Боевой дух своего командира полностью разделяли солдаты и офицеры 1-й армии. Несмотря на то, что они только совершили тяжелый переход по горам, не имея даже намека на дорогу. С трудом выдирая ноги из чавкающей грязи, таща на себе в страшной духоте орудия и снаряды к ним, они были полны твердости и решимости, идти в бой. Задать трусливому противнику, что укрылся за линией окопов и колючей проволоки новую взбучку и под руководством своего любимого командира одержать очередную победу.

  Одним словом в армии Куроки царил подлинный самурайский дух, вперемешку с желанием быть первыми в грядущем сражении в отношении других японских армий. Что поделать, прагматичный цинизм в рядах военных был, есть и будет всегда.

  Утром 11 августа Куроки первым начал наступление на позиции Восточного отряда со стороны гор, что было полной неожиданностью для Куропаткина, ожидавшего главного удара против Южного отряда. Умело создавая непрерывными видимость наступления вдоль всего фронта, генерал Куроки готовился нанести свой главный удар в районе перевала Хунгша, чьи склоны считались труднопреодолимыми.

  Постоянно поступавшие в штаб генерала Куроки сведения от разведки рисовали радующую его сердцу картину. Склоны перевала обороняли малые силы противника, не подозревавшие ничего о планах самураев.

  Создавалась явная аналогия со сражением на реке Альме времен Крымской войны. Тогда, французы атаковали русские позиции, в неприступном казалось месте, и одержали победу благодаря малочисленности её защитников.

  В ночь на 13 августа японские войска напали русских защищавших вершину горы Козарея, и одержал успех. Неожиданная атака японцев застигла врасплох защитников перевала Хунгша и заставила их отступить. Только на северном склоне горы русские солдаты смогли отбить наступление самураев. Стремясь сломить сопротивление врага, Куроки бросил на подавление сопротивления врага новые силы, но атака и на этот раз была отбита.

  Чем сильнее был нажим со стороны японцев, тем яростнее становилось сопротивление русских. Они стояли насмерть, тая с каждой новой атакой противника, но не позволили ему захватить стратегически важные склоны Козареи.

  Командующий X корпусом генерал-лейтенант Случевский быстро понял, что захват перевала Хунгаш открывал японцам путь в самое сердце русской обороны и настойчиво просил генерала Бильдерлинга помочь ему резервами, но тот не хотел его слушать. Ловко обманутый умелой иллюзией ложных атак, он упрямо ждал начала главного наступления врага в совершенно другом месте.

  Только к вечеру Случевскому удалось убедить его в серьезности намерений японцев в районе Козареи. Для спасения положения необходимо было подкрепление, с помощью которого можно было выбить противника с перевала и восстановить оборону. За рекой Тан, позади соединений корпуса стояли 8 батальонов при 44 орудиях, но бросить в бой их можно было только с разрешения Куропаткина.

  Его также подобно Бильдерлингу пришлось долго уговаривать и убеждать в опасности сложившегося положения в районе горных позиций русской обороны. Поглощенный отражением наступления на юге 2-й и 4-й армий Оку и Нодзу, он считал действия Куроки отвлекающим маневром. Свыше 100 тысяч снарядов выпустили враги по русским позициям в этот день и нигде японцы не смогли продвинуться вперед ни на шаг.

  Долгое раздумье высокого начальства обернулось прорывом оборонительных позиций X корпуса. К десяти часам вечера Куроки сломил сопротивление защитников Хунгша и занял перевал. Только тогда, Куропаткин отдал приказ генералу Янжулу идти на помощь Случевскому и совместными действиями отбить у противника потерянные позиции на горе Козарея.

  Получив порядком, запоздалый приказ Случевский и Янжул стали готовиться к ночному штурму и уже заняли наступательные позиции, когда из штаба главнокомандующего пришел новый приказ. Напуганный тем, что штурм перевала может обескровить и так ослабленные за время боев силы корпуса, при численном превосходстве со стороны противника, генерал Куропаткин приказал отступить.

 - Отходя и нанося противнику тяжелые потери у Лангцушана и Анпина, корпусам приказано отступить к Ляояну, где армия будет сконцентрирована – гласил приказ Куропаткина, полностью игравший на руку противнику. С оставление первой линии обороны, генерал-адъютант позволял всем трем армиям противника соединиться друг с другом и действовать против него единым фронтом. Это давало возможность маршалу Ояме попытаться охватить русские позиции под Ляояном с флангов и сделать противнику свой «Седан».

  Когда утром следующего дня, едва дождавшись пока покрывший землю туман, не растает, солдаты генерала Оку бросились на штурм русских позиций и неожиданно для себя обнаружили отсутствие противника.

  Изумленный генерал сначала не поверил сообщению с передовой, а когда он решил начать преследование отступающего врага хлынул проливной ливень. Бурные потоки воды затрудняли быстрое передвижение солдат, а толстый слой грязи не позволял орудиям и повозкам ехать по дороге. Под своей тяжестью они проваливались в чавкающее болото адской смеси, вместе с впряженными в них лошадями.

  Все дорогие ведущие к Ляояну оказались прочно забиты фурами, телегами, двуколками и прочим колесным парком. Чтобы спасти положение солдаты были вынуждены разбирать поклажу и идти вперед, выполняя приказ командующего.

  Имея фору в несколько часов и поддержку небес, русские полки смогли спокойно отойти ко второй линии обороны, на которой Куропаткин намеривался разбить противника. Ни один из командиров отрядов, ни Зарубаев и Бильдерлинг не высказал упрека по поводу столь неожиданного отступления после успешного отражения наступления врага. Генералы покорно согласились с принятым командующим решением, но баталист Верещагин не стал молчать.

 - На мой взгляд, полностью повторилась картина штурма Плевны, когда наши молодцы прорвали оборону турок и захватили окраину города. Подоспей вовремя подкрепление и крепость пала, но долгое согласование в штабе привело к потере времени и мы были вынуждены отступить под давлением превосходящих сил врага – прокомментировал художник ситуацию с боями на перевале Хунгша.

  Его слова вызвали бурную полемику среди офицеров штаба. Большинство твердо стояло за то, что ситуация с корпусом генерала Случевского была сложная и сразу оценить и понять положение было трудно.

 - Как японцы перли на позиции генерала Зарубаева! – громко восклицали обиженные словами Верещагина штабисты. – Как говорят очевидцы, они буквально засыпали наши позиции снарядами. Никто не думал, что после такого обстрела кто-нибудь уцелеет, а они не только остались живы, но и сумели отбить все атаки противника.

 - Снимаю шапку перед героизмом наших солдат и памятью тех кто пал, - Верещагин встал и склонил голову, - и мне вдвойне больно от того все это оказалось напрасным и мы отступили, только из-за того, что не смогли вовремя послать подкрепление нашим чудо героям.

  Слова художника породили гробовое молчание, которое прервал полковник Линьков.

 - Василий Васильевич! Ведь вы же не сторонний в армии человек. Вы прекрасно знает, что на войне бывает всякое и не всегда, мы успеваем сделать то, что должны были сделать или хотели сделать – упрекнул штабист Верещагина и тот не стал развивать спор, считая, что сейчас не время вскрывать язвы и бичевать пороки Маньчжурской армии. Не желая усугублять и без того напряженную обстановку, он ограничился лишь коротким пожеланием.

 - Очень надеюсь на то, что на новых позициях, нашим корпусам ничто не помешает сделать то, что они должны сделать.

  Когда штабные доброхоты донесли командующему слова художника, тот хмуро дернул щекой и сказал, что он тоже на это надеяться.

  Объединенным армиям маршала Ояма понадобилось два дня для того, чтобы подойти к второй линии русской обороны. По хорошему счету измотанным борьбой с грязью и жарой солдатам нужно было дать отдых, но главнокомандующий не хотел ждать, ни одного лишнего часа и утром 17 японцы начали штурм вражеских укреплений.

  К подобным действиям маршала подталкивало стремление как можно быстрее разгромить врага. От генерала Ноги приходило одно неутешительное сообщение за другим и Ояме, успех под Ляояном был нужен как воздух.

  Кроме этого к немедленному продолжению наступления, маршала подталкивало ошибочное решение, основанное на недостоверных данных разведки. Прибывшие в Ляоян большое количество поездов с подкреплением из Мукдена, японские шпионы приняли за приготовление русских войск к отступлению. Опираясь на эти сведения, Ояма посчитал, что Куропаткин не будет защищать Ляоян, скрытно отступит на Мукден, как отступил с арьергардных позиций.

  Находящиеся в штабе маршала британские наблюдатели, глядя на многочисленные траншеи, бетонные доты и густые ряды колючей проволоки были совершенно противоположного мнения. Они в один голос говорили, что противник будет упорно обороняться, Ояма не хотел их слушать.

 - Если Куропаткин намерен дать сражение, тем хуже для него. Мы устроим ему Седан, очередная годовщина которого как раз наступает – гордо заявил он своим белолицым гостям и те не стали спорить, предоставив Судьбе разрешить этот спор.

  Судьба жестоко посмеялась над маршалом Ояма, который решил свой главный удар наносить с юга, силами двух армий, приказав генералу Куроки вести отвлекающие действия. Весь день солдаты армии Оку и Нодзу безуспешно штурмовали позиции русских войск. Часто их атаки завершались штыковой схваткой, и каждый раз победа оставалась за русскими.

  По свидетельству британских журналистов посетивших места этих боев, подступы к русским позициям были усеяны телами одетых в хаки погибших японцев, сброшенными вниз ударами штыков. Тела лежали так густо, что идущие на новый штурм солдаты не могли поставить ногу и были вынуждены наступать на тела и лица погибших товарищей.

  Уверенный в том, что очередная атака принесет ему успех, маршал Ояма хладнокровно бросал в одну атаку за другой свои подразделения и, увлекшись наступлением, пропустил контратаку противника. Удар русских солдат создал серьезный кризис в управлении японских войск. Вторая армия японцев оказалась под угрозой быть отрезанной от основных сил с последующим разгромом и уничтожением. Создалась непосредственная угроза и штабу самого Оямы, однако маршал проявил завидное мужество и стойкость.

  Выказывая достойный пример напугавшимся британцам, он полный достоинства сидел на своем стуле и, не обращая на приближающиеся звуки перестрелки и криков «Ура»! продолжал отдавать приказы.

  Положение удалось стабилизировать введением в бой последнего резерва – 4-й дивизии. Поддержи генерал Куропаткин наступление 12-го Восточносибирского полка и вражеский фронт был бы прорван, но главнокомандующий в очередной раз промедлил и упустил шанс на победу. Утомленные непрерывными атаками врага, а также изнуряющей жарой, русские солдаты были вынуждены отступить и угроза захвата штаба Оямы, была ликвидирована.

  Обозленный неудачами первого дня маршал Ояма утром 18 августа продолжил штурм русских позиций правого фланга их обороны, но результат оказался прежним. Всего, чего сумели достичь японцы за 36 часов изнуряющего наступления – это захватить несколько холмов к югу от главного пункта русской обороны Шоушана, где находился штаб генерала Штакельберга.

  К концу второго дня все резервы двух японских армий были исчерпаны. Во многих ротах после непрерывных атак оставалось около половины солдат. В действиях 2-й и 4-й армий наметился кризис, но наступление 1-й армии генералу Куроки все изменило.

  В ночь на 18 августа он начал переправу часть войск через разлившуюся реку Тайцзыхэ. Не встретив серьезного сопротивления со стороны оборонявших берег русских подразделений, японцы смогли серьезно потеснить их, заняв деревню Сыкваньтунь и прилегающие к ней высоты, с которых был виде Ляоян.

  Неожиданная активизация противника на левом фланге сильно напугала генерала Куропаткина. Продолжая считать, что противник превосходит его по численности и, растратив большую часть резервов при отражении атак японцев на юге, Алексей Николаевич посчитал необходимым сократить периметр фронта и отступить на главную оборонительную линию Ляояна. Высвободившиеся в результате этих действий войска, он намеривался бросить против солдат Куроки, усиленно окапывавшихся на захваченном плацдарме.

  Подобные действия вызвали бурное непонимание у половины офицеров армии. Её составляли те, кто сражался на переднем крае обороны и считавшие действия командующего, мягко говоря – ошибкой. Оставшуюся часть составляли штабисты и командиры, близкие к Куропаткину, видевшие в его действиях исключительно вынужденный шаг, призванный спасти сражение.

  В возникших спорах они активно цитировали слова разговора генерал-адъютанта с Верещагиным, усомнившимся в целесообразности отступления на третью линию обороны. За последние дни художник стал негласным вождем несогласных офицеров с действиями командующего, способного напрямую спросить его об этом.

 - Благодаря этому маневру мы сможем обрушить на вражеские двадцать тысяч свой шестьдесят тысяч человек – сказал Куропаткин, делая магические пассы над картой сражения.

 - И когда это случиться? – быстро уточнил баталист.

 - В самые ближайшие дни. Сначала нужно собраться, затем сблизиться и только потом атаковать.

 - Боюсь, ваше высокопревосходительство, что японцы не будут ждать окончания наших сборов и сами ударят – не согласился с ним Верещагин и оказался прав. Куроки не стал изображать условного противника и, переправив через бурлящий поток реки пушки, стал обстреливать Ляоян.

  Артиллерийский огонь японцев был сродни холодному душу для главнокомандующего и его штаба. Грохот жестокой реальности вносил свои жесткие коррективы в красиво нарисованные на бумаге академические выкладки Куропаткина. В битве за Ляоян наступал кризис, и все зависело от одного правильно принятого решения и его немедленного исполнения.