Стоя у окна железнодорожного вагона, в который по настоянию командующего был переведен штаб армии, Алексей Николаевич нервно вздрагивал при каждом разрыве вражеского снаряда.

  Едва начался обстрел, Куропаткин отдал приказ войскам генерала Бильдерлинга атаковать врага и к вечеру сбросить японцев в реку. Вместе с нарочным к месту атаки отправился и Верещагин, сказав, что не может сидеть в штабе, когда на передовой решается судьба сражения.

  Главный удар по врагу наносили войска генерала Орлова, чьи батальоны должны были преодолеть густые заросли гаоляна. Наступающий вечер и плохое знание обстановки сыграло с русскими солдатами скверную шутку. Идя в наступление на врага, пехотинцы просто напросто заблудились в зарослях, утратили связь между собой и вместо единого удара кулаком, получился хлопок пятерней. В жесткой штыковой атаке японцы были выбиты из деревни Сыкваньтунь, но благодаря неудаче батальона капитана Герасимова, они удержали в своих руках прилегающие к ней высоты, откуда велся обстрел Ляояна.

  Светлый промежуток дня стремительно сокращался. Получивший сообщение о неудаче атаки батальонов Орлова генерал Бильдерлинг решил отложить наступление на утро следующего дня, но тут в дело вмешался Верещагин. Ничуть не смущаясь того, что он был штатским человеком, а его собеседник военным, Василий Васильевич назвал подобное решение крайне опасным.

 - Если сегодня до вечера не отобьем у противника Нежинские сопки, завтра это будет сделать труднее во сто раз. Японцы уже доказали нам, что зацепившись за палец смогут отхватить всю руку. Ваше превосходительство, прикажите генералу Орлову повторить атаку и поддержите его действия орудийным огнем. Я по себе знаю, как веселее наступать солдатам, слыша за собой родные пушки – обратился к генералу художник и тот не смог ему отказать.

  Осторожный немец хорошо знал, то влияние, что имел знаменитый баталист в военной среде страны и отказ Бильдерлинга наступать мог сильно ему аукнуться впоследствии.

  На подготовку атаки ушло время, и артподготовка была проведена ещё засветло, а вот в атаку, солдаты шли уже в сумерках. Вместе с солдатами, в атаку на врага пошел и Верещагин. С револьвером в руке, под охраной двух солдат, он смело вышагивал вперед, не обращая внимания на выстрелы и свист пуль над головой.

  Как не упорно защищали японцы свои позиции, но они не смогли остановить натиск русских солдат. Вырвавшись из объятий гаоляна, не обращая на залпы вражеской пехоты, они смогли сойтись с врагом и навязать им рукопашную схватку.

  Выказывая полное презрение к смерти, защищавшие Нежинские сопки, солдаты генерала Куроки не отступили ни на шаг, погибнув под штыками озверевших от крови и потерь русских солдат. Сопки были взяты, стоявшие на них орудия были приведены к молчанию, но было мало захватить высоты, нужно ещё было их удержать.

  Утомленные двойной атакой, нестерпимой жарой и сводящей с ума влажностью, русские солдаты были уверены, что дальше продолжать боевые действия невозможно, но японцы были иного мнения.

  Отброшенные с позиций, с которых можно было угрожать тылу русской армии, японцы контратаковали, стремясь во, чтобы то ни стало смыть позор поражения собственной кровью. Ведомые самурайским духом и приказом любимого командира, не смотря на наступившую ночь, солдаты смело бросились в атаку, демонстрируя противнику невиданную выносливость.

  Очень может быть, что занявшие сопки и деревню Сыкваньтунь русские солдаты не смогли бы отбить натиск врага, но тут им на помощь пришла передовая техника в лице телефона. Идя в атаку, капитан Герасимов приказал связистам тянуть телефонный провод.

   Как только не ругались телефонисты, пробираясь вперед через заросли гаоляна. Как и кем, только они не называли капитана но, в конце концов, приказ Герасимова помог остановить врага. И вновь при этом отличился Василий Верещагин. Только упоминание его имени, заставило Бильдерлинга приказать артиллеристам открыть огонь по врагу немедленно и при этом не скупиться.

  Не имея точных данных по целям, артиллеристы били в ночь исключительно по площадям, но и этого оказалось достаточно, чтобы сорвать атаку противника. Сила самурайского духа двигавшего солдатами генерала Куроки была неудержимой, но шрапнельные пули и разрывные снаряды, обрушившиеся на них среди ночи, были неудержимы. Те, кто оказался у них на пути были сокрушены и втоптаны в грязь, а те, кто все же смог добежать до сопок, были сброшены вниз ударами безжалостных штыков.

  Когда Верещагин с победной реляцией прибыл в штабной вагон командующего, там царило нехорошее напряжение, что сразу насторожило баталиста. За время пребывания в штабах, а в особенности в штабе Куропаткина, его ухо научилось хорошо различать все нюансы поведения штабных работников. В этой обстановке, Верещагин чутко слышал гул надвигающейся беды.

  Обычно, перед тем как зайти в кабинет командующего, Василий Васильевич спрашивал у адъютанта, сможет ли Куропаткин его принять. Главнокомандующий есть главнокомандующий, но на этот раз он смело к двери, не сказав адъютанту, ни слова и тот покорно пропустил его.

  На баталисте не было окровавленных повязок, его мундир не был прострелен, а рука не висела на перевязи как полагалось вестнику с поля боя на лубочных картинках. Единственное, что было не в порядке в его облике – это сапоги художника и полы его шинели, изрядно испачканные грязью и исцарапанные гаоляном. Однако сам вид Верещагина, его лицо, его глаза не позволяли ни секунды сомневаться в том, что он прибыл с передовой, из самого пекла боя и имеет право шагнуть в кабинет командующего без доклада.

 - Господин генерал-адъютант – победа! Враг отброшен к реке! Его пушки уже не ведут огонь по Ляояну, и угроза повторения полностью Седана снята! – громко воскликнул Верещагин, желая тем самым сбросить тяжелый груз с его плеч, но этого не произошло. На лице Куропаткина не появилось ожидаемой радости и вопреки всем ожиданиям, оно осталось грустным и усталым.

 - Я очень рад, видеть вас живым и здоровым, Василий Васильевич, но боюсь, что одержанная нами победа – пиррова – глухо произнес Куропаткин, стараясь не смотреть в лицо собеседнику.

 - Как пиррова!? – удивленно вскричал Верещагин.-  Неужели японцы ещё, где-то прорвали нашу оборону?

 - Нет, не прорвали, но отражая их атаки, мы полностью лишились резервов и не можем больше оборонять Ляоян. Генерал Штакельберг доносит, что запасы боеприпасов его отряда подходят к концу, а в батальонах меньше половины людского состава. Ещё один день боев и у нас останутся только штыки и неполные роты вместо батальонов – говоря это, Куропаткин скрестил руки на груди и не отрывал обреченного взгляда от карты.

 - Да, что вы такое говорите, ваше высокопревосходительство!!? – гневно спросил Верещагин генерала пытаясь силой своего голоса вырвать его из того трагического образа в который он сам себя загнал. - Это японцы исчерпали возможности продолжать наступления! Это они не могут продвинуться ни на шаг, вперед не имея для этого сил и возможности! Это мы сегодня мы остановили Куроки, а завтра сбросим его в реку, если не отступит!

  Верещагин говорил полностью уверенный в своих словах, которые вдруг широкой рекой хлынули из его подсознания. Он ничего не знал о потерях и планах врага, он просто говорил, зная, что его слова – истина и точка.

  Слова Верещагина на какие-то секунды наш отклик в душе у командующего. Подобно тлеющему костерку его лицо вспыхнуло сполохом надежды, но налетевшие ветры сомнения быстро погасили его.

 - Возможно это и так, но возможно, что и нет, - с трудом подбирая слова, произнес Куропаткин.

 - Поймите, Василий Васильевич, я не могу рисковать армией, играя в рулетку. Война это точный расчет, а не … – генерал страдальчески изобразил нечто рукой, что должно было обозначать воздушный или песчаный замок несбыточных надежд. - Одним словом я принял решение оставить Ляоян.

  Вид командующего в этот момент было откровенно страдальческим, и в чем-то напоминал библейского Авраама приносящего в жертву бога своего первенца. Было понятно, что решение командующего пожертвовать Ляояном подержал штаб, но Верещагин не мог согласиться с этим.

 - Алексей Николаевич! Не превращайте Ляоян в Бородино! Не отдавайте одержанную русским воинством победу в руки врага! Не предавайте пролитую ими кровь во славу государя и Отечества!! Христом Богом прошу вас!! - воскликнул художник, истово осеняя себя крестным знамением, и от его слов и вида наполненного внутренней силой, Куропаткин шарахнулся от него как от огня.

 - Не оставляйте Ляоян, Алексей Николаевич!! Подождите день и увидите, что я прав. Не отступайте! На коленях об этом прошу вас! – воскликнул Верещагин, чьи глаза наполнились слезами готовыми брызнуть из глаз в любой момент. Зрелище было незабываемое, и оно полностью сломало генерала, несмотря на то, что его мнение о результате сражения было совершенно противоположным.

 - Да, что вы, что вы, Василий Васильевич! – Куропаткин подскочил к художнику и вцепился в его руки, не давая тому возможность опуститься на колени. - Полно, полно. Я верю вам!! Хорошо, так и быть, я повременю с отдачей приказа об отходе. Но только до вечера и не часом больше!

  Примерно в это же время в штабе маршала Ояма состоялся его разговор с командующими армий. Как не пытался генерал Куроки доказать главнокомандующему, что японская армия в шаге от победы, Ояма не захотел его слушать.

 - Сегодня Куропаткин ударил по тебе в пол силы, а завтра ударит со всей силой и сбросит твоих солдат в реку. За счет сокращения периметра фронта силы у него есть, а вот сил для прорыва обороны русских у нас нет – произнес маршал, взвешивая на незримых весах все плюсы и минусы своей армии.

 - Который день мы пытаемся прорвать оборону противника, но добились лишь малых успехов. Их проволока, фугасы и доты нужно пробивать с помощью осадных гаубиц, а наши полевые орудия плохо справляются с этой задачей. Атаки на позиции врага серьезно ослабили наши силы. Благодаря последним резервам мы смогли отразить их контрудар, но я совершено, не уверен, что если завтра нас атакуют ещё раз, мы выдержим их удар – подал голос Оку и маршал качнул головой в знак согласия с его словами.

 - Разведчики доносят, что поезд Куропаткина стоит на вокзале готовый в любую минуту покинуть город. Из-за наших обстрелов в Ляояне начались грабежи и беспорядки. Нам нельзя отступать! Русские тоже понесли потери и ослабли. Нужно проявить выдержку и яблоко победы обязательно упадет нам в руки – настаивал Куроки.

 - Наши разведчики доносили тоже самое перед тем как мы начали штурм Ляояна, но Куропаткин по-прежнему в городе – не согласился с ним Ояма. - Что касается потерь, то не стоит забывать, что русские имеют возможность постоянно пополнять свои силы, тогда как наши возможности ограничены. Ты обещал, что сегодня к вечеру атакуешь Куропаткина и сделаешь ему Седан. Не так ли? Однако вечер наступил, Седана нет, а русские потеснили твоих солдат.

  Логика в словах маршала была железобетонной и Куроки не смог оспорить её. Повинуясь голосу чести, он гордо вскинул голову, намериваясь с достоинством выслушать вердикт Судьбы устами Оямы.

 - Я принял решение отступить, ради сохранения армии и возможности дальнейшего наступления на противника. Начало отступления шесть часов утра – вынес свой вердикт маршал, и генералы покорно приняли его решение.

  Приказ Оямы был в точности исполнен. Ровно в шесть часов японцы отошли от Ляояна, оставив за собой арьергардные позиции русской обороны. Генеральное сражение призванное решить исход войны на время откладывался.

                Глава XV. Поход аргонавтов. Инцидент в Кале.

                Важно и уверенно рассекала русская эскадра воды Балтики под флагом адмирала Рожественского. Четыре броненосца и три крейсера во всех морских державах считались признаком силы и мощи державы. Её не стыдно было показать родственникам царя немцам и прочим там датчанам и шведам.

  Все было чинно и благопристойно, и эту осанистость не могли испортить ни уголь, присутствие которого было видно на палубах кораблей, ни скверное настроение командующего эскадры – «нашего Зиновия», как называли его матросы и офицеры экипажей.

  Сам по себе Зиновий Петрович был грамотным и опытным офицером, получившего «орла на погоны» - звание адмирала, за труды, а не благодаря высоким связям и происхождению. Болгарские моряки всегда вспоминали хорошим словом Рожественского, внесшего свой вклад в создание их военно-морских сил.

  Все кто знал адмирала, в один голос называли его храбрым и смелым человеком, но при всех этих замечательных качествах у него был один существенный недостаток. Нет, это не вспыльчивость и желчность, о которой так много и охотно говорили за спиной Рожественского его недоброжелатели. У командующего 2-й эскадрой не было той харизмы, что обладал его альтер эго - адмирал Макаров, в подчинение к которому его отправили, и это обстоятельство сильно угнетало сознание Зиновия Петровича.

  К этому можно было смело добавить спешность проявленную Адмиралтейством при отправлении эскадры в поход по требованию Макарова, изначально ставящая адмирала в зависимость от командующего 1-й тихоокеанской эскадрой, а также численность предоставленных в его распоряжение кораблей.

  Вместо полноценной эскадры, о которой так много говорили с самого начала войны, Рожественский получил меньше половины того, на что он рассчитывал изначально. И пусть до выхода в море он называл крейсера и броненосцы береговой обороны устаревшим хламом, а отданные в его распоряжения корабли были последней постройкой, неприятный осадок на душе командующего был сильным.

  В некоторой мере душевное расстройство было смягчено решением государя императора, пожаловать Рожественскому звание вице-адмирала и те проводы, что были устроены Николаем при проводе эскадры. Тогда, император в мундире капитана 1-го ранга на своей яхте прибыл на флагманский броненосец «Князь Суворов» и почтительно взяв под козырек, пожелал адмиралу счастливого плавания и полного разгрома неприятельского флота.