и покоя, значило грешить против истины. Зиновий Петрович хорошо знал географию и предположить, что японцы смогли перебросить в Европу с Дальнего Востока свои миноносные корабли мог человек далекий от военно-морского дела. Гораздо проще было предположить, что японцы могут взять в аренду у одной из граничащих с морем стран торпедные катера и совершить нападение на русские корабли. А учитывая сложные отношения России с «вечно гадящей англичанкой» эти подозрения падали на благодатную почву.

  Обрушив на голову командующего эскадры столь важную информацию, российский посол поспешил заверить его, что согласно достоверным сведения его тайной агентуры неизвестные корабли и катера в районе Зунда замечены не были.

  Адмиралу очень хотелось посмотреть в глаза послу и поговорить с агентурой снабжавшей его столь ценной информацией, но такая возможность была полностью исключена. К огромному огорчению офицеров штаба и эскадры на чьи головы, он вылил свое плохое настроение, и оно распространилось далее согласно закону соединяющихся сосудов.

  После бурного, но к счастью короткого обсуждения сообщений, было решено пустить через Бельты сначала крейсера, как наименее ценное составляющее эскадры и только потом двинуть броненосцы. Действие было примитивным, но вполне действенное. Крейсера Энквиста прошли датские проливы без сучка и задоринки, а затем в путь двинулись броненосцы.

  Когда так никем и не атакованные корабли эскадры вышли в Северное море, адмирал приказал отправить секретную телеграмму в Копенгаген. В ней он язвительно благодарил посла за бдительность и заботу в отношении эскадры. Кроме этого, Рожественский просил посла принять максимум мер для сохранения в секретности намечающееся прохождение русскими кораблями пролива Ла-Манш.

  Сарказм телеграммы заключался в том, что о маршруте движения через Северное море, равно как и о стоянке эскадры в Бресте для заправки углем сообщали британские газеты, пристально следившие за русскими кораблями.

  Послав эту телеграмму, Рожественский полагал, что навсегда забудет о существовании посла, однако судьба сулила ему иное. Адмирал вспомнил посла и довольно крепким словом во время прохождения эскадры Ла-Манша.

  Доггер-банка, где всегда было много рыбацких судов промышлявших выловом трески, встретила эскадру чистой и ясной ночью. Силуэты маленьких кораблей были хорошо видны издали в свете луны, а также прожекторов, которые цепко обшаривали каждый подозрительный участок моря по курсу кильватерной колонны. Их белые лучи служили хорошим ориентиром для рыболовов, которые спешно отворачивали в сторону, почтительно уступая дорогу боевым кораблям.

  Также мирно и буднично эскадра миновала Па-де-Кале, оставив по правому борту знамениты меловые откосы Дувра. Ничто не предвещало неприятностей, но они случились.

  Согласно мнению многих моряков эскадры, главной причиной этого стал туман, который северные ветра пригнали на море с коварного Альбиона. Он появился внезапно, стремительно наползая на поверхность моря густой седой пеленой. По случайной прихоти воздушных потоков, туман не дошел до русских кораблей, а длинной непроницаемой полосой струился над волнами пролива омывавших британский берег.

  Всем, кто стоял на капитанском мостике «Суворова» была хорошо видно стена тумана, сквозь которую ничего не было видно. Опасаясь, что близкое расположение края серого облака может привести к неприятному инциденту, адмирал приказал изменить курс и как, потом оказалось спас свой флагман, а вместе с ним и всю эскадру.

  Следуя приказу командующего, колонна броненосцев и следовавшие по её левому борту крейсера Энквиста уже отошла вглубь пролива от английского берега, когда из тумана, наперерез эскадре выскочил неизвестный миноносец.

  Из-за клочков тумана простиравшихся над его мачтами было невозможно рассмотреть флаг корабля, но был хорошо виден носовой торпедный аппарат, нацеленный прямо на борт «Суворова». Случись это до изменения курса флагмана и дело бы имело печальный оборот. У стоявших на своих местах боевых расчетов противоминной артиллерии просто бы не было времени выяснять, кто идет наперерез броненосцу и они открыли бы по кораблю огонь. Однако благодаря имевшемуся зазору стрельбы удалось избежать.

  Чуть больше минуты потребовалось сигнальщикам, чтобы опознать в неизвестном миноносце британский корабль и доложить адмиралу. Сразу вслед за этим на «Суворове» взвился сигнал: «Ваш курс ведет к опасности. Требую отвернуть».

  Чтобы для нежданного гостя этот сигнал быстрее дошел, на флагмане сыграли  тревогу и  артиллеристы навели на летящего, на всех парах британца орудия. Скорее всего, столь решительные действия порядком напугали моряков короля Георга и они стали менять свой курс, но в этот момент и тумана появились ещё два силуэта миноносцев, затем ещё один и ещё один.

  Возможно из-за столь резкой перемены обстановки британские моряки не успели быстро сориентироваться и не заметили сигнал на «Суворове». Подобно хищным серым крысам они устремились к русским кораблям, нацелившись на корму флагмана.

  Очень может быть, что и этим миноносцам хватило времени разобраться со всем происходящим и, следуя своему собрату, они изменили бы свой курс и избежали столкновений. Но на идущем следом за «Суворовым» «Бородино» у кого-то из моряков сдали нервы и носовые орудия главной башни дружно бабахнули. Залп был холостым, но он крепко напугал англичан. С опасного курса они немедленно свернули, но посчитали подобное поведение русских моряков откровенно недружественное и даже оскорбительное в свой адрес.

  Поэтому, они двинулись параллельно курсу кораблей Рожественского, показывая своим видом, что в любой момент готовы атаковать своих обидчиков. Некоторое время спустя к миноносцам присоединились два крейсера, чье поведение не отличалось дружественностью в отличие от русских кораблей.

  Следуя строгому приказу адмирала, корабли шли прежним курсом и строем, не выказывая в сторону англичан никаких действий. Одновременно с этим на флагмане взвились сигналы приветствия королевскому флоту, на которые британцы отреагировали с большим запозданием. Долгое время они, молча, сопровождали русские броненосцы, пока на мачте одного из крейсеров не появился запрос о том, кто командует эскадрой и куда она идет.

  От подобной беспардонности у адмирала появилось сильное желание послать англичан по известному всем адресу, но Зиновий Петрович сдержался.

 - Поднять сигнал: «Адмирал Рожественский. Идем в Брест» - приказал адмирал и в этот момент, коварный туман стал чудесным образом пропадать и вскоре вовсе исчез. Русские и британские флаги стали хорошо различимы, и всевозможные недоразумения были полностью исчерпаны. На английском крейсере взвился сигнал «Счастливой дороги» и корабли Гранд Флита, ушли, держа курс на Портсмут. Однако англичане не были бы англичанами, если бы, на страницах своих газет не раздули инцидент до невиданных размеров.

  Вначале, неожиданная встреча кораблей двух флотов получила заголовок «Опасные маневры русских кораблей в районе Дувра». Затем тональность газет резко поменялась, и дуврский инцидент получил название: «Недружественное поведение адмирала Рожественского к британскому флоту и флагу», но и это были только цветочки. Новые выпуски газет пестрили обвинениями, что русские варвары посмели угрожать британским кораблям оружием, что было расценено как оскорбление королевства. События в Ла-Манше стали темой обсуждения в британском парламенте, где вскакивая со своих мест, господа депутаты требовали о премьера и короля защитить честь и достоинство страны.

  Когда эскадра Рожественского прибыла в Брест, свистопляска вокруг инцидента только набирала обороты. Французы встретили адмирала благосклонно и разрешили начать погрузку угля на русские корабли с немецких пароходов, нанятых русским правительством, но затем обстановка стала резко меняться. Под давлением англичан французские власти сначала ограничили время пребывания немецких угольщиков в Бресте, а когда благодаря героическим усилиям экипажей кораблей, погрузка угля закончилась раньше указанного срока, запретили эскадре покидать порт.

  Это решение французов сильно разозлило Рожественского. Искренне считая, что каждый день своего вынужденного простоя в Бресте играет на руку японцам, Зиновий Петрович обратился в русское посольство в Париже, требуя защитить свое имя и честь русского флота.