ОНА, Ольга Сидорова, 25 лет, чтица, выступает с литературными концертами.
ОН, в прошлом – мечты и надежды, в данный момент – молодой человек без определенных занятий.
ПОДРУГА, придумавшая себе имя «Джанна» и план жизни, которому и следует.
ЗРИТЕЛЬ, учащийся ПТУ, слушатель литературного концерта, возникает перед Ней со своим стулом внезапно и так же уходит.
ОНА. Судьба явилась юнцом в первом ряду, на кривом стуле. Прыщи, соломенные плоские пряди, налезающие на лоб, тренировочные брюки, пузырями вытянутые на коленях. Он шуршал фантиком от жевательной резинки.
ПОДРУГА (ему). Вы не судите, что в квартире такой беспорядок. У Ляли не хватает времени. Если только я не приезжаю, вот как сегодня, не помогаю убрать все это. Пожалуйста, разгрузите пока что мою сумку, чтобы до прихода Ляли. Разложите продукты по шкафчикам, будто так и было. Ляле тяжело сейчас живется, не забывайте об этом, после смерти родителей и развода с мужем никто не поддерживает. Ляля – это от Ольги, уменьшительное имя, детское, ей подходит.
ОНА. Были еще две женщины средних лет, две тетки, но они сидели тихо. Тоже в первом ряду. Фактически один ряд был занят, поэтому тишина была какая-то необыкновенная, я с ужасом слушала свой собственный громкий, поставленный голосок и вызубренные фразы из романа про завод, любовь и светлое счастье сильных людей казались мне удивительными, поражали меня своей оторванностью от меня, от этого клуба, от трех людей в первом ряду. А тут еще этот хрустящий фантик!
ПОДРУГА (ему). Не судите о Ляле. Видели бы вы ее раньше! Сейчас не то, с каждым годом – все больше не то, но как хороша была она раньше! Да-да, вы правы, ей всего двадцать пять. Я всегда помню, что я на семь лет старше, я не скрываю, ничего не скрывать – мой принцип. А эти баночки с соком оставьте на столе, пусть это будет ей сюрприз. Да, как теперь, когда Ляля так живет, как она живет, и не скажешь, что она младше, мы сравнялись, но как же она была хороша! Хочется плакать, когда вспоминаешь, как она играла на флейте на детском празднике. Нездешнее видение, вот что это было такое.
ОНА. Две тетки, обе в халатах и в тапках на босу ногу. Это называлось – вечер советской литературы в общежитии. Одна тетка сразу же заснула, и мне было неудобно повышать голос в самых драматических местах, например когда Борис бежит тушить пожар в цеху и встречает там Татьяну. Другая, наоборот, слушала внимательно, только тапки сбросила и шевелила пальцами ног, кажется, не совсем чистых. Но я стояла в своем концертном платье и читала, не сбиваясь, про трудную любовь Бориса, и, если бы не хрустящий фантик, все бы сошло хорошо.
ПОДРУГА. Не судите о Ляле – мол, бросил ее муж. Я хорошо знаю эту историю. Если бы у Ляли было больше гордости, их семейной гордости, она бы первая его бросила. Банальная история – польстился на жилплощадь, на достаток. Странно – с Лялей, такой особенной, такой всеобщей любимицей, всегда приключались самые банальные истории.
ОНА. Три года назад, когда я только начала разъезжать с литературными концертами, я бы места себе не находила из‐за трех зрителей в зале, из‐за грязных ног, из‐за прочих. Подумаешь, заснул человек, пусть спит, хорошо хоть не храпит. Все это предрассудки. Моя жизнь состоит из предрассудков. Раньше их было еще больше, поэтому было еще тяжелей.
ПОДРУГА. Не судите о Ляле. Не осуждайте ее. Она все равно очень хорошая. Видели бы вы Лялю, Оленьку Сидорову, хрупкую Мальвину наших детских утренников, с фарфоровыми кудряшками, девочку с флейтой. И не судите ее, что она так легко сошлась с вами, познакомилась на улице. Вы, конечно же, вправе решить, будто Ляля – доступная женщина. Но я не хочу, чтобы вы так думали. Вы уже поняли, что я очень люблю Лялю.
ОНА. Судьба явилась хрустящим фантиком от жевательной резинки. Где этот белобрысый юнец, заскучавший на концерте, где я, где роман о трудной любви Бориса – все связано, оказывается. Он зашуршал фантиком – я запнулась, сделала ему замечание, вдруг расплакалась. Он ушел, а я концерт прервала. Теперь жду жалобы по начальству. И вот артистка Ольга Сидорова без работы.
ПОДРУГА. Ты опять сварила плохой кофе. Я варю хороший кофе, не хуже, чем твоя мать. Надо все, что делаешь, делать хорошо.
ОНА. Может быть, жалоба не придет, тогда все пойдет по-прежнему. Какой вкусный сок. Какое вкусное все, что ты приносишь.
ПОДРУГА. Ты должна больше есть. Напрасно ты все худеешь.
ЗРИТЕЛЬ. На Западе все худые. Ни одного толстого человека нету на Западе. Про Америку я не говорю.
ПОДРУГА. Ты скажешь, мол, там они все худые. Во-первых, не худые, а стройные, за счет спорта и рационального питания. А ты худеешь, потому что тебе есть нечего, и все отражается на лице.
ОНА. Ты стала такой стройной, Джанна. Я иногда вспоминаю, какой ты была раньше.
ПОДРУГА. А я никогда не вспоминаю, это мой принцип. Я смотрю в будущее.
ЗРИТЕЛЬ. Будущее – это наши дети. Мы – ваше будущее.
ОНА. Я выпила весь сок. Это ужасно. Я не подумала о Марише. Я ведь завтра на весь день забираю ее из садика, повидаться перед отъездом. Раньше всегда первым делом думала о Марише, как она там в садике, на пятидневке. А тут взяла выпила весь сок.
ПОДРУГА. Пустяки, я еще такой принесу.
ОНА. Ничего не получится. Я же уезжаю послезавтра в Тамбов, с литературными концертами, и Мариша будет снова в садике.
ПОДРУГА. Это если все пойдет по-прежнему. Если не придет жалоба.
ОНА. Ты скучал по мне. Я знаю, ты скучал по мне.
ОН. Еще звонила из садика нянечка. Или, вернее, воспитательница. Жаловалась на твою Маришу. А еще я сдал бутылки.
ОНА. Я тоже скучала по тебе. Так давно я ни по кому не скучала. Так давно не хотелось домой.
ОН. Говорит, твоя Мариша опять кого-то укусила.
ОНА. И вот я дома. Я знаю, ты ждал меня.
Мариша – я же знаю эту историю, она уже кусала кого-то, какую-то девочку, довольно противную, кстати, я ее потом видела. Я же объяснялась с родителями.
Ты, наверное, чувствовал, как я скучала по тебе.
ОН. На этот раз она укусила преподавателя по музыкальной подготовке. Они все разучивали песенку «Солнышко смеется». А Мариша не захотела разучивать и укусила преподавателя. Или преподавательницу. Там женщина, просто так назвали – «преподаватель». А вот сдача из молочного.
ОНА. Ты купил молока, к моему приезду! Сдачи много. Как же ты обошелся с деньгами все эти дни?
ОН. Я же говорю, я сдал бутылки.
ОНА. Это была моя последняя поездка. Ты умница. Не такто много у нас с тобой накопилось бутылок, и все из-под кефира и молока.
ОН. Те, другие бутылки я давно уже сдал, когда-то.
ОНА. Я же говорю, ты умница.
Теперь я сама займусь Маришей. Никакой казенщины, никаких «Солнышко смеется». Классическая музыка, «Детский альбом» Чайковского. Теперь труднее будет, без рояля… Но мы купим проигрыватель. Лучшие пластинки, лучшая музыка – вот что будет звучать для нас. Жаль, рояль продан.
ОН. Еще я квитанции проверил. Рояль пока не продан. Скоро уценят, вероятно.
ОНА. Ты проверил квитанции?
Я же говорю, ты умница. Я больше никуда не поеду без тебя. Я не говорила тебе – пришла жалоба? Я ушла с работы, это к лучшему. Я теперь дома, с тобой, я знаю, ты рад.
ОН. Еще за твое отсутствие заходила твоя подруга, Джанна. Что за имя восточное? К ней не идет.
ОНА. Пришла жалоба. На этот раз судьба явилась почтовой открыткой. Мне показали в отделе кадров. Круглые крупные буквы, почерк малограмотного человека – круглые обтекаемые фразы про халтуру заезжих гастролеров, про недопустимость и необходимость… Они, как иероглифы, запечатлели смешной случай с юнцом, с фантиком от жевательной резинки и как я заплакала тогда на концерте, когда вдруг показалось, что жизнь не удалась.
ОН. Джанна все рассказывала про тебя, про твою жизнь. Будто ничто иное ее не интересует. Про свою жизнь она что-то помалкивала.
ОНА. Джанна очень любит меня.
ОН. Интересно, откуда у нее все эти вещи, и эти колбаски, баночки, эти бутылочки с соками? Я тоже помалкиваю про свою жизнь.
ОНА. Не думаю, что так грустно будет терять эту работу. Я уже шесть мест работы поменяла с тех пор, как умерла мама. И платили за концерт копейки, и ездить было тяжело, и Мариша, в сущности, растет в казенном доме. Росла. Теперь все будет по-другому.
ОН. Я помалкиваю, а ты не спрашиваешь. Ни о чем не спрашиваешь.
ОНА. Жизнь не удалась – вот что отравляло мне эти поездки. Не удалось, не удалось – вот что отстукивали колеса грязных вагонов, вот что гласили вывески заштатных гостиниц. Об этом молчали полупустые зальчики, красные уголки и клубы рабочих общежитий. Жизнь не удалась – три простых слова, и понимались они медленно, медленно. И вот я повторяю – да, жизнь не удалась, ну и что?
ОН. Твоя комната сухая, теплая. Окно выходит в сад. Ночью я проснулся – пели птицы, даже в этом чахлом саду. Я думал, мне приснилось. Встал – поют, действительно. И тогда я понял – уже, оказывается, утро. Уже весна.
ОНА. Я говорю, жизнь не удалась, и ничего не меняется. Ветер не дует сильнее, дождь не прекращается. И я все та же. Да, никто не говорит – вон идет Ольга Сидорова, она оправдала надежды своих родителей. Ну и что?
ОН. Уже весна.
ОНА. Это была моя последняя поездка, очень неудачная. Уж очень холодно было в Тамбове, а я не простудилась. Удивительно, здоровье мое все крепче. В детстве я была такой хрупкой, меня так кутали, так берегли, а горло болело и железки опухали. А в Сызрани в гостинице отопления нет, а сейчас в Тамбове – снег с дождем и дождь со снегом. Но это была моя последняя поездка без тебя. Мы что-нибудь придумаем. И уже не будет мучить этот юнец с шуршащим фантиком. Теперь ты будешь заботиться о моем здоровье, не так ли? Я знаю.
ПОДРУГА. Я знаю все. Только не надо падать духом. Конечно, ни одна концертная организация больше не заключит с Лялей договор. Вы должны помочь. Пусть наконец Ляля посмотрит в глаза реальности.
ОНА (декламирует). «Любовь – это слишком много для меня. Принадлежать человеку всем духовным существом своим. Его улыбка так же значительна, как священные скрижали. Его взгляд так же могуществен, как меч архангела».
ОН. «Я боготворю вас, леди Марианна».
ПОДРУГА. Все ниже и ниже, это падение, и некому сказать, кроме меня. Новое место работы, все более и более убогое. Не удержалась в театре – мол, подкатывался к ней главный режиссер. Не смогла на радио – рутина, на студии – интриги. И вот литературные концерты – тоже выгнали, не потянула.
ОНА (декламирует). «Две души, стремящиеся друг к другу в горнем эфире… Два существа, рожденные не мучить друг друга, но спасти, но стать отрадой в самом жестоком, в самом холодном из миров!»
ОН. «Я молюсь за вас, сударыня».
ПОДРУГА. И вот результат – голые стены, все распродано. Кроме этого злосчастного рояля – там, оказывается, моль съела прокладки. Ребенок заброшен. Недавно Мариша взяла и прямо на утреннике разрезала ножницами на мелкие кусочки карту Советского Союза! Мне пришлось задействовать все свои связи… А то бы это был третий детский садик, откуда ее вышвыривают, извините за выражение!
ОНА. «Любовь – не минутное развлечение, не игрушка пресыщенных мешан, – упрямо думал Борис, направляясь к проходной родного завода, и в груди у него что-то пело».
ОН. Я люблю тебя. Я люблю тебя.
ПОДРУГА. Другая бы на ее месте – руки бы на себя наложила, что было и что стало с человеком. Или пришла бы и сказала честно – Джанна, помоги, придумай для меня что-нибудь. Ведь результат, как говорится, налицо, у нее и у меня, кто что имел и кто чего добился! У меня есть теперь все – интересная работа, красивые увлечения, муж, один человек, который поддерживает меня, и другой, которого поддерживаю я. Детей пока нет. Дети – слишком большая ответственность, вот и растет, как трава, эта неуправляемая Мариша. У тебя, Ляля, нет ничего, кроме памяти о счастливом детстве. И еще квитанция от рояля, который все не продается, никому не нужен, в плохом состоянии!
ОНА. С этого и началось разрушение нашего дома, с моего замужества, разменяли квартиру, разорвали семью. Сестра и брат – вспоминаю их только в детстве, какими мы были, а про нынешних, взрослых, и не думаю, словно их и нету. До сих пор не понимаю – как это можно жениться из‐за квартиры, из‐за прописки, как же можно? Спасибо, Джанна открыла мне глаза. Она мне прямо сказала – мол, твой муж ни одной юбки не пропускает, и даже к ней, к моей лучшей подруге, лез самым откровенным образом!
ОН. «Я боготворю вас, леди Марианна».
ПОДРУГА. Приди и скажи по-человечески – мол, у тебя все хорошо, у меня все плохо, помоги, Джанна. Джанна поможет. Уж я ее никогда не оставляла, вы, Коля, свидетель.
ОНА. Он ей так и сказал – я никогда Ольгу не любил, совершенно. Джанна передала мне, как настоящий друг. Никогда не любил! Что же это было такое, спрашивается? Почему меня нельзя, спрашивается, любить так, как все всех любят, даже так? И все пять лет я спрашивала себя – и себя, и всех, кого узнавала, – почему меня нельзя, спрашивается, любить.
ОН. «Я молюсь за вас, сударыня. Я люблю тебя, товарищ Таня».
ПОДРУГА. Мне один из моих друзей – у меня, Коля, много друзей – рассказывал, есть такая судебная наука – о поведении жертвы. Мол, часто жертвы сами виноваты в том, что они жертвы. Я близко знаю Лялю. Как только мужчина сближается с ней – о, я не имею в виду ничего плохого, – в нем тут же просыпается подлец. Ее бывший муж, говорят, в новом браке ходит на рынок за картошкой, стирает пеленки и дарит новой жене цветы. А что он творил здесь, в этом доме! И весь этот полк неудачников разного калибра, которых она подбирает невесть где… Поочередно эти голодранцы высаживались десантом сперва в той, родительской квартире, потом уже в этой комнатушке, к ужасу соседей… Ели-пили, поправляли расшатавшиеся нервы… Выходили из запоя… Разводились – или, напротив, мирились с законными женами… И, наконец, придя в норму, исчезали, скромно разбив пару тонких чашек… или прихватив редкую книгу из родительской библиотеки… И, что характерно, обычно забывая даже попытаться переспать с Лялей, хоть из приличия, так сказать, заинтересоваться ее женскими прелестями…
ОНА. «Любовь – это слишком много для меня. Принадлежать человеку всем духовным существом своим».
ОН. Уже весна.
ПОДРУГА. Ты еще придешь ко мне. Ляля, девочка с голубыми волосами, фарфоровая Мальвина всех утренников. Лялечка сыграет нам на флейте, а наша Джанна на кухне посуду моет. Джанна, милая, ты золотко, такая молоденькая и такая работящая, хозяйственная. Это Лялечкина подруга, Джанна. Всегда на всех праздниках есть одна незаметная, одна хозяйственная, в углу посуду моет и разливает чай беспечным гостям. Но теперь мой праздник, милая Ляля, теперь мне звонят, меня ищут, мне дарят кольца, цепочки, наборы косметики и финскую сантехнику. Вот недавно мой Эн бен ду привез мне оборудование для ванной. Теперь у меня там все голубое, точно по морю плывешь. А ты, красавица, мамина куколка, платишь за любовь.
ОНА. «Два существа, рожденные не мучить друг друга, но спасти, но принадлежать друг другу вечно. Борис бежал к цехам, объятым пламенем. Татьяна, Татьяна, – гулко ухало сердце у него в груди».
ОН. «Я молюсь за вас, сударыня. Я уважаю тебя, товарищ Татьяна». У тебя, Ляля, теплая, сухая комната, и ночью слышно, как птицы поют. Я встал – оказывается, уже утро и весна.
ПОДРУГА. Да-да, покупаешь так называемую любовь углом в родительском доме, даровой жратвой в холодильнике, бутылкой с утра или, наоборот, вызовом нарколога за твой счет. Ты катишься все ниже, видела бы твоя мать. Но однажды ты придешь ко мне, признаешься, как тебе худо, и я помогу тебе. Я всегда помогаю Ляле, я же так люблю Лялю. Ее дом был мне родным когда-то, а такие вещи не забываются.
ОНА. А потом был суд, развод, не знаю, как я пережила все это. И дальше – так плохо все было, неудачно. Я все искала – чтоб не просто меня любили, но чтобы еще вдвойне, чтоб забыть все, что было с мужем. И судьба все не баловала – то она являлась анонимным письмом, то молчащим телефоном, то мокрыми детскими колготками в тазу. А теперь судьба явилась тобой, и все стало не важно.
ОН. Я люблю тебя, Ляля.
ЗРИТЕЛЬ. А тут и пристал ко мне длинный этот дядя: жалоба, мол, жалобу вы написали. Чтоб я писал жалобы, не бывало такого. Ни один американец никогда не будет жаловаться, не приучен к этому, иная действительность, как мы в школе проходили. Кольт шестого калибра всегда в кармане. Да и нет никаких оснований жаловаться у американца. Я иду по улице – так и называется, Бродвей, – а ко мне так и подлетают: да, сэр? Чего изволите, сэр? Три женщины сразу со мной, одна нежная, беленькая, кожа так и обгорает на солнце… Там всегда солнце! Другая – вроде китаянка, глаза раскосые, загадочные, что называется. Третья – негритянка, я не возражаю. Я всегда стоял за дружбу и единение народов, как у нас здесь и принято. Здесь, в заснеженном, сонном городе, где и снится мне все это – работа, общежитие, красный уголок и худая, костлявая тетка с испуганным лицом в длинном платье, читающая что-то дурным голосом о трудной любви какого-то Бориса.
ПОДРУГА. Пришла прибраться, а у вас чисто. Я смотрю, вы хорошо живете.
Я люблю, когда хорошо живут. Я сама живу очень хорошо.
Не представляю, что будет со мной, если вы с Лялей и вправду уедете. Договоренность с областной филармонией – вот как это называется, это со слов Ляли. Вы. Коля, тоже будете участвовать в концертах, это прямо новость для меня.
Представляю, как вы рады, что уезжаете неизвестно куда, неизвестно зачем. Вы продолжайте, не обращайте на меня внимания. В этом доме никогда не обращали на меня внимания.
ОН (в камзоле, в парике с косичкой). «Любовь – это слишком много для меня. Любовь – это слишком много для меня».
ПОДРУГА. У меня есть друг. Я называю его – Черный принц. Он действительно принц и действительно черный.
ОН. «Я молюсь за вас, сударыня».
ПОДРУГА. Это началось давно. Он был студентом, на курс младше. Он вечно дрожал и кутался в пальто, уже начиная с нашей так называемой золотой осени. Обычное дурно сшитое драповое пальто, как с пенсионера, и еще черные мальчиковые ботинки с дырочками и шнурками! А потом у них в стране произошла революция, сначала свергли колониальное правительство, потом реставрировали монарха. И мой несчастный Эн бен ду оказался миллионером и членом королевской семьи.
ОН. «Любовь – не минутное развлечение, не игрушка пресыщенных мещан, – упрямо думал Борис».
ПОДРУГА. Не смешно ли, что именно со мной, такой незаметной, плаксивой толстой девочкой, какой я была когда-то, и произошла эта волшебная сказка из «Тысячи и одной ночи». И не странно ли, что мой черный принц, мой Эн бен ду, все чаше из своего экваториального рая приезжает сюда, где ему всегда так холодно, где он был когда-то так одинок и несчастен… Если бы не я! Ведь у меня нет предрассудков и никогда не было.
ОН. «Радости любви! Кто сможет описать вас! Этот восторг двух сердец, бьющихся воедино, это упоение первого пожатия несмелых рук. Все другие радости, которые природа изобрела точно для тебя одного…»
ПОДРУГА. Эн бен ду приезжает сюда все чаще. У него, невзирая на его миллионы и княжеский титул, прямо какая-то патологическая любовь ко всему пролетарскому. «Какова судьба идейного наследия?» – спрашивает он меня еще в аэропорту, когда приезжает. Приезжает он, понятно же, не с пустыми руками. Вы, Коля, спрашиваете, как к этому относится мой муж? Мой муж относится к этому прекрасно. Он новый, современный человек, человек нашего времени. Мы с ним оба – новые люди, потому что не только сами живем прекрасно и интересно, но еще и другим помогаем. Вот и я хочу вам, Коля, помочь.
ОН (усердно). «Две души, стремящиеся друг к другу в горнем эфире. Два существа, рожденные не мучить друг друга, но спасти».
ПОДРУГА. Есть возможность… совершенно реальная возможность, Коля! Поехать врачом в одну из развивающихся стран. Это все, конечно, Эн бен ду. И раз именно он рекомендует этого врача… А он рекомендует, как вы понимаете! – можно будет обойтись без мелких формальностей, вроде так и не полученного медицинского диплома… Неявка на госэкзамен, кажется? Видите, я все про вас знаю… Неявка на госэкзамен и одновременно письмо из милиции, сигнал – о дебоше группы студентов-медиков в буфете на речном вокзале… О, Эн бен ду настоящий друг нашей страны, он знает, как спаивали нашу славную молодежь в кошмарные времена застоя. Да, тогда судьба явилась для вас казенной канцелярской справкой, как выражается наша подруга Ляля, бывшая артистка Ольга Сидорова. Бывшая артистка и несостоявшийся врач, так было. Но теперь представьте себе – вы снова в белом халате, в тугой крахмальной шапочке… «Доктор!» – слышите? Это снова к вам, вас зовут! Разве вам не снилось это? Нелегкий, но почетный труд, и даже будет вознагражден!
ОН (в продолжение ее слов медленно снимает с себя камзол, перчатки, накладные букли и косичку, остается в обычной одежде, машинально). Я люблю тебя, Ляля.
ПОДРУГА. А вот этого не нужно – ни вам, ни ей! И придумали же – какой-то кооператив, какие-то концерты, и название несусветное «Солнце любви взошло». Сами на дно, и ее за собой потянете… А тут у вас, Коля, – все сначала! Единственное препятствие – нет у вас, случаем, судимости?
ОН (сбивчиво). Нет! Вот честное слово – ничего подобного. Проносило. Снаряды рвались рядом. Одного друга за фарцовку посадили, другого за политику, книжку там какую-то переснял у себя на ксероксе на работе, еще одного, вместе росли с первого класса, – по двести шестой, за хулиганство, автобус спьяну угнал, покататься. А еще один замерз пьяный, а другого зарезали, да еще пытали предварительно – уж не знаю, что он там должен был сказать и сказал ли.
ПОДРУГА. «Главная ценность – человек, особенно в вашем обществе тружеников», – сказал нам вчера Эн бен ду, и мы с мужем всецело с ним согласились. Я вам дам адрес, вы должны явиться туда как можно скорее. Желательно, не заглядывая в буфет на речном вокзале… Это я шучу. Я знаю, это уже в прошлом. Все Лялины постояльцы – я так их называю – всегда бросали пить, и надолго, уж не знаю, как это у нее получается.
ОН. Но я тоже все про тебя знаю! Ходишь в дом… Ведь не было из общежития никакой жалобы, я узнавал, жалоба отсюда пришла, из нашего города! И кто, спрашивается, написал эту открытку?
ПОДРУГА (спокойно). Эта работа была не для нее. Это падение, таскаться по красным уголкам с никому ненужными концертами, будить отдыхающих людей. Я так ей и говорила…
ОН. А с мужем кто ее развел? Жене одно сказать – мужу другое, знаем мы вас!
ПОДРУГА. Я глаза ей открыла, это был мой долг. Я ведь очень люблю Лялю. И я не допущу, чтобы она уезжала из Москвы, теряла все из‐за какой-то авантюры. Видите ли, какая-то любовь, какая-то новая жизнь, бред какой-то. Я не могу допустить.
ОН. За что ты так ее ненавидишь? Что она тебе сделала, кроме хорошего?
ПОДРУГА. Я рада убедиться… Что вы, Николай, – тоже новый человек нашего времени. Я верю, что нам с Эн бен ду за вас только спасибо скажут.
ЗРИТЕЛЬ. Мне снится, что я опять работаю в ночную смену. Вообще-то я несовершеннолетний, и не положено, против закона. Но раз это все сон, зачем я буду выступать и чего-то требовать? Лучше взгляните – вот она, моя улица. Пикадилли называется, она же Бродвей. Наполовину Пикадилли, наполовину Бродвей. На одной стороне лондонские туманы и английская музыка, на другой – небоскребы и американская музыка. И всюду огни, огни, море огней, светло как днем. «Сэр, – шепчет мне в ухо главарь всемирной мафии, – не желаете ли сыграть в рулетку в Монте-Карло, выигрыш гарантирован, триста процентов, куча денег». Но я даже не оборачиваюсь презрительно. Я презираю все это копошение – деньги. Зачем мне еще деньги, у меня их и так два чемодана.
ОНА (с трудом). Ты пришла все-таки.
ПОДРУГА. Как же я могла, я же чувствую, что тебе плохо.
ОНА. Он уехал. И письмо оставил. «Прости, Ляля… Еще несколько дней с тобой, и я не смог бы уйти»… Такое вот письмо. Судьба явилась трогательным письмом.
ПОДРУГА. Успокойся.
ОНА. В новый детский сад меня уже вызвали. Там на линейке Мариша встала и сказала, что она, видите ли, не хочет быть октябренком, не хочет быть школьником, никем не хочет быть, а хочет быть просто Маришей. Директорша закричала в телефонную трубку, это все влияние семьи! А ведь, собственно, и влияния никакого нет… Я неделями не вижу свою дочь… И семьи, собственно говоря, нет… Вообще правильнее было бы прекратить все это.
ПОДРУГА. Что?
ОНА. Все – вообще.
ПОДРУГА. Гони эти мысли. Я же с тобой.
ОНА. Да… ты со мной… Но почему? И иногда мне кажется – это все ты.
ПОДРУГА. Что?
ОНА. Все. Судьба на самом деле все время являлась тобой, моя неудачливая фортуна. Ты толкала это колесико – разве нет?
ПОДРУГА. Я проверяла квитанции… Рояль все не продан, опять уценили. Слишком хорошая вещь, слишком дорогая, сказали мне, поэтому и не продается…
ОНА. Одно к одному… Слишком дорогие вещи, которые невозможно продать. Слишком хорошие манеры – вызывают антипатию окружающих. Слишком хорошие принципы – им невозможно следовать! Вот и все, что осталось от мамы, от бабушки, от наших семейных вечеров.
ПОДРУГА. Идем ко мне… Ты же никогда не была у меня, не интересовалась, как я живу, в какой обстановке. У меня сегодня гости. Ты увидишь, как я хорошо, интересно живу, как весело.
ОНА (падает на колени, закрывает лицо руками). Джанна, мне худо! Джанна, я не знаю, что мне делать! У тебя все хорошо, у меня все плохо, помоги мне!
ЗРИТЕЛЬ. Там всегда праздник, поэтому все американцы такие веселые. Там нет того, что здесь мне все время снится: тусклых улиц, вонючих очередей, матери с бескровным лицом, с вечной складкой у губ, которая со временем все глубже – прямо на глазах. А еще мне снится эта тетка с испуганным лицом, что тогда заплакала на этом скучном концерте. Ни одному уважающему себя американцу не будут сниться такие сны.
ПОДРУГА (сидит одна у прялки). Вот и все, как будто ничего и не было. Эн бен ду сошел с ума, когда увидел Лялю. «Настоящая советская женщина», – закричал он и заплакал. Будто я не настоящая. И вечер продолжался, но это был снова не мой праздник, и я опять мыла посуду. Ничего нельзя было сделать. И я специально побежала в садик за ребенком Маришей, мне с великой радостью отдали это сокровище, она как раз укусила за ухо внука директрисы. Пусть, думаю, восточные люди посмотрят на это исчадие, на этот довесок. У меня-то нет детей, это слишком большая ответственность, уж у меня бы не такие были бы дети. И Мариша посмотрела на моих гостей и стала кричать: «Черти! Черти из сказки!» – а Эн бен ду и другие кланялись ей и шептали по-своему: принцесса, настоящая принцесса. «Прости, Джанна, у идейного человека любовь бывает только одна», – вот что сказал мне мой черный принц. И что же теперь, Джанна? Он мне подарил прялку на прощание. На прощание, значит. Зачем мне прялка?
ОНА (появляется совершенно преображенной: яркая косметика, вульгарное одеяние не скрывают, а подчеркивают всю притягательность ее внешности). «Борис бежал к занявшимся пламенем цехам. Татьяна, Татьяна», – билось у него в груди. Почему-то мои новые друзья обожают эту историю о трудной любви Бориса. Я рада сделать приятное моим друзьям. Они – мне, я – им. У меня много новых друзей. У меня все новое.
ЗРИТЕЛЬ. Мне снится каждый день одно и то же: серое небо, серые заснеженные улицы, снег чавкает под ногами, когда бредешь на работу, серые бесконечные вечера, каждый вечер – одно и то же. Можно бы прийти в отчаяние. Но мне кажется, когда я, наконец, проснусь, выяснится, что я американец.
ПОДРУГА. На прощание, значит, прощай, моя арабская сказка, мой черный принц. Здравствуй, законный муж, ежемесячный оклад сто сорок рублей, здравствуйте, наши магазины, где, по мнению Эн бен ду, выковывается аскетизм нашего человека. Ничего, Джанна что-нибудь да придумает. Джанна – новый человек, скоро таких будет много.
ОНА. Принадлежать любимому всем духовным существом своим. Его улыбка так же значительна, как священные скрижали. В сущности, единственное, чего бы мне хотелось, – это жить с тобой в той нашей комнате, где за окном однажды пели птицы, оттого что уже было утро и была весна.
ПОДРУГА. Одно только хорошее – уже нет и не будет этой фарфоровой статуэточки, этой драгоценной девочки с флейтой, потому что несправедливо, чтобы одному все, а другому – ничего. И вот уже нету ее, той, которой она была, той, что мучила меня. Ольга Сидорова прекрасно устроена в жизни, у дочери – частные учителя, роскошные наряды. Если вы бываете – если вас пускают – в самых лучших, самых заповедных наших ресторанах, вы иногда встретите там Ольгу Сидорову. Почему же я плачу? Ведь не может быть, что я скучаю по ней – по Ляле, по той Ляле, что я же и уничтожила. Да! Если как-нибудь столкнемся случайно, надо не забыть отдать квитанцию. Рояль-то, оказывается, наконец, продан.
АНДРЕЙ. А где мама?
ЛЯЛЯ. Ее очередь играть соло на скрипке.
НАДЕЖДА. Она сейчас придет. Она заворачивает для нас призы в серебряную бумагу.