ОН.
ОНА.
МАТЬ.
МАЛЬЧИК (родится в 1978 году).
ОНА. Здравствуйте, сэр Лоренс, я по-прежнему ваша всей душой. Еще я умею делать вареники. Тесто катается тонко-тонко, фамильный секрет. Вареники с вишнями, так бабушка говорила, здесь у нас не растут вишни. Вообще город большой, красивый, особенно развита химическая промышленность. А вот вишни не растут. Бабушка была казачка, у них были мельницы на Кубани. Кубань – это к югу отсюда, я там никогда не была.
ОН. У тебя маленькая рука, оказывается. Ты позволила взять билеты на последний ряд. Это Леня мне сказал – увидишь, она позволит, и ты почему-то позволила. Леня настоящий друг, это так.
ОНА. Вы никогда не пробовали вареников, сэр Лоренс.
ОН. Вот какая рука, и вон какие волосы, и вообще человек выглядит совсем по-другому так близко. Сегодня лучший день моей жизни. Ты должен контролировать ситуацию от и до, сказал Леня.
ОНА. Есть вещи, которые даже не пробовали. Что говорить о нас. Даже вам, например, ваша леди Вивьен вряд ли делала вареники с вишнями там, в Голливуде. А я помню, как бабушка учила меня. «Хоть чему-то научу тебя», – говорила она и плакала. Мама теперь никогда не делает вареников, дядя Митя не любит, когда она возится на кухне.
ОН. Сегодня лучший день в моей жизни. Это значит, что можно все, если хотеть долго и неотрывно. И то же будет с химией. Захотеть и засесть за учебники, хоть и сегодня попозже. Слухи, что вот так возьмут и выгонят. Леня так и говорит – не поддавайся панике. Если она позволила взять билеты на последний ряд – это все, говорит Леня. Но как это – все? Все! (Пауза.) Хорошо, а если она пошла просто так, в кино. Вот дома не захотелось сидеть, взяла и пошла, просто так согласилась. Лене легко рассуждать. Лене все легко.
ОНА. Дядя Митя и мама очень любят друг друга, прямо приятно находиться дома. А у маленькой Лизочки диатез от вареников с вишнями.
ОН. Просто так, в кино, и засмеется, когда я скажу ей про Ленину дачу и ключи. Я бы засмеялся на ее месте. Многое делается просто так, и напрасно искать скрытый смысл.
ОНА. «Она у тебя выйдет замуж за первого встречного», – говорила бабушка маме. Как будто такое возможно! А я вот вообще не собираюсь замуж, это не для меня. Даже если так повезет, как маме, настоящее семейное счастье, особенно с тех пор как умерла бабушка. Вот вам бы, сэр Лоренс, я наверняка была бы хорошей женой. Уж меня бы не смутил весь блеск Голливуда. И вы наконец наелись бы вареников с вишнями. Не знаю, растут ли у вас там вишни. Но дело в том, что я вообще не собираюсь замуж.
ОН. Леня говорит – только не надо теряться, я и не теряюсь. Я контролирую ситуацию.
ОНА. Мне кажется – вы догадываетесь, что я есть, сэр Лоренс. Не то чтобы твердо знаете, но догадываетесь. Вы где-то там, в другом полушарии, и чтоб нам встретиться, нужно проткнуть весь земной шар, ведь кратчайшее расстояние – прямая. А мне нравится, что вы так далеко. Уж я не стала бы, как Света и Оля, писать письма Штирлицу и Трем мушкетерам. Настоящие отношения должны быть такими – далекими. Я сегодня пила вино прямо из горлышка, вы такого вина не пробовали, это точно. Даже вам не дано испробовать все. И теперь мне кажется, что меня укачивает на самолете, да никак не укачает. Я еще не летала на самолете, но я представляю себе, отправляясь когда-нибудь путешествовать, когда-нибудь и я полечу на самолете. Но странный я человек: представляю себе все гораздо ярче, чем случается потом наяву.
ОН. Никогда не думал, что она возьмет вот так и выпьет, прямо здесь, со мной. Леня и это предвидел. «Дай ей выпить и сам хлебни, может, станешь не таким дефективным», – сказал Леня. Что ни говори, Леня настоящий друг. А химию еще можно сдать. Все, что угодно, если очень захотеть. Человек может хотеть три года с кем-то пойти в кино, и однажды это сбывается.
ОНА. В нашем городе никто вас не знает, сэр Лоренс, одна я. И никто не смотрел ни одного фильма с вашим участием, а я сама читала в одной книге, что это классика мирового кинематографа. Красивая была такая книжка, без обложки. И я решила у нас основать общество друзей вашего творчества. Я – ваш первый друг, сэр Лоренс.
ОН. Жаль только, что кино кончается, и скоро надо опять контролировать ситуацию и не теряться. Какие тяжелые эти ключи от его дачи, целая связка, как в старину. Замки там амбарные. Ванька-ключник, злой разлучник, как это в песне поется. Жаль, что надо сейчас ехать куда-то в ночь на автобусе. И еще завтра химия, но успеется. Жаль, что нельзя так сидеть и сидеть, вообще все время, и знать, что сегодня лучший день жизни и что человек может все.
МАТЬ (глядя на экран). Красиво причесана-то. Что верно, то верно. Завершается программа новостей. Верка вот под нее чуб зачесывает.
Для Гриши молоко, он знает, на подоконнике. Гриша – он придет скоро. Химию учит, химия не дается, формулы там одни. Надо выучить все формулы. По цветному такая прическа еще лучше, видно, что и как. Как-то они там умеют, чтобы красиво. И Верка умеет, этого у ней не отнимешь. А в квартире у них с Судейкиным все заставлено. Дышать нечем. И пианино еще стоит. Зачем? У нас с Гришкой не так. У нас с Гришкой хорошо. Все для человека.
Когда так разотрут, то полегче. Ах, картошка, тошка, тошка, пионеров идеал. Гришенька был маленький, жалел, все гладил мне ноги. Маме ножки массировал. Тот не знает наслажденья, денья, денья, кто картошки не едал. Едали мы картошку-то. Картошки наелись, да.
На зарядку становись, да… Все время у меня в ушах этот сигнал.
В то лето в пионерлагере отработала, никакого внимания не обращала. Уже годы прошли. Как устанешь, задремлешь – сразу как-то в ухо: на зарядку становись. Значит, сил больше нету.
Вот-вот. И новости давно закончились, телевизор просто так горит. Так у Володьки всегда и бывало. Так и случилось в результате. Да и вообще как мы живы остались. Мы с Гришенькой, я имею в виду. Но все к лучшему. Гриша поступил в техникум, успевает хорошо и удовлетворительно. И мы сделаем ремонт в Володькиной комнате. Мы тоже можем туда пианино поставить. Гриша с Леней учат химию, мальчики. Гриша придет скоро. Главное, чтоб он догадался, что молоко на подоконнике.
ОНА. Сегодня мне восемнадцать лет. Знаете ли вы об этом, сэр Лоренс? Неужели если даже думать о ком-то изо всех сил, страшно, напряженно, изо всех сил о ком-то думать, тот так этого и не почувствует? Ведь эти же наши мысли куда-то все же деваются.
Когда была бабушка, она прямо с ночи клала мне подарок. Ночью, этой ночью у Лизочки был приступ. У Лизочки астма теперь. Если не было денег у нее на подарок, это в последние годы, когда пенсию уже получали мама с дядей Митей, бабушка мне писала открытку. Я храню открытки. И нельзя же требовать, чтобы после такой ночи с Лизочкиным приступом они помнили, что сегодня мне восемнадцать.
ОН. Извини, Леня, сегодня я не могу. Давай в среду.
ОНА. Никто не поздравил меня, ни единственный человек в этом городе. Такой уж это город. Гриша тоже не поздравил, все молчит. О чем молчит? Бойся молчащего, как говорится. Гриша – это так, один знакомый, не стоит вашего, сэр Лоренс, внимания.
ОН. И сегодня извини, Леня. Не обижайся только, ладно? Тебе одному даже лучше заниматься. С твоей памятью у тебя не будет проблем. Ты замечательный друг, Леня, тебе незачем на меня обижаться. Я всегда и во всем следую тебе.
ОНА. Про мою жизнь рассказывать особенно нечего, уж очень от вас все это далеко. Лучше представьте себе, что вы смотрите фильм. Представьте себе дом, деревянный, в нем можно жить только летом. А двое людей сидят там у печки, ждут, чтоб хоть чуть-чуть согрелось в помещении. У вас таких фильмов не делают. У вас женщин прямо осыпают цветами. Берут – и осыпают. Но представьте себе, что вы фильм смотрите. Скучный такой фильм, на полустертой пленке. Уж в вашем кино не бывает такого дома, в котором зимой нельзя жить и только двое людей спешат посетить его на автобусе, будто с каким-то делом. А в доме пахнет сыростью и старой золой, и все чужое и грязное, и даже крысы бегают с таким выражением, будто все понимают, зачем приехали сюда эти двое людей. А мужчина при этом весел, как ни в чем не бывало, и ест все время с аппетитом, что ни попадется. Вы только не думайте, сэр Лоренс, что я это про себя. Мне незачем ездить зимой по чужим дачам, когда дома тепло и уютно и вся семья в сборе. Просто так бывает в подобных фильмах, и все время плохо пахнет, и пленка какая-то стертая. У вас просто не производят такой пленки.
ОН. И сегодня, в четверг, я не смогу с тобой встретиться, Леня. И в пятницу, сегодня, когда вдруг пошел снег, белый, удивительный снег, он хрустит у нас с ней под ногами, и сегодня, в воскресенье, в солнечное, чудесное воскресенье. И во все другие дни. Сейчас все дни одинаковые. Лучшие дни на свете.
МАТЬ. Злые люди есть злые люди. Грише химию завалили. Злой татарин там сидит, преподаватель. Срезали Гришу, все мечты под корень. Кто в этом виноват – только злые люди, вот кто. С детских лет мальчик все только учится, и все.
На зарядку становись! (Плачет.) Вот и не попал Гриша в пять процентов. Леня попал. Пять процентов в высшее учебное заведение, высшее образование, Леня имеет право. А Гриша остался вне.
Гриша самый лучший. Гриша самый добрый. Гриша самый красивый. Гриша совсем не похож на Володьку. Гриша, когда в хорошем костюме, похож на диктора первой программы. Гриша на моего деда похож. Только у того борода длинная была, и он все молчал. Гриша тоже молчит. Я Грише куплю хороший костюм, необходимо.
Больно! Больно!
Злые люди есть злые люди. Злые татаре. И много еще других злых. Верка пришла с Судейкиным со своим. Наверное, Судейкин тоже татарин. Пришли полюбоваться. Когда все хорошо, исчезают месяцами. Это Гриша-то разбалованный, мальчик учится годами на четыре и пять. Я ему говорю: ты, Судейкин, у себя командуй. Своими рядовыми. Пусть живее канавы роют или что там наша армия делает. И при чем здесь – яблоко от яблони. Володя пил с самого начала. Кстати, Верка-то и скрывала от меня, до самого последнего. Уж только когда скрывать не стало смысла.
А в то лето они-то с Судейкиным оставались в городе. Могли бы принять меры, если что, если бы захотели. Главное же захотеть. Я вот захотела жить в городе – живу в городе. Мой дед только по большим праздникам сюда ездил, а у меня, если с тем сравнивать, каждый день праздник. Захотела хорошую работу – вот оно. И еще молоко каждый день, плюс ко всему. Захотела – жить одна, только с Гришенькой, вдвоем во всей квартире!!
(Будто спохватилась.) Просто для здоровья это было необходимо, уехать нам с Гришенькой в пионерлагерь тогда. Я же не знала, что он заснет пьяный перед телевизором. Я предупреждала его. Вот Верка бы и присмотрела за братом бы. Ей не привыкать стать – с алкоголиками. До Судейкина-то. Не привыкать стать мужей хоронить. А мы тогда просто выехали на свежий воздух. Сейчас все хорошие, лишь бы попрекать.
У Верки точно такая кофточка. Нашла чем гордиться. Это все тлен, как читал дедушка по книге, пока из ума не выжил, не замолчал. Гриша совсем не похож на Володьку. Ну разве чуть-чуть, когда Володька был совсем молодой и поступил учиться на заочное, один из всей родни. Типографские афиши он тогда печатал, один из всех, самый грамотный. А Гришенька удался в мою родню, только красивый, как Володька совсем молодой. Гриша счастливенький, если на мамочку похож…
(Спросонок.) Гришенька… Пластинку поставь. Новую пластинку, только начали у нас печатать.
ОН. Молоко кислое.
МАТЬ. Ты хотел такую пластинку.
ОН. Молоко всегда кислое, зачем ты его носишь, лишняя тяжесть.
МАТЬ. Его дают бесплатно. Выдают плюс ко всему. Ты опять уходишь?
ОН. Плюс к чему? За вредность производства. За твое живое здоровье. И всегда дают кислое.
МАТЬ. Молоко хорошее. Его даже можно вскипятить. Ты давно хотел такую пластинку.
ОН. Давно хотел, а не теперь. Не понимаю, как можно работать на вредном для здоровья производстве. Здоровье, жизнь – это самое святое, что ни есть. Самое лучшее.
МАТЬ. Давай я тебе завяжу галстук, раз ты все равно уходишь.
ОН (неуверенно). Леня всегда без галстука.
МАТЬ. Раньше я всегда тебе завязывала галстук. Но ты все сидел дома и занимался. Учил химию. И раньше ты радовался, когда я тебе пластинки приносила с работы. Сидел, слушал музыку. И ты всегда пил молоко.
ОН (мягко). Ты знаешь, я как-то не люблю химию. Как выяснилось. Как насыщенные растворы, так и коллоидные растворы. Так и катализаторы, и таблицу Менделеева, и ту просто ненавижу. И я не знаю, почему я должен все это учить.
Мама, так легче?
МАТЬ. Ты же уже должен идти. Тебя ждут.
ОН. Можно еще пять минут.
МАТЬ. Но я не нажилась еще с сыном! Только и пожили вдвоем, друг для друга, что тогда в пионерлагере. И чем это кончилось. Не пущу сюда больше никого, в эту квартиру. Я имею право. В армию не дала тогда Гришеньку, выявили нейродермит. Лучше бы армия, чем вот так. Верка с Судейкиным так и сказали: лучше бы в армии два года, чем жениться на всю жизнь.
Я имею полное право никого не пустить в эту квартиру. Я еще не нажилась с сыном. Ту комнату отремонтируем заново, поставим пианино, может Судейкины свое отдадут. Будем с Гришенькой музыке учиться. Никогда не поздно, если захотеть. Вдвоем с Гришенькой, мать и сын, всегда вдвоем, какая замечательная картина.
ОН. Я не понимаю, почему ты плачешь.
ОНА. Уж если какая-то комната и подходит, чтобы нам жить, то вон та большая.
ОН. Нет причин плакать, это же ясно.
ОНА. Она похожа на ту комнату, где живут мамочка с дядей Митей.
ОН. Если ты не хочешь, еще не поздно. Не поздно все повернуть назад. Мебель можно переставить обратно, костюм продать, белые туфли обратно отдать тете Вере. Тетя Вера добрая.
ОНА. Выходить замуж на пятом месяце. Не смешно ли белое платье в таком случае? Вот мамочка и отказалась прийти на свадьбу – ты, мол, этого не заслуживаешь, тянуть до пятого месяца. Три года тянуть до последнего.
МАТЬ. Кушайте, гости дорогие. Всего достаточно. Спасибо тебе, Веруня.
ОН. Я не понимаю, какая разница – есть штамп в паспорте или нету, что нужно человеку для счастья.
МАТЬ. Веруня, Вера, ты одна моя опора. Одна меня понимаешь, во всех случаях, и так во всю жизнь. Что бы ни было. Понимаешь меня?
ОНА. Если нет разницы? Что ж тогда не поставить этот штамп вовремя, чтоб не смешить людей.
МАТЬ. Вера, какая ты красивая. Дай я чокнусь с твоим мужем, с твоим Судейкиным. Я люблю Судейкина, хоть и скрывает, что татарин. И Володьку я люблю, сегодня целый день вспоминаю.
ОН. Никто и не смеется. Над нами никто. Теть Вера достала все продукты у себя в буфете.
МАТЬ. Хорошо, все смеются. Это бабу Нюшу Веркину привезли, за стол посадили. Такой сегодня день. Ну чего Володьке было не дожить? Чего умирать в тридцать шесть лет? Надо жить, как хорошо.
ОН. Мать плачет – это ясно. Но тебе-то зачем не радоваться, зачем на мокром месте глаза? Я тоже мог бы молчать и дуться. Я бы мог спросить тебя, вышла ли бы ты за меня, если бы не ребенок. Я бы тогда не стал жениться, если бы ты только из‐за этого. Мещанство сплошное. Мы с Леней ненавидим мещанство.
МАТЬ. Скажите за Веру тост. Выпьем за мою Веру, за мою золовку. Сестра мужа – это золовка, а я ей невестка. Это в прошлом, ведь нет нашего Володьки. Сегодня и его необходимо вспомнить добрым словом. Вера, у тебя всегда было все хорошо. По-разному бывало у тебя, но всегда что-то такое, чего у меня не было. И сейчас у тебя и новый муж Судейкин, и дом полная чаша, и участок взяли под Загорском, двухэтажный дом строить. Судейкин и взял, ему солдатики его и отстроят. Но я никогда тебе, Вера, не позавидовала. Могла бы, а не позавидовала.
ОН. Леня уже на третьем курсе. А я зато женился.
ОНА. Какую комнату нам выделила твоя мать – тоже неспроста. Показывает отношение. Все неспроста, все не так, как мне полагается. И еще эту бабушку безумную притащили – ну к чему она здесь?
ОНА. Ужасно! Ужасно! Только гармошки не хватает. Дядя Митя правильно говорит…
МАТЬ. Долго ждал! Это так в песне поется. Что-то вдруг помстилось бедненькой бабе Нюше. Судейкин, ты положи там бабушке всего-всего. Это я, Вера, долго ждала. Все думала – вот-вот, наживусь я с сыном… И как же быстро он вырос! Как это все быстро происходит! Почему, Вера? Ты все знаешь, скажи: почему так быстро? И вот, наконец, я ему купила хороший костюм…
ОНА. Здравствуйте, сэр Лоренс. Тут уж ничего не попишешь, как говорится. Может, вообще напрасно мечтать, если выходит все наоборот? Или нужно противоположное – так упорно мечтать и думать, с такой силой, чтобы это становилось сильнее, чем жизнь? Чем моя бледная, вялая жизнь, в которой так ничего и не происходит. Ничего такого, что бы стоило вашего, сэр Лоренс, внимания.
МАТЬ (взглянула в сторону сына, тут же отвернулась, мальчику). Больно! Болят же ноги! Молоко опять кислое. Больно! Ноги!
ОНА (отжимает пеленку). Я сразу же хотела все только по-хорошему. Я слова не сказала, что в роддом мама с сыночком пришли по разику, и все. Кое-кого там прямо осыпали подарками, цветы передавали. Мамочка с дядей Митей вообще не пришли, ну так они уехали лечить Лизочку, по путевке в Трускавец. Причина уважительная. Вот они вместе всегда и во всем. Гриша, мол, на работу устраивается. Знаем мы эту работу.
МАТЬ (раздевается). Я не знала, что в моей жизни будет еще такая любовь. Еще мальчик, новенький, миленький. Уж он всю химию выучит, вообще. Заберем у Судейкина пианино.
ОН. Обмундирование выдается казенное. Сутки работать, сутки отдыхать. Девяносто два рубля плюс прогрессивка. Понимаете, я к тому же все-таки студент. Все-таки поступил на заочное.
ОНА. Гриша, говорю, какие у тебя в роду имена, скажи. Я не сразу Митенькой назвала. Я сначала хотела похорошему. Скажи, что у тебя за родня была и есть, какие имена. Я не люблю скандала. А он молчит. Он три слова всего и знает: «Динамо выиграло», «Вот Леня сказал» и «Пошли спать». Даже «давай есть» уже не говорит, боится. На «поесть» надо заработать.
ОН. Работа каждый день с шести утра до восьми вечера. Бесплатный проезд на трамвае в один конец. Восемьдесят восемь рублей плюс премия раз в три года. Понимаете, я студент, учусь. Мне лишний отпуск нужен.
МАТЬ (смотрит в телевизор). Ах, какая обаятельная. Ну вылитая Верка. И такие же туфельки на шпилечках. Я бы двух шагов на таковых не ступила. Зачем красота такая Вере? Все одному кому-то. Двух мужей похоронила, а цветет.
ОНА (развешивает уже ползунки и рубашки более взрослого ребенка). Да и что говорить – покажи, мол, Гриша, фотографии семейные. Я тебе свои, ты мне свои. Будем знать, на кого походит Митенька. И что такое их альбом семейный? Одна рвань. На каждой фотографии кого-то отрезали. Или подписи замазаны, так и не поймешь, кто они все Митеньке, дед ли, дядька или вообще седьмая вода на киселе. Наш семейный альбом не такой. Никого не отрезали, даже если тюрьма или что, аккуратненько так заштрихованы какие-то родственники. Все-таки родственник на месте. И Митенька когда-нибудь, когда во всем разберутся, восстановит свое родство. Кто там был кулак, кто священник, кто разбойник – когда-нибудь это не будет иметь значения. Митенька узнает бабушку и дядюшку. Когда наука шагнет вперед и смоются фиолетовые чернила.
МАТЬ. Одного всегда хотела – чтобы большие были, пустые комнаты. Чтоб в одной стояло пианино. Чтоб мне подойти однажды и заиграть, вдруг научиться. Чтобы музыка, музыка, только музыка.
ОНА. Мне стыдно за твою маму, что она носит с работы пластинки. И вы еще радуетесь. Твоя мама несун. Господи, рассказать бы все это постороннему человеку. Тому, кто мог бы увидеть все как есть, со стороны.
ОН. Леня говорит – таков закон природы. Самка паука пожирает самца, когда ей уже не нужно. Лишь бы заполучить детеныша, одна мечта. И вот ты уже не нужен. Он запищал – вот что важно, а не твои все чувства.
ОНА. Двадцать два года – а все кончено. Каждый день одно и тоже. Ради этого было все?
ОН. И как она может тебя уважать, если приносишь мало корма ее детенышу?! Тогда ей было важно одно, теперь – другое. Леня прав, женщинам непонятна любовь.
МАТЬ. Я согласна разменять квартиру, Гриша.
ОН. Оклад сто пятьдесят плюс премия. Работа посменная. За вредность производства пропорциональная надбавка и плюс бесплатное молоко, литр в день.
ОНА. Мне стыдно за твою мать. Мне стыдно за тебя. Мне стыдно за себя. Простите меня, сэр Лоренс.
МАТЬ. Опять дверь закрыта. В собственной квартире. Еще замок врежьте, чего стесняться. Митенька, родненький, иди к бабушке.
Забирают тебя у бабушки. Мальчик мой. Всю жизнь мне с тобой расставаться. К врачу ходили с мамочкой? Да? К дяде доктору? Что дядя доктор сказал? Теперь Митенька будет жить на одной квартире, а бабушка на другой. Так будет лучше. Две маленькие, гадкие квартирки вместо одной хорошей. Так лучше.
А бабушка тебе пластиночку все-таки принесла. У нас теперь трудовая дисциплина. Поэтому несут сразу много, чтобы было для чего рисковать. Но бабушку никто и не обыскивает на проходной. Бабушка – лучший работник. Лучший гальванизатор цеха.
Давай танцевать с тобой. Давай петь. Только и пожили, что в то лето в пионерлагере. Какая там работа? Картошку почистить да консервы открыть. На зарядку становись! Уж сколько, миленький, бабушка твоя картошки начистила за всю жизнь. Голодающую Африку накормить можно. Не всю, но какую-то часть. Да они картошки есть не будут, им фрукты подавай.
ОНА. Приходила ваша Вера.
МАТЬ (удивленно). Вера – она все успевает. Она умеет жить, Вера.
ОНА (сухо). Науспевалась, да. Сидела здесь, отдышаться не могла.
МАТЬ. Вера красавица!
ОНА. Пальцы толстые, короткие. Ноги толстые, короткие. Голова вся в кудряшках шестимесячных, щеки красные. Красавица! Семейная легенда, еще одна.
МАТЬ. У Веры прическа модельная. Вера-то и сговорила нас тогда с Володькой. Вера мне пианино отдает, завтра перевезут. Я говорю, подожди, пока квартиру разменяем. Нет, мол, забирайте, пользуйтесь. Так вы к доктору ходили с Митенькой?
ОНА. Посадили Судейкина.
Вашего Судейкина, за злоупотребление по службе. И то же будет со всеми. А у Верки вашей ревизия в буфете. Запутали, мол, ее. Вторая буфетчица и запутала. Дух времени.
МАТЬ. Может, обойдется? Все может быть.
ОНА. К врачу ходили, в платную поликлинику.
МАТЬ. И что?
ОНА. Сдайте, мол, анализы. И все. Сдайте, мол, анализы. То же, что и всегда, только за деньги.
МАТЬ. Верка бедная. Все семейство их несчастное. Какая их семья несчастная, а Машенька? И Володька. Вся семья такая. И Толика двоюродного об асфальт самосвалом убило. Не стой под стрелой – а он стоял. И Мишу одноглазого высоковольтным напряжением. И Володька.
ОНА. Это вы уже говорили.
МАТЬ. Вся их семья такая. Дедки-бабки – я и не говорю. Все не своей смертью. Одна баба Нюша все жива полоумная.
ОНА. Вся ваша семья.
МАТЬ. Вся наша семья. Но Гриша не похож на Володю. И Митя не похож на Гришу.
ОНА. Гриша еще не приходил.
МАТЬ. Митя на тебя похож. Завтра привезут пианино. Митя пусть учится.
ОНА. Поэтому они и отдали пианино. Все равно конфискация.
МАТЬ. Ты во всем видишь плохое.
ОНА. Слишком долго я жила мечтой.
МАТЬ (заискивающе). Гриша скоро придет, наверное.
ОНА. Врач говорит – не ваш ребенок первый, не ваш последний. Такая окружающая среда. У всех задержки в развитии. Может посещать детское учреждение. Он такой же, как все, я же говорила. Просто вот к чему приводит баловство.
МАТЬ. Я Гришеньку никогда не баловала.
ОНА. По-вашему, я Митеньку не люблю. И Гришу я не люблю, по-вашему. Что понимать под словом «любовь». Мите надо воспитывать характер. Уметь нормально общаться с детьми. А не раздавать все, все игрушки, машинки, все конфеты. Учиться беречь вещи.
МАТЬ. Вера простила меня, что я тогда в пионерлагерь уехала. Вера добрая, и Володька был добрый.
ОНА. Вас послушать – прямо Иисус Христос ваш Володя. Нам кое-что рассказывали. Про белую горячку, и так далее, и тому подобное.
МАТЬ. Но Гришенька не похож на Володю.
ОНА. Первое слово, которое выучить должен ребенок, слово «нет» и слово «нельзя». Это написано в «Азбуке для родителей». Этому учат Митю в детском саду. У него просто задержка развития, это не редкость в нашем городе.
ОН. Что за штука? Повеселей ничего не показывают?
МАТЬ. На всех программах одно и то же. Опять там кто-то умер.
Красиво причесана. Как-то они умеют, чтобы так и было. А прически у дикторов хорошие. Музыка… Я люблю музыку.
ОН. А я принес тебе кое-что. Хоть что-то. Молоко, выдали на производстве. Плюс ко всему молоко. Леня говорит – нельзя давать ручкам женщины терзать твое сердце. Леня знает толк. Когда я трезвый, я люблю тебя уже меньше. Это гораздо легче. Зачем тогда, спрашивается, я пью?
ОНА. Опять Митеньке кошмары снятся. Говорит, то какие-то мельницы, то старик с длинной бородой, то старухи поют, и огни, огни.
ОН (записывает). Молоко на подоконнике для тебя. Плюс ко всему.
МАТЬ (в ужасе). Заснул перед телевизором… Он заснул перед телевизором.
ОНА. Митенька не похож на Гришу.
ОН (лихорадочно). Вот, гляди, сколько денег. Видишь теперь? Теперь знаю – вам, женщинам, нужно только одно. Деньги и еще кое-что. Но главное деньги. Теперь меня нельзя презирать.
ОНА. Митя, нам пора заниматься.
ОН. Уезжаю, наконец-то. Главное, не видеть тебя больше. Я завалил тебя деньгами. И уезжаю голодным. Господи, я тридцать лет голодаю без нормального обеда, с тех пор как женился. Роковая ошибка. Голод – вот все, что запомнилось.
ОНА. Митя, повторяй за мной – я, больше, не буду.
ОН. Якобы алкоголик, а за три месяца освоил фотодело. Ничтожество якобы – это подразумевалось. А вот прошел конкурс, получил дефицитное место. Леня говорит – дело сто процентов.
ОНА. Говори – я больше не буду раздавать во дворе игрушки. И ты не верь, что Равиль и Муслим – бедные. Дети дворника, а будут побогаче нас. Говори – я больше не отдам ни одежды, ни вещей, ни игрушек, кто бы ни попросил. Если только не разрешит мамочка.
ОН. То-то Леня бросает свою кандидатскую, свой НИИ. Ему есть что терять. Но кооператив «Фемина-фото» – дело стоящее. Какая порнография? Наши календарики – порнография? Это вы порнографии не видели. Да, это теперь моя работа. Уж не хуже той, на химмаше. И вреда от нее меньше. Женщина – это прекрасно. Здесь Леня прав. Не надо только ждать слишком многого.
ОНА. Говори – я не буду больше таким легковерным, всех жалеть подряд. Буду жалеть мамочку. Я – тебя, ты – меня.
ОН. Фотоаппарат на плече, легко и хорошо. Из той поездки привез тебе денег? Из этой привезу еще больше. Это же юг, поняла, там наш товар в цене, наша продукция. Я заставлю тебя улыбаться, когда я приезжаю.
ОНА. Говори – я буду бить всех, кто меня ударит, давать сдачи, настоящий мужчина, защитник родины. Мамочку сможешь защитить. Что это за бред такой, подставить другую щеку, откуда такие выражения? Приснилось? Если ты не будешь слушать мамочку и дядю доктора, тебе всю жизнь будут сниться кошмары и тебя не примут в пионеры.
ОН. Ты будешь улыбаться. А то зачем все. Думаешь, мне нравится все это? Эти смуглые мужики с золотыми зубами, эти благородные столичные парни, эти расфуфыренные столичные парни – на лбу что-то мерцает вроде номера статьи Уголовного кодекса. Но наше дело чистое, говорит Леня. А какой стал Леня! Мне некому рассказать, какой толстый, какой лысый стал Леня. А проявлять эти негативы? Едкие растворы. Всю жизнь меня почему-то преследует химия.
МАТЬ. На зарядку становись… Нет. Все.
ОНА. А Лизочка наша вышла замуж за иностранца, за англичанина. Познакомились в лагере «Спутник». Новое поколение. Мамочке это послужило утешением, с тех пор как дядь Митя женился там, на Севере. Большая у нас страна. Англичанин какой-то «добренький» – как сказала Веркина баба Нюша, она еще жива и не более полоумная, чем последние десятки лет, кто ее знает. Добренький – то есть хлипкий и верткий, и все мажет Лизочку какой-то мазью. У Лизочки по-прежнему аллергия, но в платной поликлинике сказали, что это пройдет, когда она покинет наш город. Лизочка полетит на самолете. Но что меня потрясло, англичанин не видел ни одного фильма с сэром Лоренсом. Это что-то из эпохи немого кино? – предположил он. Больше всего англичанин восхищался Судейкиным и тем, как тот выпил сразу стакан водки. Судейкин вышел по амнистии. Он там признался, что татарин, правда на половину пока. В Англии, я думаю, нет татар. Они же тогда туда не дошли, остановились на нас. В Англии много чего нет, если подумать.
МАЛЬЧИК. Еще мне приснилось – отдай последнюю рубашку. Я спрашиваю – как это последнюю? Как это определить, последняя она или еще нет? Сейчас кажется последняя, а потом мама купила еще. Или последняя в жизни – но тогда долго ждать. Я ведь буду жить долго, долго. Они мне так и сказали во сне – дед с длинной бородой, и какая-то бабушка у мельницы, и парень в косоворотке, и еще один, одноглазый. Ты будешь жить долго, не как мы, ты другое дело. И я проснулся и понял – главное, отдать рубашку, а там видно будет. Я отдал Равилю, а мама мне новую купила, пионерскую. Значит, опять не известно, что и как. Мама, папа, бабушка и все Судейкины тоже там были. Они стояли в стороне и играла музыка. Где стоял папа – я не понял. Я смотрел на него.
ОНА. Гриша! Я умею делать вареники! Я сделаю тебе вареники, Гриша! Гриша!