Стоит ли удивляться, что японцы легко одержали вверх в бою под Кангуалином над семью батальонами русских, тогда как остальные семнадцать бездействовали и легко отступили при слабом нажиме со стороны противника.

  Возможно, безрадостное положение мог бы исправить Восточный отряд под командованием генерала Келлера. В прошлом лихой кавалергард, а ныне боевой генерал с широкой седой бородой вряд ли бы стал покорно придерживаться инструкций полученных сверху. Видя его отнюдь не показную храбрость своего командира, солдаты были готовы «задать макакам перцу», но излишняя смелость как раз и сгубила генерала.

  Находясь на переднем крае обороны, Федор Эдуардович своим видом привлек внимание противника, не замедлившего открыть огонь из полевых орудий. Выпущенная японцами шрапнель буквально изрешетила храбреца, окрасив седую бороду героя в красно-рыжий цвет. Осматривая тело погибшего, врачи насчитали в нем 37 попаданий пуль шрапнели, что ни давало Келлеру, ни единого на спасение.

  Гибель генерала самым пагубным образом сказалась на судьбе отряда. Известие о смерти командира не только подорвало боевой дух простых солдат, но и нарушило управление подразделениями. По этой причине, бросивший в атаку своих солдат генерал Куроки, смог не только выбить русских с хорошо укрепленных позиций на Янзелинском перевале, но и заставил отойти их к Ляояну.

  В боях с противником, Восточный отряд потерял убитыми и ранеными около двух тысяч человек, 140 человек пленными и были брошены 2 орудия. Одержанная победа, не только в очередной раз вселила уверенность солдат в своего боевого генерала. Сбросив противника с перевала, армия Куроки получила возможность соединиться с главными силами японской армии на подступах к Ляояну.

  Начавшийся во второй половине июля сезон тропических ливней и сильной жары внес изменения в наступательные планы маршала Оямы. Не в силах бороться с природными явлениями бравые самураи были вынуждены взять тактическую паузу, что было выгодно их противнику.

 Несмотря на изнуряющую жару и удушливую влажность, русские солдаты трудились над тремя линиями своей обороны под Ляояном, возведение которых началось ещё с марта месяца. Используя затишье перед бурей, они сооружали новые линии заграждений из колючей проволоки, закладывали фугасы, волчьи ямы, отрывали дополнительные окопы. Казалось, что вся Маньчжурская армия в едином порыве хочет доказать правдивость слов своего командующего, который как мантру повторял, что Ляоян – будет его могилой.

  Одновременно с этим, по железной дороге в Ляоян прибывало подкрепление из России. Конечно, не в том количестве, что было способно раз и навсегда убедить свято верившего Куропаткина в «правило больших батальонов» в его превосходстве над врагом. Однако их появление на вокзалах, их свежая решимость сражаться за «царя и Отечество» придавало бодрости угасшим от непрерывного отступления «маньчжурцам» и наводило грусть на японских шпионов.

  Ловко действуя под видом мелких торговцев, они сообщали маршалу Ояме все, что творилось в Ляояне, правда, с определенным опозданием. Кроме сведений чисто военного характера касающихся численности войск противника и его расположение, японцы пытались добыть информацию о настроении русского главнокомандующего, переживавшего не лучший момент в своей жизни.

  Постоянные неудачи в войне с японцами и неуверенность в своих действиях, самым скверным образом сказалось на генерале Куропаткине. Из статного, серьезного офицера царской свиты, который мог справиться с любым порученным ему делом, ставшего по милости царя военным министром, Алексей Николаевич превратился в задерганного, сильно уставшего и поседевшего человека. Полностью ушедший с головой в штабную работу, он был занят составлением огромного числа различных приказов, инструкций, указаний и разъяснений командующим отрядов и их помощников.

  Погрузившись в этот непрерывный бумажный водоворот, Куропаткин стремился держать под полным контролем действие своих войск, однако хорошо изложенное на бумаге очень часто не совпадало с действительностью. И чем больше он этим процессом занимался, тем явственнее понимал свою неспособность удержать процесс командования в своих руках. Что-то постоянно шло не так, как должно было идти и стремление Куропаткина быстро исправить это, порождало новый ворох бумаг, правильных по своей сути, но совершенно бесполезных на деле.

  Осознание собственного бессилия переломить этот процесс, неспособность управления совершенной иной и такой непривычной ему армией сильно угнетало генерал-адъютанта. Страх того, что руководимые им войска не смогут не то, что победить противника, но даже остановить его, сильно угнетало командующего. Именно поэтому, он все чаще и чаще называл Ляоян могилой, и не было рядом с ним человека способного заглянуть в душу Куропаткину, приободрить его и, разогнав руками черные думы над его головой, придать уверенности в собственных силах.

  Впрочем, один человек, беседы с которым приносили определенное облегчение командующему, в Ляояне все же был. Это был художник Верещагин, перебравшийся из Порт-Артура в ставку к Куропаткину. Душа баталиста чувствовала себя запертой в стенах осажденной крепости, и просторы Маньчжурии подходили ему как ничто другое.

  Верещагин хорошо знал Куропаткина, по туркестанской и балканской кампании, находясь в походной свите генерала Скобелева. На правах старого знакомого он иногда наносил визиты главнокомандующему, и чем ближе становилось сражение с врагом, тем откровеннее становились их разговоры.

  Проявляя присущий ему такт, художник, чей мундир украшал георгиевский крест IV степени, дающийся только за личное мужество, большей частью слушал Куропаткина. Выказывая ему свое понимание и сочувствие, и при этом ни словом, ни делом не осуждая командующего.

  Нисколько не сомневаясь в честности и порядочности Верещагина, расстелив на столе карту ляоянских позиций, придавив её непослушные углы литыми подстаканниками, генерал вводил художника в курс дела.

 - За четыре месяца мы смогли создать три пояса обороны, - говорил Куропаткин, увлеченно водя по карте тупым концом красного карандаша. – Первый находится в 30 километрах к юго-востоку от города в районе Айсадзина, Ляндясана и Анпиня. Общая протяженность наших укреплений составляет около семидесяти пяти километров, что не позволит противнику совершить фланговый обход, как он делал это ранее.

 - Да, у японцев не хватит сил держать такой фронт и одновременно попытаться обойти нас с флангов – согласился Верещагин с любовью рассматривая расстеленную перед ним карту. Подобный интерес был вызван совсем не стремлением приобщиться к штабным тайнам командующего. В подавляющем большинстве они были известны баталисту от говорливых офицеров штаба. Художника очень интересовала сама карта, так как являлась большим дефицитом в Маньчжурской армии. Те карты, что находились в распоряжении офицеров полков и корпусов были британскими или немецкими и редким исключением российскими.

  Об этих проблемах Верещагин два раза говорил Куропаткину, но воз был и ныне там. Карты окрестностей Ляояна было мало, и решать эту проблему никто не торопился.

 - Зачем они, честно говоря, нужны? Под Ляояном офицерам можно обходиться и без карты, ведь все прекрасно видно на расстоянии вытянутой руки друг от друга – на полном серьезе уверял художника бывший министр.

 - А в чумизе и гаоляне заблудиться не боитесь? – холодно уточнял баталист и от его вопроса генерал покрылся красными пятнами. Заросли гаоляна на подступах к городу были очень густы, достигали высотой трех метров и взрослый человек мог свободно в них заблудиться, потеряв ориентацию.

 - Как-нибудь с божьей помощью не заблудимся – произнес Куропаткин, но уверенности в его голосе было, ни на грош.

 - Вторая линия нашей обороны состоит из Мастунского, Цофантунского и Кавлицунского участков общей протяженностью в 35 километров. Как видно, через нашу оборону проходят две дороги, по которым и будет наступать противник.

  Первая из них – это старая китайская дорога, прозванная «дорогой Мандаринов». По ней можно наступать. Однако плохое состояние дорожного полотна, а также примыкающие к ней с востока горные склоны, серьезно затрудняют любые наступательные действия на этом направлении.

  Более предпочтительно для наступления японцев нам видеться направление Южно-Китайской железной дороги пересекающей нашу оборону в её западной части. Рядом с ней проходит дорога с хорошим покрытием. Также местность в этом районе исключительно равнинная, что позволяет проводить быстрые маневры по переброске войск, но и здесь имеются свои минусы. С обеих сторон от дороги находятся топкие крестьянские поля и густые заросли гаоляна, через которые нужно пробиваться.

  Голос рассказчика приобрел некоторые академические нотки просветителя, и генерал сам стал верить, что дело обстоит именно так, как он рассказывает.

 - Что касается третьей, главной линии нашей обороны, то она обходит город с трех сторон и расположена в пяти километрах. В отличие от первых двух линий, что по своей сути являются опорными пунктами обороны, то эта линия сплошная. Она состоит из трех непрерывных линий окопов и траншей, а также важных узлов обороны в виде 8 фортов и 8 редутов. Кроме этого мы укрепили городские стены Ляояна. Защита конечно не очень надежная, но её надо взять – многозначительно произнес Куропаткин, чем вызвал улыбку у Верещагина.

 - Вижу, что вы действительно сделали все, чтобы Ляоян стал могилой. Могилой замыслов и надежд маршала Оямы - попытался приободрить собеседника Верещагин.

 - Все в руках божьих – смиренно молвил генерал, глубоко в душе боясь прихода противника.

 - Генерал Скобелев говорил, что все в руках командира, который должен сделать все, чтобы одержать победу над врагом – напомнил баталист, чем только усилии грусть командующего.

 - К сожалению, сейчас не та война дорогой Василий Васильевич. В грядущем сражении под Ляояном сойдется такое количество людей, которого не было ни в битве при Гавгамелах, ни при Заме – горестно воскликнул Куропаткин, желая подчеркнуть сложность управления предстоящей битвой, но Верещагин пропустил его слова мимо ушей.

 - По-моему командующий Южной группой генерал Зарубаев и командующий Восточной группой генерал Бильдерлинг грамотные и опытные войны, способные не только остановить врага, но и разгромить его.

 - Так-то оно так, но в грядущем сражении любое ошибочное действие может привести к непоправимым последствиям и всякое решение командиров должно быть согласованно со штабом.

 - Не ошибается тот, кто ничего не делает. Каждый командир может допустить оплошность, и каждый командир может её исправить – вновь обратился к наследию генерала Скобелева художник, но ссылка на «белого генерала» пришлась не по вкусу Куропаткину, видевшего свою главную задачу в контроле выполнения отданных им приказов.

 - Лучше будет, если перед этим он доложит в штаб и получит одобрение своих действий, или не одобрение.

 - Но на это уйдет время, а ситуация может измениться и тогда будет поздно докладывать в штаб и принимать решения.

 - Докладывать в штаб никогда не поздно, - наставительно произнес Куропаткин, как бы просвещая художника. – Ведь в штаб стекается информация с других участков борьбы, которая может быть решающей в принятии того или иного решения.

 - Вспомните взятие Ташкента, ваше высокопревосходительство. Тогда победу во многом удалось одержать благодаря тому, что штурмовавшие его батальоны действовали самостоятельно в уличных боях, - напомнил генералу Верещагин. – Все их общения со штабом заключалось либо в победных реляциях, либо в просьбах о немедленной помощи.

 - Тогда была другая война, Василий Васильевич – укорил собеседника Куропаткин, приводившего, по его мнению, откровенно неудачные примеры.

 - Война действительно была иная, но тактика осталась прежней - не согласился с генералом художник и разговор о войне прекратился. Каждый остался при своем мнении.

  В отличие от Куропаткина, приведший к стенам Ляояна свои армии японский командующий маршал Ояма не испытывал трудности в управлении войсками и был полностью уверен в себе. Его главной проблемой являлось время. Армия генерала Ноги застряла на подступах к Артуру и без дополнительной помощи быстро взять его не могла. Отошедший к Ляояну Куропаткин каждый день получал подкрепления из России, а прорвавшаяся во Владивосток русская эскадра создавала серьезную угрозу транспортным путям снабжения японских армий.

  В сложившихся условиях, Ояме было необходимо как можно быстрее дать противнику генеральное сражение под Ляояном и попытаться развязать квантунский узел. По этой причине, не дожидаясь окончания сезона дождей, маршал решил атаковать оборону противника, наступая по старой дороге «Мандаринов» по обе стороны от которой находились просовые поля.

 Разрыв между силами 4-й и 2-й армия наступавшими на юге и 1-й идущей с востока составлял свыше 40 километров, что делало фланговый обход русских позиций невозможным. Рискни Оку начать «растаскивать» свои войска по флангам у противника появлялась благоприятная возможность расколоть фронт и разгромить японцев по частям.

  Ничуть не лучшим вариантом была попытка удара по центру русских позиций, используя для этого ударный кулак, численно превосходивший противостоявшие ему силы на этом участке фронта. Перевес в живой силе не гарантировал японцам быстрый и полный прорыв русской обороны, но зато в том, что Куропаткин ударит по ослабевшим флангам, можно было не сомневаться.

  Единственным разумным выходом из создавшегося положения было одновременное наступление на фланги армии Куропаткина. И сделать это Ояме предстояло, не имея численного превосходства над противником, засевшего в глухую оборону.

  Сопровождавшие армию Оямы англичане только охали и вздыхали, обсуждая трудности, с которыми в предстоящем сражении столкнется маршал. В их понимании стоящая перед японским главнокомандующим задача была трудная и выполнимая исключительно большой кровью, но с их оценкой не был согласен генерал Куроки. Славный выходец клана Сацума не проводил калькуляцию сил и возможностей в отличие от своих заокеанских советчиков. Перед ним была поставлена задача, которую предстояло выполнить доблестным потомкам богине Аматерасу, либо геройски пасть во славу императора.