Чем был раб по отношению к господину? Рабочим орудием, частью его собственности, правда, самой драгоценной. Право покупать и продавать его придавало рабу характер вещи, а физическая сила принуждала его к повиновению. Цепи и плети освящали это чудовищное право одного человека над другим.

Что такое теперь представляет пролетарий по отношению к капиталисту? Рабочее орудие. Освобожденный действующим правом, по закону лично свободный, он не представляет уже собственности, которую лицо, пользующееся им, может продавать и покупать, но эта свобода мнимая, тело не находится в рабстве, но воля — да. Можно ли назвать свободной волей ту, которая может выбирать только между ужасной, неизбежной смертью и принятием навязываемого закона. Цепями и плетьми современного рабства служит голод.

Мы не оспариваем, конечно, прогресса нравственности и права; бесспорно этот прогресс велик, потому что, возвышая человеческое достоинство и освещая плодотворный принцип естественного равенства, он предшествует другому прогрессу, так как рано или поздно породит социальный строй, логически ему соответствующий. В настоящее же время, хотя положение пролетария нравственно и выше, но материальные условия его существования бывают иногда хуже тех, в каких находился иногда раб.

Раб был все-таки по крайней мере обеспечен относительно пищи и одежды, крова на ночь, ухода во время болезни, т. к. его господин был заинтересован в сохранении его жизни. Тот же самый расчет не позволял ему обременять раба непосильным трудом. На пролетария же взваливают самые тяжелые и трудные работы, — и тем не менее он не обеспечен назавтра. Если он заболеет — кто позаботится о нем? Если он умрет, кому до этого дело? Другой заступает его место и, сколько бы мест ни освобождалось, голод быстро заполнит их.

Итак, вот какова доля бедняка: зависеть всецело от того, кто пользуется его трудом, жить, пока его руки способны работать, когда богачу представляется возможность извлечь из него какую-нибудь пользу, и умереть, коль скоро труд его более не нужен или нет достаточно капитала. Это ли не порабощение? В самом деле я очень мало удивляюсь тому, что некоторые люди, обращая внимание лишь на материальную сторону вещей и не заглядывая в будущее, доходят до того, что, не взирая на нашу столь хваленую цивилизацию, сожалеют о древнем рабстве.

За рабом не признавали ни прав семейных, ни естественных прав человека, ни, тем более, прав гражданина. Законы, защищавшие граждан, немели перед его оковами или же превращались в законы, притеснявшие его еще больше. Для раба единственным законом была прихоть его господина. Теперь же народ подчинен тем же самым законам, что и богачи, имеет право на одинаковую защиту. Но пользуется ли он ею в действительности? Существует ли равенство прав, провозглашенное законом? Рассмотрим это.

Не нужно особенно исследовать, чтобы понять, что общий принцип равенства есть только пустая фикция, придуманная, чтобы успокоить или, вернее, обмануть общественную совесть. Множество законов, напротив, издается, очевидно, исходя из явного принципа неравенства людей. Законы, составленные привилегированными сословиями, преследуют их личные интересы в ущерб интересам народа, стало быть, интересам значительного большинства. Например, законы о монополиях! Кому служат они? Кому благоприятствуют они? В интересах всех или только некоторых регулируются тарифы таможенных пошлин и определяется свойство и размер товаров, подлежащих запрещению? Пошлины, акцизы, большею частью, взимаются если не с предметов первой необходимости, то с таких, которые потребляются большинством? Народ несет все тяжести в обществе, остальные же члены общества собирают лишь плоды их.

Эта очень верная, но незаконченная картина положения народа в стране, прославленной своею цивилизацией, либеральным духом, мягкими и человечными нравами. Относительно отправления правосудия гражданский строй представляет еще более оскорбительное неравенство, доходящее часто до притеснения. Так, во всем, что касается личности; какая суровость к народу и какая легкая снисходительность к богачу! При малейшем намеке на преступление бедного пролетария отрывают от труда, кормившего его семью, его не выпускают под залог, так как ему негде взять его. Его прямо бросают в тюрьму, нисколько не заботясь об участи его старухи — матери, жены и детей. Там в этой тюрьме, в атмосфере, насыщенной грязью и развратом, среди отбросов общества, он с тоскою считает дни, проводимые им в разлуке со своими близкими. Он представляет себе их слезы, страдания, мучительную тоску; он слышит ночью в лихорадочном бреду крик каждого из них: „я голоден“. — И когда, признав его невинным, ему скажут: „ступай“ — то он выходит из тюрьмы с разрушенным здоровьем и погубленным будущим. Но какое до этого дело составителям и применителям законов?

Мы говорим тут об обыкновенном порядке судопроизводства; в политических же делах совсем другое. Прежде всего принято в законе за правило, что некоторые лица по рождению и званию своему поставлены выше закона и не подчинены ему; каковы бы ни были их поступки, они не подлежат никакому суду, никакому наказанию. Таким образом, часто обвиняемые в таком же преступлении, как и простые граждане, и даже будучи главными виновниками, они освобождаются без суда, тогда как их подчиненные строго наказываются.

Неравенство не останавливается на этом. Сейчас мы увидим его крайнее проявление. Разразится ли восстание, нужно ли власти, для поддержания своего падающего могущества, устрашить палату и страну каким-нибудь заговором, устроенным самим же правительством, горе тогда пролетариям! Под самым ничтожным предлогом или совсем без всякого предлога, лишь в силу предупредительных мер, вырывают их из мастерских, скучивают в тюремных камерах, лишенных воздуха и света, где их силы быстро тают за отсутствием достаточной и здоровой пищи и вследствие раздражения, возникающего у них от бесчисленных прижимок, от тысячи нравственных и физических пыток, умело скомбинированных, чтобы ослабить сильное тело и сломить мужественную душу.

В конце-концов, всё-таки, приходится большинству из них, не погибшему от мучительных притеснений, открыть двери тюрьмы, где каждый день разрушалось их здоровье и временами мутился разум. Быть может, вы думаете, что судьи, которым все эти пытки, без сомнения, заранее известны, поторопятся ускорить следствие, приговор и, что, чем торжественнее будет суд, тем больше он выкажет стремлений загладить несправедливость такого возмутительного заключения? Если Вы так думаете, то разочаруйтесь. В то время, как на влажной соломе правительственных тюрем или в кельях подземных тюрем, которые неразумная и жестокая филантропия окрестила названием исправительных келий, несчастные в продолжение всего своего бесконечного сиденья постоянно бередят свои раны, их благородные судьи уезжают на шесть, на семь месяцев отдохнуть в деревню или провести свой аристократический отпуск в зеленеющих парках своих замков, или в тенистых веселых виллах. Если бы узник был человек из их среды, по своему происхождению, положению и имуществу, если-б он принадлежал к числу тех, которых называют высшими классами, посмели ли бы они тогда так продлить его предварительное мучение! Тогда они припомнили бы постановления закона, или, за неимением его, нашли бы, что человечность говорит еще более мощным и святым языком. Но разве пролетарий не человек? Да, но не для вас, великие и могущественные вельможи, владельцы крепостных, не для вас, гордые рабовладельцы!

Какова бы ни была его нищета, тем не менее может случиться, что и у него есть какие-нибудь имущественные интересы, которые ему приходится защищать, или ему может быть причинена несправедливость, которую нужно исправить, словом, случается, что ему нужно прибегнуть к покровительству судебной власти. Закон, в этом отношении равный для всех, предоставляет ему это право. На деле же это обращение к помощи суда для него совершенно, недоступно в силу других законных постановлений, так как дело его пустое, это дело бедняка, быть может, всего в несколько рублей, но от этих рублей зависит его существование, это насущный хлеб, а между тем издержки судопроизводства до такой степени велики, что правосудие сделалось для него почти недоступным. Поэтому если бы даже он и выиграл свое дело, по приговору судей, то потратил бы гораздо больше. Он большею частью вынужден молча терпеть несправедливость и на людей приносить жалобы одному Богу. Еще пример неравенства: умирает богатый, казна берет причитающуюся ей часть наследства и какова бы ни была этачасть — наследники выплачивают ее легко, без особенного сожаления, так как их доля еще достаточно велика. Долгим трудом, при стечении благоприятных обстоятельств, благодаря строгой экономии, иногда удается пролетарию сделать кой-какое сбережение, единственное богатство, которое, он, умирая, может оставить своим. Не думаете ли Вы, что они воспользуются им, что вдовы и сироты не будут совершенно лишены первых необходимых средств к существованию? Увы! Не так обстоят дела в нашем обществе! Является представитель казны, составляет протокол, ведет процесс и неизбежные издержки пожирают все наследство, священный плод труда бедняка.

Но вот нечто еще более неслыханное и чудовищное.

К судье приводят человеческое существо, истощенное, изнуренное и худое, наготу которого едва прикрывают грязные лохмотья. „Вас, говорит ему судья, встретили протягивающим руку за милостыней“ или „Вас захватили спавшим ночью на улице“. Человеческое существо слабым голосом объясняет, что, не находя работы, или будучи, вследствие преклонного возраста и болезни, неспособным к труду, он вынужден был или умереть, или просить милостыню; что, не имея никакого убежища, ни родных, ни друзей, у которых он мог бы найти себе приют, он от истощения и усталости упал на улице. „У Вас нет убежища“. говорит судья: „закон предвидел такой случай; в его глазах Вы виновны в бродяжничестве. А нищенство и бродяжничество караются тюремным заключением. Недавно тряпичник, славный июльский боец, обвиненный в том же непростительном преступлении, сказал судье: „Я тогда во время этих трех дней, тоже проводил ночи на улице — и меня не называли бродягою“.

Если бы Христос жил теперь среди нас, полицейский оскорбил бы Его своим грубым прикосновением, а суд обвинял бы в бродяжничестве, так как Сын Божий не имел камня, на котором бы мог преклонить свою голову.

Таким образом, голод ставит пролетария в безусловную зависимость от капиталиста. Для пролетария нет никакого обеспечения личной свободы, и защита его интересов против несправедливости невозможна; для него нет часто даже никакой возможности передать своей жене и детям жалкий остаток небольшого имущества, нажитого им в поте лица; а когда немощи и старость лишат его сил, то на белом свете не найдется для него даже жалкого скромного уголка земли, где бы он мог спокойно умереть. Просит ли он у проходящих кусок хлеба, — за этим следует — тюрьма. Сядет ли, истощенный голодом, вечером у тумбы — опять тюрьма.

Мы еще раз спрашиваем, рабство ли это? Да или нет? И, если обращать внимание лишь на действительное положение рабочего, а не на право, признанное за ним, но на деле нагло нарушаемое, то кто не предпочел бы ему древнее рабство?

Одним из отличительных признаков рабства, как мы уже видели, было лишение всяких гражданских прав, всякого участия в управлении, в администрации и в общественных делах, лишение всякого рода участия в коллективной верховной власти. Иначе и быть не могло, ибо верховная власть есть результат ассоциации, в которую каждый вносит свое право и сохраняет его там под взаимным обеспечением прав всех, она вытекает из прирожденной власти над самим собой, из свободы, из самостоятельности человеческой личности, и потому отрицание одной ведет логически к отрицанию другой в теории и на практике. Раз нет верховной коллективной власти, нет индивидуальной свободы — нет и верховной власти. Эти два выражения заключаются одно в другом и необходимо порождаются одно другим. Доказательство того у нас на глазах. По мере того, как умножаются попытки задавить свободу, по мере того, как мы погружаемся в рабство и возрождается произвол, возникают вместе с тем и учения, основывающие право на грубой материальной силе или на мистических и философских отвлеченностях, которые сводятся в конце-концов к той же материальной силе, словом, пытаются тысячами различных правых и неправых способов поколебать спасительный и, к счастью, неуничтожаемый принцип верховной власти народа. Этот принцип, конечно, стараются затемнить, уничтожить, если это возможно, т. к. имеется полное основание опасаться его; действительно, если допустить его, то тотчас же и выяснится, что наше общество покоится на несправедливом нарушении основного права всякого истинного общества. Действительно ли народ пользуется верховной властью? Если нет, если он не принимает никакого участия в управлении общими делами, в заведывании интересами, ближе всего касающимися его, то политически он остается рабом.

А из кого состоит этот народ — раб? Он состоит не только из пролетариев, людей лишенных всякой собственности, но из целой нации, за исключением 200000 привилегированных, под господством которых сгибаются постыдно 30,000,000 французов, настоящих современных крепостных, так как их сеньоры и господа, платящие 200 фр. обложения, одни только имеют право принимать участие в составлении законов, располагать ими, их личностью, свободою, имуществом сообразно своим интересам. После полвека борьбы против феодальной и королевской тирании, после стольких усилий и жертв, после такой борьбы за освобождение человечества из под давящего ига, — вот чего мы достигли! Народ, раб, пробудись же, наконец! Восстаньте, рабы, сбросьте ваши оковы, не допускайте больше, чтобы унижали ваше человеческое достоинство! Хотите ли вы, чтобы дети ваши, подавленные оковами, которые вы им оставили, когда-нибудь сказали: „Наши отцы были трусливее римских рабов. Среди них не нашлось ни одного Спартака“!

Он найдется среди вас и не один; в этом мы не сомневаемся, иначе ничего другого не остается сделать, как закидать землею это проклятое, испорченное поколение.