Но Спартак современных рабов не убежит в горы и пустыни вооружать нескольких мстителей; он не будет вынужден грубой физической силой преследовать сомнительный успех. Спартак современных рабов вооружит их собственным правом, правом, признаваемым за ними, и посредством его они восторжествуют. Как бы ни были отвратительны законы, нельзя, однако, так дурно их составлять, чтобы совсем закрыть доступ жалобам, чтобы помешать единодушному, бесчисленному, все более сильному, все более властному проявлению их, и пробудить у притеснителей серьезные размышления, нарушив их спокойствие, т. к. они знают, что будут побеждены в тот день, когда всеобщее мнение и желание будет открыто выражено.

Прошло 18 веков христианства, и все еще у нас существует языческий общественный строй. Во имя небесного отца, верховного творца всего сущего, любящего всех своих детей одинаково, провозглашены равенство, свобода, братство людей, — а между тем всюду царит неравенство, рабство, всюду брат у ног своего брата влачит цепи раба; всюду народ стонет под святотатственным гнетом; всюду вместо величавого и краткого лика Христа восстает образ Каина.

Братья! Пора положить конец этому глубокому бесчинству, этому безбожному возмущению против Бога и закона Его, этому наглому, преступному нарушению сущности человеческого права. Вы не можете больше терпеть такого положения вещей, не сделавшись прямыми соучастниками его. Ваш дом, ваша польза, все принуждает вас докончить святое дело общественного преобразования.

Но какими средствами совершится оно? Какими путями будете вы стремиться достигнуть цели, о которой идет речь. Это очень важный вопрос, который следует внимательно рассмотреть, так как всякая ошибка была бы роковой.

Сознайте хорошенько и никогда не забывайте, во-первых, что всегда, во все века, возможно достигнуть только то, что назрело в умах, что, подготовляясь постепенно, стало предметом общего стремления и желанья; что всякая реформа, являющаяся в виде радикальной ломки существующего, и всякое ниспровержение того, что имеет еще живые корни в идеях, привычках, нравах, в истинных или ложных мнениях масс, всегда терпит неудачу; что, вследствие этого, нет ничего гибельнее чисто умственных построений, особенно, если они носят несносный характер безусловной строгости; нет ничего гибельнее оспариваемых теорий, если бы даже они оспаривались несправедливо, теорий, отвергаемых большинством, экономических и философских умозрений, неприменимых, по крайней мере, в настоящее время. Они имеют отрицательное действие, т. к. запугивают и удерживают в плачевном бездействии даже людей, наиболее расположенных к реформам и помощь которых была бы наиболее полезна, а иногда даже необходима.

Известное всеобщее безошибочное чувство определяет границу между возможным в данный момент и невозможным. Возможное сегодня — может быть невозможно завтра. Немыслимо, не впадая в печальные заблуждения, не принимать во внимание время и то, что оно несет с собою.

Для того, чтобы иметь успех, нужно плыть по течению человеческих дел, так как только в этом — реальная сила. Если в отдалении вы заметили счастливый берег, к которому должно причалить общество, то поток сам собою принесет его к нему, но только не грубым скачком, так как нельзя привести общество к берегу, не проехав пространства, отдаляющего его от берега.

Все в природе совершается путем развития, путем постепенного, но постоянного прогресса — и это закон, не допускающий исключений. Никаким насилием нельзя ускорить ни на секунду роста былинки. Точно также ничто не может ускорить роста общества. Поэтому насилие инстинктивно противно массам. Прежде всего насилие страшит их своим непосредственным проявлением, выражающимся в виде смут и разрушений. Они видят в нем, сверх, того, указание на нравственную слабость и на двусмысленность намерений, так как, если хочешь того же, чего хочет громадное большинство народа, то все поддается его непобедимому могуществу; а если хочешь не того, чего оно хочет, — то, значит, прикрываешь насилием деспотические замыслы.

Во вторых, успех возможен только при двух существенно-неразлучных условиях: при совершенно бескорыстной преданности общему делу и при глубоком чувстве справедливости, любимой ради нее самой. Без этого каждый, думая только о самом себе, обособляется и коснеет в эгоизме; без этого личный, узкий, сухой интерес, совершенно несовместный с духом самоотверженности, заглушает в глубине души великодушные порывы, твердые и святые решения, разделяет людей, унижает и толкает их на скользкий путь грубых вожделений. Человек, которого ничто не возвышает над его себялюбием, есть раб по самой своей природе. Из трех форм, которые принимает рабство и под которыми вы склоняетесь — рабства экономического, гражданского и политического — первая форма есть то иго, тяжесть которого вы чувствуете всего сильнее, потому что она сказывается в ваших повседневных, ежечасных страданиях — страданиях физических и нравственных, в неудовлетворенности потребностей телесных и духовных — так как дух имеет также свои потребности, и тем более настоятельные, что они исходят из всего самого близкого и высокого, таящегося в самой нашей природе. А какая имеется у вас возможность удовлетворить их, если вы принуждены постоянно трудиться, чтоб добывать необходимые средства к существованию для себя и для своих? Какая у вас имеется возможность приобрести знания, благодаря которым труд ваш был бы более производителен, а ваша скучная, мрачная и суровая жизнь осветилась бы дивным блеском науки и искусства?

Ваше сокровенное желание заключается в том, чтоб исчез этот беспорядок, исчезло это оскорбительное неравенство в распределении благ и невзгод, обязанностей и выгод социального положения, это несправедливое притеснение самого полезного и многочисленного класса; чтобы трудящийся человек имел свою справедливую долю в выгодах общей ассоциации. Вы хотите, чтобы бедняк, освободившись от бесконечно длившегося унижения, перестал влачить полученные им в наследство цепи, перестал быть простым орудием труда, материалом для эксплуатации, — и в этом отношении вы тысячу раз правы. Всякое усилие, которое не ведет к этому, бесплодно, всякое преобразование настоящего порядка вещей, не завершающееся этим основным преобразованием, было бы неразумно и бесполезно.

Но как в этом отношении измените вы ваше теперешнее положение? Вам нужно для этого сговориться, соединиться, заключить союз, вам нужно действовать, а какая свобода союзов и истинной деятельности предоставлена вам? Вам даже не позволяют по общему соглашению добиваться увеличения заработной платы. Это называют стачкой, а закон карает стачки штрафом и тюрьмою. Он опутывает вас своею сетью и давит в своих тисках. Власть в этом отношении всегда тщательно потворствует привилегированному классу и всегда неумолимо подвергает вас произвольным карам под самым пустым предлогом. Вам не дают сойтись, вас удерживают на ваших чердаках, как в зверинце зверей в клетках.

Разве вы можете собираться для совместного обсуждения своих нужд? А разобщенные, что можете вы делать в одиночку? При малейшем подозрении, что вы питаете надежду на освобождение, ваши враги бьют тревогу, враждебная полиция расставляет вокруг вас свои гнусные ловушки, следит за каждым вашим шагом, вызывает на необдуманные поступки, подслушивает ваши разговоры, запоминает их, чтобы придать им искаженный смысл — и вскоре, под предлогом предохранительной меры, вас отправляет в тюрьму, где, питаясь черным хлебом и запивая его кружкой мутной воды, вы можете размышлять об опасности, угрожающей современному рабу за нарушение сна господ.

Являясь таким образом жертвами писанных законов, жертвами действительно абсолютной власти, присвоенной господами, вы не добьетесь ничего, если эта власть останется такою же, если это законодательство не изменится, если вы, рабы в том экономическом строе общества, от которого зависит жизнь, будете оставаться рабами и в гражданском отношении.

При современном строе, что можете вы сделать против власти и против закона для противодействия первой и для изменения второго? Очевидно, ничего. Всматривайтесь, ищите кругом — и вы окажетесь всюду совершенно беспомощными. Для изменения закона необходимо принимать участие в его составлении; для урегулирования власти, для направления ее деятельности, для устранения злоупотреблений его, вам нужно иметь право контролировать ее дела, иметь действительное право повелевать.

Вам же выпало на долю лишь слепое повиновение закону, не вами написанному, а часто даже направленному против вас, повиновение облеченным по этому закону властью. Думает ли кто-нибудь узнавать, каковы ваши нужды и ваши горести, когда обсуждаются вопросы, в которых вы заинтересованы всего более? Подняли бы на смех того, кто предложил бы спросить ваше мнение или посоветоваться с вами. Его назвали бы безумцем, а не то обвинили бы в мятежных замыслах. Являясь совершенно пассивными существами, вы представляете в государстве как бы домашних животных в конюшнях. Ночью вас привязывают к яслям, а днем впрягают в плуг — и, таков закон. И вы, повторяю еще раз, не можете ни изменить, ни смягчить закон. Ваше гражданское рабство есть непосредственное и неизбежное следствие рабства политического.

Таким образом ваше рабство, поймите это, и ваша нищета, и все те ужасные страдания и неслыханные муки, которые она порождает, будут вечны, если только вы не добьетесь политического освобождения, если не перестанете быть тем ничтожеством, в которое вас обратили, которым вас хотят оставить, если только вы не завоюете, наконец, вместе с гражданским правом, полноты прав, принадлежащих вам, как людям. Без сомнения вы добьетесь этого, если только искренно пожелаете, если ничто вас не отклонит от этой цели и вы с настойчивостью и непобедимой энергией будете добиваться своих прав.

Ваша польза, ваше положение совпадают с положением всей нации, за исключением 200000 привилегированных лиц, но большая часть последних, стыдясь несправедливого неравенства, освященного законом, желает восстановления общего права. Не только их совесть и разум возмущаются этим противоречием между законом и принципом закона, — верховенством всех, но они видят также в избирательной привилегии уже развившийся зародыш аристократии худшей, чем древняя; в системе ценза, регулирующей права и измеряющей способности деньгами, оценивающей рублями и копейками честность и ум, они видят гнусную глупость, источник развращения, который не замедлит повести к погибели и успехи которого тем быстрее и грознее, чем больше власть, вместо того, чтобы страшиться, поощряет его всеми средствами, находящимися в ее распоряжении, и, повидимому, основывает на нем свое господство.

Они понимают, что поддержание общественного порядка и будущего спокойствия было бы очень скомпрометировано, если бы они настаивали дальше на исключении из политического и гражданского строя 30.000.000 французов, которые в таком случае, не имея родины, так как родину имеют только граждане, попытались бы во что бы то ни стало создать себе его, — и эта попытка не была бы тщетна. Избиратели, о которых мы говорим, являясь невольно привилегированными лицами, не верят в возможность дальнейшего существования рабства, о бесконечной продолжительности которого безумно мечтают несколько фанатиков, ослепленных злыми страстями. Они не верят, чтобы животное состояние, временно поддерживаемое грубой силой, могло восторжествовать над незыблемым правом, — и их содействие обеспечено народу.

Итак,пусть всюду, повинуясь уже данному толчку, подают петиции об избирательной реформе, и пусть петиции покрываются подписями: пусть со всех концов Франции, — из громадных городов, из захолустных деревень прибывают они в парламент; пусть прогремят они в его зале, как могучий голос народа, — и тогда самые невнимательные его члены ясно услышат, самые бесчувственные задрожат, — а одушевленные злыми намерениями, проникнувшись предчувствием неизбежного будущего, скажут себе: „Наше время миновало“!

Итак, не бойтесь сопротивления, которое будет вам прежде всего оказано. Вы имеете за собою справедливость, право, а право и справедливость всегда неизбежно восторжествуют. Верьте в свою и их силу, и эта вера спасет вас.

Пока еще открыто не отрицается ваша верховная власть, власть народная, но если бы это случилось, то вы потребовали бы у правительства ответа, по какому праву оно так поступает, и так как оно не имеет никакого права, то призналось бы в узурпаторстве — и вы тотчас овладели бы властью, узурпированной им.

А если ваша верховная власть признана неотчуждаемой и неуничтожаемой, то на каком основании, под каким предлогом можно оспаривать у вас пользование ею? Это значило бы в одно и тоже время признавать ее и отвергать, это значило бы сказать народу: „Ты — повелитель, мы признаем это, ты — властелин по праву; но этим правом, которое принадлежит тебе, которое мы признаем за тобой, ты будешь пользоваться лишь поскольку мы захотим тебе это позволить.“

Кто говорит таким языком? Кто делает себя абсолютным, независимым судьею ваших требований? Депутаты? Но кто такие эти депутаты, если это не люди вами избранные, не ваши уполномоченные? Если они не исключительно эти люди, то кто же они такие? Если они не посланы вами, то кем? Каково их происхождение и от кого они получают свои полномочия?

Пусть они вам это объяснят. Их долг быть вашими представителями, их обязанность узнавать ваши желания, вашу верховную волю для того, чтобы, согласно установленному порядку, обращать их в законы, Иначе они были бы вашими господами, а ваша верховная воля превратилась бы в полное подчинение.

Итак, когда вы хотите объявить им прямо свою волю в форме, придающей ей характер законности, то они не имеют права даже рассуждать, они должны только повиноваться. Если не признавать этого, то будет только организация без принципа, управление без разума, бесконечный произвол, тирания многих или одного.

Как ни очевидно ваше право, тем не менее можно и даже должно предвидеть отчаянные попытки ускользнуть от его следствия, должно предвидеть возможность сопротивления народных представителей народу. Все возможно и все это случалось. Что же делать в таком случае? спросите вы.