У наций древнего мира народа не существовало. Те, кого мы называем народом, были рабы. Являясь трудящимся сословием, они обрабатывали землю, исполняли обязанности домашней прислуги, занимались механическими ремеслами, иногда свободными искусствами, даже такими важными, как медицина. Свободный человек был членом государства, и в силу этого звания, он один только занимал государственные должности, управлял, судил или, освобожденный от всяких забот, кроме домашних, жил в праздности, если не на получаемые им доходы, то на счет государства, которое содержало граждан, неспособных прокормить себя.
Таким образом, свободный человек был или мог быть собственником, подчинялся только законам, имел право принимать участие в делах верховной власти и на деле пользовался этим — и все это составляло его отличительные черты. Раб, наоборот, продавался и покупался, как лошадь или вол, был собственностью господина, всецело зависел от его воли, сам же не мог иметь своей воли, был орудием, вещью, так как, в силу повсеместно действовавшего в то время права, он был лишен имени, был безличен, почему и до нашего времени сохранилось выражение: „человек без имени”, — что служит пережитком древнего рабства, сохранившимся в течение стольких веков.
Уничтожение рабства происходило чрезвычайно медленно, почти незаметно для глаз, но не следует думать, чтобы освобождение было когда-либо полное. Остатки рабства сохранились даже в самых недрах передовой христианской цивилизации. Это мы ясно увидим, когда перейдем к рассмотрению современной эпохи. Первым шагом к освобождению было лишь только легкое видоизменение рабства. Крепостной (фактически он и теперь еще населяет часть Европы) отличался от древнего раба только немного менее сильной личной зависимостью. Религиозный брак создал ему семью, а это много значило: ведь римские плебеи боролись в Риме, желая добиться этого права. Хотя он был прикреплен к земле и вместе со своим семейством представлял собственность господина, тем не менее слабые зачатки собственности, правда, очень непрочной, были совместимы с его положением, постепенно улучшавшимся под влиянием общих нравов и, так сказать, глухого произрастания идей, в которых эти нравы коренились. Если в нем еще не уважали человеческое достоинство, то, по крайней мере, признавали его. Рабство изо дня в день становилось все более противоречивым. Эта перемена, почти незаметная, заключала в себе всю будущую судьбу человечества.
Крепостное право первоначально простиралось даже на жителей городов, где скоплялось промышленное и торговое население. Нужда, которую феодалы имели в этом населении, польза, извлекаемая привилегированными классами из его работ, средства, которые его богатство, трудное для захвата без истощения источника его, доставляло ему для приобретения за деньги льгот, — предмета его пылких желаний, — все это изменило мало-по-малу положение города прежде, чем началась та упорная и славная борьба, плодом которой было освобождение общин. Да, свобода должна быть завоевана, никогда она не даруется добровольно; — и замечательно, что повсюду она первоначально была завоевана великодушными усилиями ремесленника, всегда первым ее превозглашавшего, добывавшегося ее, жертвуя за нее своей жизнью.
Эта революция — так как это была действительная революция и при том более великая, чем можно было тогда подозревать, — создала собственно третье сословие. Так как взаимное отношение различных классов изменилось, то и слово „народ“ получило иное значение. Находясь на самой низкой ступени общества, народ представлял из себя неподвижное основание, выносившее всю тяжесть остальных слоев его. Лишенный всяких прав, он видел над собой только господ, — и все его обязанности сводились к абсолютному долгу слепого послушания. Одна только религия возвышала его, хотя и в другой области, и только ей, а именно христианству, он обязан тем, что мог мало-по-малу выбраться из этой бездны унижения. Христианство, ведь, объявило его сыном Бога, братом Христа, по благодати и по природе своей равным его притеснителям — и это противоречие между религиозной верой и общественным положением невольно влекло или к изменению социального строя, или к тому, чтоб отрешиться от религиозного его верования. После учреждения общин, породившего буржуазию, и по мере того, как после беспрерывного, хотя и медленного процесса освобождения, крепостничество исчезало, образовалось в недрах феодальной системы новое распределение. Нация распалась на благородных и на простолюдинов и это различие продолжало напоминать по действительному положению вещей древнее рабство, несколько видоизменённое, но не уничтоженное и только иначе называемое. Действительно, в основе социальной организации существовала основная черта рабства — явное подчинение одной части народа господству другой.
Если за народом и признавались некоторые права, проистекавшие из молчаливого согласия и целого ряда уступок, всегда подлежавших отмене и на практике безнаказанно нарушаемых, а не в силу точных законов, то в громадном большинстве прав ему было совершенно отказано, — и его положение было настолько низко, что, для уяснения его, невольно напрашивалась мысль о двух расах столь различных, что смешение их было невозможно без некоторого рода осквернения. Венецианский посланник, находившийся при Франциске II, описывая состояние Франции в эту эпоху, говорит о трех сословиях, из которых народ или третье сословие находилось в самом худшем положении. Объясняя затем, что такое дворянство, он говорит: „под словом дворянин подразумеваются те, которые свободны и не платят королю никаких налогов“.
Если свобода была отличительным признаком дворянина, то отличительным признаком народа было противоположное состояние, то-есть отсутствие свободы.
Итак, чем же был народ?
В докладах анжуйской провинции, составленных для генеральных штатов, созванных в Орлеане в 1560 г., после сильных жалоб на злоупотребления, лихоимства, притеснения первых двух сословий, находится следующее место: „Остается 3-е сословие; за ним мы не видим никакой общественной вины, оно на своих плечах выносит войны, во время мира содержит короля, обрабатывает землю, доставляет все предметы, необходимые для человеческой жизни, — и, не смотря на все это, оно обложено невыносимыми податями и налогами“.
В 1614 г., в царствование Людовика ХШ, подлинные акты генеральных штатов подтверждают существование такого же положения вещей. Когда третье сословие осмелилось сказать, что все три сословия — братья, дворянство ответило, что между ним и третьим сословием нет никакого братства, что оно не желает, чтобы дети сапожников и башмачников называли дворян своими братьями, что между ними и третьим сословием существует такое же различие, как между господином и слугой.
После этого дворянство отправило депутатов для принесения королю жалоб на дерзость этого слуги. Этот официальный представитель целого сословия дворянства при докладе выразился так: „Мне стыдно, Государь, передавать Вам дословно те выражения, которыми нас снова оскорбили. Они сравнивают Ваше государство с семьей, состоящей из трех братьев. Они говорят, что духовное сословие — старший брат, мы — дворяне — средний, а они младший брат. Если их слова верны, то в какое же жалкое положение впали мы! Как могут все выдающиеся услуги, оказываемые нашим сословием с незапамятных времен, все почести и отличия, доставшиеся ему по наследству и заслуженные им трудами и верностью, вместо того, чтобы возвеличить, унизить его до того, чтоб он вдруг оказался с чернью в самом тесном родстве, существующем между людьми — в братстве! Каждый признает, что чернь никаким образом не может быть нам равной“.
Послушайте теперь скорбный вопль раба XVII века: „Ужасно и позорно не только видеть все происходившее, но даже слышать рассказ об этом! Говорить об этом без слез и вздохов можно только, если сердце заковано в тройную стальную броню и ограждено валом из алмазов; Бедный народ, не переставая работает, не щадя для прокормления государства ни своего тела, ни даже души, т. е. своей жизни; он обрабатывает землю, улучшает, ее, собирает с нее плоды и с пользой употребляет то, что она ему приносит. Нет такого времени года, месяца, недели, дня, даже часа, который не требовал бы от него усиленного труда. Одним словом, он делается управляющим и как бы посредником жизни, которая дана нам Богом и может быть поддерживаема только благами земли. От всего этого труда остается ему только пот и нищета; то что остается ему сверх насущно-необходимого употребляется на уплату пошлин, соляного и земельного налогов и разных других поборов. Отдав последнее и не имея более никаких средств, народ все-таки должен отыскать их для некоторых господ, которые терзают Ваш народ поручениями, переборами, розысками и другими злонамеренными, но слишком допускаемыми способами.
„Удивительно, как он еще может удовлетворять, стольким требованиям. Поэтому-то он так и подавлен.
„Этот бедный народ, которому на долю всегда выпадает только тяжелый труд обработки земли в поте лица, этот народ, подавленный разными податями, налогами на соль, вдвойне обобранный безжалостными и варварскими происками тысячей фаворитов, дошел до того, что в течение трех голодных лет пасся на лугах вместе со скотом. Некоторые, более нетерпеливые, уходили тысячами в чужие страны, проклиная свою бесплодную родную землю за то, что она отказывала им в пище, убегали от своих соотечественников за то, что они безжалостно способствовали их угнетению, нисколько не помогали им в их нужде“.
Даже в наше время, не смотря на неоспоримый прогресс в других отношениях, что пришлось бы изменить в этой картине? Народ все еще стонет под тяжестью того же бремени; он терпит все невзгоды войны, содержит короля, обрабатывает землю, с пользой употребляет ее плоды, делается управителем и как бы посредником жизни, данной нам Богом, — и каков же результат всего этого, какова награда за эти непрестанные благодеяния, каковы они? Пот, горе, нагота, голод при жизни, а после смерти — могила в общей яме.
Новое право, основанное на равенстве природы людей, сделалось общим верованием; для опровержения его приходится прибегать к уверткам, принимать лицемерный вид, опутывать ум тысячами хитросплетений, так как открыто отрицать это право никто не осмелится. Но это право, так могущественно влияющее на общественный разум и возведенное на высоту религиозного догмата, это право, которое отныне можно назвать совестью христианских народов, остается до сих пор только идеей, чистым чувством; оно почти не имеет никакого влияния на внешние события, оно не получило никакого широкого практического применения. В сущности мы стоим еще на языческом решении социальной проблемы, в наше время еще существует рабство древнего мира, только несколько смягченное, иначе называемое и принявшее другую форму.
Сущность рабства, как мы уже видели, состоит в непризнании в человеке личности (la destruction de la personnalité humaine), т. е. свободы или естественного верховенства, в силу которого он является моральным существом, ответственным за свои поступки, способным к добродетели. Поставленный на одну доску с животным и даже ниже его, перестав быть личным существом, раб стоял вне человеческого закона и, следовательно, вне всякого права, точно также, как и вне всякой обязанности. Не зная, как назвать его, называли вещью, ибо не понимали, что он представляет из себя. Вот во что обратили самое прекрасное Божье создание!
Вследствие того, что рабство состоит в непризнании за человеком личности, свободы, верховенства и других равнозначущих понятий, его можно было встретить только в обществе, ибо одинокий человек зависит только от себя. Никто не ставит пут его свободе: чего он хочет, то он и может делать, конечно, в границах своего могущества.
В обществе же люди вступают повсеместно в троякого рода отношения: во-первых, личные, иначе хозяйственные или экономические, во-вторых, гражданские и в третьих, политические. Итак, только в этих трех различных сферах, доступных для рабства, человек может быть в равной степени лишен верховной власти, свободы, личности.
Рассмотрим с этих трех точек зрения положение народа в современных нациях и в особенности во Франции. Посмотрим, какой действительной свободой он пользуется в области экономической, гражданской и политической.
В области хозяйственной мы под народом подразумеваем пролетариев, т. е. тех, кто, не имея никакой собственности, живет единственно своим трудом, какого бы рода этот труд ни был. Пролетарии бывают различных званий и профессий. Самое большое количество составляют пролетарии, занимающиеся физическим трудом.
Нет никакого сомнения в том, что, отвлеченно рассматривая положение пролетария, мы видим, что он имеет громадное преимущество перед древним рабом. Он свободен, может по своей воле располагать собою, поступать так или иначе, одним словом, может хотеть — и эта свобода, проявление которой обеспечивается законом, бесспорно всеми признается за ним. Но если его воля прямо не насилуется, то она подчинена обыкновенно другого рода принуждению, — моральному принуждению, часто безусловному.
В самом деле, мы только что определили пролетария, как человека, который живет своим трудом и который не мог бы существовать, не работая. Таким образом, пролетарий получает за трудовое время заработную плату, или вознаграждение, которое капиталист выдает ему в обмен за труд. Жить нужно и это ставит пролетария в зависимость от капиталиста, неизбежно подчиняет его ему, так как от кошелька капиталиста зависит его жизнь. Если закрывается кошелек и рабочий почему-нибудь лишается заработной платы, то ему остается одно: умереть, если он не хочет нищенствовать. Разве это не более суровое и унизительное рабство! Кроме того, закон карает нищенство, как преступление. Можно ли представить себе большую зависимость, чем эта основанная на абсолютном праве на жизнь и смерть.
От капиталиста зависит также и размер платы рабочего. Последний может, конечно, бороться за повышение ее, но, с одной стороны, законы в том виде, как толкуют и применяют их суды, постоянно благоприятствуют капиталу в ущерб труду; с другой же стороны, капиталист, всегда имея возможность выжидать, тогда как рабочий не может этого делать, является господином положения и диктует всегда условия взаимного договора. Таким образом, в сущности он один, если исключить конкуренцию между самими капиталистами, устанавливает заработную плату, или цену на труд. Итак, капиталист и рабочий находятся между собой почти в тех же отношениях, какие существовали между господином и рабом в древних государствах. Поэтому, для обозначения новых отношений, употребляют старые названия „хозяин“ и „рабочий“ — и это справедливо.