В таком случае вероломный представитель, сам сорвав с себя полномочия, стал бы на сторону, противоположную нации. Заметьте, что я говорю нация, а не одна только какая-нибудь часть, представляющая, быть может, меньшинство нации. По этому предположению, представитель, не получая более от нации полномочий, законно не обладал бы властью. Его постановления, вследствие этого, не имея значения, не обладали бы обязательной силой. Правительство прекратило бы свое существование, власть отсутствовала бы, — и нация, вынужденная позаботиться о своем сохранении, решила бы все сама, и, благодаря жизненному инстинкту, сделала бы все, что потребовал бы ее верховный интерес.

Если бы установлено было когда-либо несогласие между нацией и ее представителями, которые в таком случае перестали бы уже быть ими, то нация с величественным спокойствием, без всякого насилия — в котором она не нуждается, взяла бы обратно пользование вверенною ею верховною властью и протестовала бы против взбунтовавшейся власти отказом платить налоги.

Народ! Вот твое право и твой долг: твое право, ибо кто имеет права без тебя располагать тем, что принадлежит тебе, обременять тебя налогами, которых ты не разрешал и не мог разрешить, без милосердия и сострадания выкраивать для тебя право оставаться в политическом рабстве. И твой долг, — так как первая обязанность быть и оставаться человеком, — отвергнуть рабство, лишающее разумное существо его личности и ставящее его даже ниже животного.

Нельзя оспаривать право отказа в уплате налогов правительству, находящемуся в открытой борьбе с нацией, так как, если нация единственный, истинный и законный властелин, то может ли кто ставить себя выше ее, противопоставлять ее воли другую волю и говорить с ней, как ее властелин? Может ли кто-нибудь сказать ей: преклонись перед моим законом, перед моим высшим безусловным велением.

Если существующее правительство признает верховную власть нации, то оно должно повиноваться тому, чего хочет нация, если же оно отрицает ее, то в таком случае нация может и должна защитить свою верховную власть, т. е. свою жизнь против покушений на нее со стороны правительства.

Итак, в принципе, право отказывать в налоге, соответствуя праву разрешать его, неоспоримо. Его признавали в Англии при Карле I, во Франции во время реставрации. Это в то же время простейшее требование здравого смысла и настоятельная необходимость в некоторых случаях.

Но, быть может, нам скажут, что праву можно противопоставить силу. Правда, всякое преступление возможно. Но тогда это не был бы уже один из тех споров, которые разрешаются только разумом, а был бы вопрос силы, и правительство, в порыве умопомрачения поставившее такой вопрос, подчинилось бы, бесспорно, всем последствиям такого безумного решения. Нет, конечно, недостатка в примерах, показывающих нам, какова сила правительства сравнительно с силой народа; в этом отношении можно быть вполне спокойным.

Но превыше всякого вопроса о силе, даже всякого вопроса о праве, стоит великая идея долга, которая вас поддержит в борьбе и от которой зависит ваша будущность и будущность всего мира.

Именно только долг порождает единение, так как он один для всех и потому соединяет всех с каждым и каждого со всеми, а без единения ничего нельзя достигнуть.

Долг придает мужество, наградою которого бывает победа. Он непоколебим, никогда не изменяется, никогда не ослабевает, потому-то он одинаково побуждает сегодня, завтра, всегда.

Можно принести в жертву свою пользу, поступиться своим личным правом, но нельзя, не совершая преступления, поступиться пользой, пожертвовать правом своих братьев.

Долг обязывает волю, а не подчиняется ей. Он влияет также могущественно, как веление свыше, как веление самого Бога. Долг есть религия.

Все прочное, все великое совершается в силу долга, так как все остальное в человеке, кроме долга, относительно, ограничено, хрупко и скоротечно, как и сам человек.

Обратите взоры на прошедшее, пробегите историю отживших наций. Встретите ли вы такие, которые, совершая что-нибудь великое, воспоминания о чем существуют целые века и влияет на судьбы будущих поколений, не испытывали бы побуждения, исходящие из глубины совести, не чувствовали бы себя побуждаемыми провидением к цели, достигнуть которую им было предназначено; и каждая из таких наций, забывая себя, не была ли поглощена исключительно этою общею целью, готова была, чтобы там ни случилось, на всякую жертву, на всякое самопожертвование?

Так первые римляне жили и умирали ради вечной жизни; так первые христиане жили и умирали за человечество.

Если каждый из них думал бы о самом себе, что стало бы с Римом? что было бы с миром?

Всякая мысль, всякое желание, ограничивающееся единичной личностью, сводятся к признанию покоя, мимолетных наслаждений, почти всегда животных, и к желанию жить спокойно в неге. Они замыкают свои двери, чтобы не беспокоиться, не слышать жалоб проходящих по улице нагими и голодными, жалобных стонов нищеты и страдания.

Когда люди доходят до такого состояния, то обществу нет спасения, нет у него будущего, и остается лишь отвратительное разложение, неизбежная смерть и бесславная могила.

Долг есть закон жизни, закон, согласно которому мыслящее существо сохраняется, развивается и достигает своей цели.

Пусть долг вечно управляет вашими поступками, направляет и оплодотворяет их. Забудьте свою личную пользу, чтоб думать только о пользе ваших братьев. Так, чтобы каждый вечер вы могли сказать себе: я работал для них, хотел уменьшить сумму их бедствий, увеличить сумму их будущих благ, я по мере своих сил помогал велению Бога, исполнению Его воли, я жил не для себя, а для человечества. Если же отреклись от подлого эгоизма, от чисто личных стремлений, от всякого узкого и материально ограниченного взгляда на настоящее, вы поднимете свои взоры выше, если вы охватите вашей святой горячей любовью не только, себя и своих, не только тех, среди которых протекает ваша мимолетная жизнь, но в целом все человечество во все грядущие века, тогда верьте, верьте твердо в несомненный успех ваших усилий.

Как солдат, погибающий в бою, так и вы, быть может, не будете свидетелями победы, но торжественный крик ваших победоносных братьев, ликующие песни освобожденных народов всего человечества, ставшего отныне владыкой своих судеб, прозвучит над вашим прахом, — и вы в глубине могилы затрепещете от неземной радости.

Повторим в немногих словах все сказанное нами: древнее рабство, измененное только по форме и измененное в ущерб раба, существует еще на деле в лоне современных обществ, даже наиболее прогрессивных, но в них оно находится в противоречии с идеей и с чувством права, непоколебимо укоренившегося в общественном разуме и совести. Это противоречие между действительностью и правом, правом, стремящимся преобразовать действительность, чтобы прийти с нею в соответствие, и действительностью, противящейся этому преобразованию, есть реальная причина смятения, тревоги, тайного беспокойства и междоусобной борьбы, потрясающей и колеблющей мир. Народ, являясь рабом в экономическом, гражданском, политическом отношении, терзается потребностью освободиться, обеспечить свою жизнь лучшей организацией труда и более справедливым распределением его плодов, чтобы возвыситься до человеческого достоинства, и приобрести право гражданина.

Великая революция, совершающаяся на наших глазах, не имеет иного значения, иной цели — и ничто не в силах остановить ее раньше, чем она достигнет этой цели. То, чего хочет народ, хочет и Бог, ибо народ хочет справедливости, вечного идеального строя, воплощения в человечестве следующих дивно прекрасных слов Христа: „Да будет все едино, как Ты, Отче, во мне и я в Тебе, и они да будут в нас едино“.

Итак, народное дело — святое дело, дело Бога, а потому оно восторжествует.

Но для того, чтобы оно восторжествовало скорее, с возможно меньшими бесполезными волнениями, чтобы меньше было ненужных страданий, народ, прежде всего, должен скрепить нравственную связь, порождающую единство при помощи преданности каждого всем, полного самопожертвования собою, имеющего общий корень с долгом и представлящего собою полное его осуществление.

Поэтому народу следует понять, что для освобождения себя от экономических пут, нужно, горным образом, быть свободным в гражданском отношении и что гражданское освобождение зависит от политического освобождения.

Освободившись политически, народ без особенных усилий освободится во всех остальных отношениях и посредством мирного применения своей всемогущей верховной власти, сделает всякого рода улучшения: экономические и гражданские, которые он сочтет практически пригодными для данного времени.

Политический же вопрос сводится к вопросу об избирательной реформе, широкой, полной реформе, которая не опиралась бы ни на гнусный и развращающий принцип ценза, ни на произвольное деление, но на равное право, присущее человеку и гражданину, так как только тогда никто не будет лишен присущей ему свободы, принадлежащего ему участия в верховной народной власти, только тогда современное рабство будет действительно уничтожено.

Наступлению этого дня справедливости и мира, этого дня, который будущее человечество будет благословлять, прославлять в своих святых песнопениях, никто не в состоянии помешать, но от нас зависит ускорить наступление его. Будем единодушны, стойки, пусть ничто — ни сопротивление одних, ни равнодушие многих других — не лишает нас бодрости и энергии и скоро рассеется сгустившийся на небосклоне мрак, воссияет и появится та звезда, которую ожидает человечество, которую оно призывает в своих мольбах и приветствует своими непоколебимыми надеждами.