НАДЕЖДА СИДОРОВА.
ПРИЕЗЖИЙ.
ЭЙ.
ИЙ.
ПЕРЕВОДЧИК.
ГОСТИ.
ЭЙ (читает вслух, монотонно, без интонаций). Дорогая товарищ Сидорова! Нет, попросту – милая наша Надя, как прозывают тебя в нашем народе. Не хочется сегодня казенных слов. От самого-самого сердца поздравляю тебя с десятилетием твоей славной работы.
НАДЕЖДА. Ты лучше стала читать. Ты работаешь над собой.
ЭЙ. Дикое селение превращено в настоящий очаг культуры. Вместо убогой молельни – новая библиотека, где тобой собрано все, что может сделать человека по-настоящему культурным. Пали вековые предрассудки, уничтожены зловещие табу. Когда-то дайхор ползал по земле, выкапывая грязные корешки, нынче он работает на уникальных полях красного подсолнечника. Когда-то он не мог писать, не мог читать, не умел даже разговаривать, нынче же он, культурный и счастливый, сидит в избе-читальне у нашей Надюши. А ведь ты была еще и учительницей, и медсестрой, и вела еще общественную работу!
(Продолжая читать, следит за ней.) …И нынче, ровно через десять лет, как ты, совсем молоденькая, приехала в наш древний край, хочется поздравить тебя просто и от всей души, как женщина женщину. Извини, что не смогла приехать именно сегодня. Приеду на днях, вместе с новым учителем. Знаю и очень тронута, что в твоей библиотеке висит мой портрет. Но правильнее, чтобы в ней был портрет товарища Надежды Сидоровой, настоящего просветителя земли дайхоров…
НАДЕЖДА (рассеянно, продолжая поиски). Новый учитель? Очень странно. Не было речи о новом учителе.
Ты… ничего не прятала?
ЭЙ. Ничего?
НАДЕЖДА. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Не знаю, зачем прятать, что ты этим хочешь сказать. Там, откуда я приехала, многие женщины курят.
ЭЙ. Говорят, раньше вы не делали этого.
НАДЕЖДА. Говорят? Интересно, кто мог говорить. Когда я сюда приехала, здесь никто ни о чем не мог говорить. Вместо нормального словесного общения существовал примитивный, крайне бедный язык свиста. Вы пересвистывались, как какие-нибудь суслики, ты должна помнить это.
Смешная ты девочка. Не знаешь, что во всем мире женщины курят табак. Ничего ты не знаешь.
А это даже не табак! Просто холодно, хочется согреться. Дым как-то успокаивает. Не знаю, что ты видишь в этом плохого.
Конечно, женщина с трубкой – зрелище не слишком привлекательное. Но зрителей нет, верно ведь, и не все ли равно?
(Постепенно успокаивается.) В сущности, все десять лет не было ни одного зрителя… Послушай, ну что ты молчишь? И про какого учителя пишет Майя Аггеевна? Была же договоренность, что учительницей здесь станешь ты. Мы выдвигаем местные кадры. Ты – мой местный кадр. Я подготовила тебя.
Тем более новый учитель не знает здешних условий. А мы с тобой знаем. Майя Аггеевна мне не сможет отказать. Только одно – неужели мне послышалось вчера? Лучше признайся. Когда мне говорят правду, я согласна простить все.
Ну-ну, не расстраивайся. Мне, наверное, послышалось, что ты вчера свистела. Ты ведь мне обещала больше никогда не свистеть. Пойми – так вы разговаривали давно, тогда вы жили в этих утлых хижинах на курьих ножках. Электричества не было, языка не было, почты не было, плантаций красного подсолнечника не было… А теперь все есть, а если электричество все время отключают, то это временные трудности.
Когда, кстати, телеграмму принесли? Я что-то почтальоншу и не видела сегодня.
ЭЙ. Она торопилась. Сегодня ее мать отвезли в интернат.
НАДЕЖДА. Наконец-то. Нелегко было добиться этого. Старая, больная женщина, а жила в тяжелых, антисанитарных условиях. Я знаю, ты скажешь, многие здесь так живут. Но ведь я, к примеру, призвана бороться с такими фактами! А бедная старуха уже перестала принимать пищу, как это принято у вас с вашими варварскими пережитками. Надо было спасать старого человека. И что она видела за свою жизнь? Хоть напоследок – в чистоте, в тепле. А у вас раньше как: не можешь прокормиться сам – надо умереть, а не быть в тягость другим. Ты скажешь о древних установлениях, об «узелковых заповедях». А я снова скажу тебе – дикость! И я не потерплю, чтобы ты, будущая учительница, копошилась в этих погремушках, будто эти узелочки и бусинки имеют какой-то смысл. Не потерплю!
Когда долго не куришь… Я ведь три дня не курила, верно? Ну, хорошо, два дня… Дым не просто согревает, но, знаешь, даже мысли как-то мешаются. И я не хотела тебя обидеть. Пусть эти бусы висят себе на прялке, даже колоритно. Вреда от них нет. Но знаешь, мне неприятно, когда ты в этом платке, в этой юбке, это ведь вещи твоей матери, верно? И когда ты вот так, закутавшись, сидишь у этой никому не нужной прялки, перебираешь эти бусы… Твоя мать вот тоже так сидела, так же задумавшись… а потом произошел этот несчастный случай. И тоже я собиралась сделать ее учительницей, создать местный кадр.
Не думай об этом… Я хочу, чтобы ты была счастлива. Как преобразилась жизнь за эти десять лет. Ты, наверное, помнишь, как здесь было шумно. Шум и гам – это прямо испугало меня тогда. И плачут и кричат дети – дикое количество детей, домишки утлые, на этих никчемных сваях, ну прямо избушки на курьих ножках, и дети так и кишат, казалось, они прямо на глазах плодятся, точно клетки под микроскопом… Когда мы поедем ко мне в гости, я покажу тебе микроскоп… И еще свист. Шум, гам и свист, этот ваш так называемый язык свиста. Будто неясно, что люди должны разговаривать словами, а не какими-то подозрительными сигналами. И вот зато теперь – тихо. Все заняты делом. Все, кто остались… Впрочем, что это я говорю, мысли так и мешаются…
ИЙ (совершенно буднично). Пожар. Пожар у почтальонши. Она успела разнести почту.
Успела разнести газеты, журналы, отложила это дело, пожалела, что люди прессу не получат. Повышается сознательность у нашего человека. И вот разом сгорели – и она и ее мать. Как раз машина приехала, чтоб старуху в интернат. Машина и увезла все, что осталось. Возможно, врачи попробуют бороться. Если машина, конечно, доедет.
Не боишься, товарищ Сидорова услышит тебя?
(Смотрит на Надежду.) Она опять курила?
Я не хочу, я все забыл. Плохо, что она опять курила. Ты что, хочешь, чтобы она умерла? Что тогда с нами будет? И отвечай нормально, человеческим языком. Я просто все забыл и не хочу вспоминать.
ЭЙ. Это наш язык, наш и больше ничей. Нас осталось мало, и ты должен…
ИЙ. Я ничего не должен! Я хочу нормально читать и писать. Я хочу поехать учиться. Сегодня я должен свистеть вместе с вами и считать узелки, а завтра мне велят облиться соляркой и сжечь себя… Мне нравится тот язык, на котором говорит товарищ Надежда. Мне нравится, что на нем говорит такое множество людей.
ЭЙ. Здесь тоже было много людей раньше.
…Тогда Великий Дух свистнул первый раз, и этот свист был ужасен и потрясающ. Оглохли слабые духом, онемели лживые, упали бесчестные. И тем, кто устоял, стал ведом смысл дальнейших речей. Будь горд – и молчи, сказал Великий Дух. Будь кроток – и молчи. Будь смел – и молчи. И если надо умереть – умри с честью, но без печали… Три волоска из черной бороды своей подарил Великий Дух дайхорам, и, пока летели волоски с неба, запутались они во многие узелки и переплетения…
ИЙ (кричит). Я хочу обратно в интернат! Зачем ты меня забрала из интерната! Там хорошо, гораздо лучше, чем здесь, большие комнаты, много людей. Я говорю, как все, читаю, как все, я такой же, как все! Послушай, как я читаю! Вот: «И если это так, а это именно так, то вера в существование высшей силы является классовым пережитком». Майя Аггеевна поможет мне учиться дальше, она обещала.
НАДЕЖДА (приподнимает голову; говорит как по писаному, видимо, давно обдуманное). Дорогая сестра Ляля! Дорогой брат Андрей! Мне уже с трудом верится, что вы есть на свете. С тех пор как я отказалась от наследства после мамочкиной кончины, мы уже не переписываемся. И правда, что нас связывает? Нас, сестер и брата, самых родных друг другу людей?
ЭЙ (вполголоса). Как выкурит больше двух трубок, принимается сочинять письмо родным. Будто для этого и курит…
ИЙ. Как ты ненавидишь ее. Как ты хочешь, чтобы она скорее умерла. Почему вы, дайхоры, так любите смерть? Вот видишь, что в книге написано: «Воля к жизни, любовь к нашей счастливой жизни характерны для нашего общества». Я люблю наше общество.
ЭЙ. Мы, дайхоры. Мы.
НАДЕЖДА. Так знайте же, дорогие Ляля и Андрюша: я ни капли не жалею, что уехала сюда. Сегодня десять лет моей славной работы. Сколько пользы я принесла! Как любят меня местные жители! Пока вы сидите в своих блочных клетушках, на которые вы разменяли – вот уж действительно разменяли – волшебное королевство нашего детства… Кто – милая ли невестка, очаровательный ли наш зять, – кто заставляет своих бездарных детей мучить хромыми гаммами бабушкин кабинетный рояль? Верно, продали рояль, поделили денежки детишкам на молочишко. Не сомневаюсь, что вы наплодили целую кучу детей, где уж вам помнить обо мне, вся любовь ушла в собственную семью, в свой собственный кургузенький домок. Целая куча детей, зятьев, невесток, любовников и любовниц у сестренки Ляльки и братишки Андрюшки. Да я, если бы захотела, могла завести здесь себе настоящий гарем. Гарем из мужчин – можно ли так сказать? Я ведь живу здесь, окруженная любовью, и даже не вспоминаю о вас. Я здесь – точно какая-то языческая царица, почти божество! Но я предпочитаю гореть на работе, все для людей, как нас учили родители.
ЭЙ (встретив взгляд Надежды). Еще один пожар. Почтальонша сгорела, ее мать сгорела. Обе умерли. Зря вы договаривались насчет старухи.
НАДЕЖДА. Какое несчастье! Несчастный случай. Надо бороться за культуру обращения с огнем.
ИЙ. Я люблю наше общество! Я хочу в интернат, поскорее снова в интернат.
НАДЕЖДА (к Эй, озабоченно). Пойди переоденься. Я требую, чтобы ты переоделась, и твой брат тоже. Не забудь, я хочу тебя представить ему как учительницу, а тут ты в таком виде. Постой. Знаешь… только тебе я могу сказать – я волнуюсь. Я так давно не видела ни одного мужчины. Ты же понимаешь – здешние мужчины не для меня. Все время будешь бояться, что он засвистит в самый неподходящий момент. А этот новый учитель, говорят, очень интересен… Хочется быть белой женщиной. Я волнуюсь. Знаешь, там, где я жила когда-то, я бы ни одной подруге не призналась бы, как неуверенно я себя чувствую. Мамочка бы сказала, что я здесь опустилась… Хотя лично я чувствую себя в форме. Видишь, у меня нет тайн от тебя, может, и напрасно. Или сделать две-три затяжки – для бодрости, и голова перестанет кружиться? Нет, я знаю, ты спрятала мою трубку. Ты все-таки любишь меня…
ПРИЕЗЖИЙ. Товарищ Сидорова! Та самая товарищ Сидорова! Неужели я вижу вас во плоти?
НАДЕЖДА (смущена). Где же Майя Аггеевна? Почему вы один?
ПРИЕЗЖИЙ. Один, что поделаешь.
Значит, вот вы какая.
НАДЕЖДА. Не смотрите так. Я чувствую себя такой усталой, такой старой… рядом с вами.
ПРИЕЗЖИЙ. О, для меня у вас нет возраста. Впрочем… Сколько вам лет?
НАДЕЖДА. Мне тридцать один. Может быть, выгляжу чуть старше, это климат. Вы еще познакомитесь на своей шкуре с этим климатом. Но, простите, какое же значение…
ПРИЕЗЖИЙ. Так молода! И столько сделала! Скажите, это ведь вы запретили язык свиста и узелковое письмо, эти дремучие пережитки каменного века? Вы научили жителей читать и разговаривать на нормальном человеческом языке? Настоящее подвижничество!
НАДЕЖДА. Одной бы мне не удалось… Мне покровительствовала Майя Аггеевна! Кстати, почему она не приехала, как обещала?
ПРИЕЗЖИЙ. Покровительство Майи Аггеевны – вещь замечательная. Сразу замечаешь этого человека, этого счастливца, кому она помогает. Скажите, а массовая отправка детей и стариков в интернаты… эта гуманная идея вправду ваша?
НАДЕЖДА. Вот этим я горжусь. Здесь тяжелый климат. Когда разливается река, возможны наводнения. Старикам и детям лучше жить в нормальных условиях.
ПРИЕЗЖИЙ. Слышал, слышал и о наводнении… Но это после. Дорогая товарищ Сидорова, как много удалось вам сделать на посту обычного библиотекаря…
НАДЕЖДА. Вы обращаетесь ко мне так официально… Но я же говорю – это поддержка Майи Аггеевны… Но отчего же она не приехала? Совещание, пленум?
ПРИЕЗЖИЙ. О, Майя Аггеевна была бы в восторге.
НАДЕЖДА. Познакомьтесь – это Индустрий Секретарев.
ПРИЕЗЖИЙ. Какое странное имя!
НАДЕЖДА. А это – Индустрия Секретарева. Я надеюсь, она сможет быть хорошей учительницей младших классов.
ПРИЕЗЖИЙ. Какие странные имена! Неужели это что-то национально-дайхорское?
НАДЕЖДА (помолчав). Родители меня учили – если ответ затруднителен, тут и нужно говорить правду. История с именами жителей этого селения очень неприятна. Вы же знаете, что еще пятнадцать лет назад здесь вообще никто не разговаривал. Они объяснялись на так называемом языке свиста. И даже имен у них не было, какие-то нечеловеческие звуки вместо имени. Нужно было что-то делать. И вот приехал секретарь из райцентра, к несчастью, пьяный. И вот он всю деревню записал Индустриями, а фамилию образовал в свою честь – Секретаревы. Раньше, мол, попы крестили туземное население, записывали Поповыми, а нынче пусть будут Секретаревы. Так и осталось навсегда…
ПРИЕЗЖИЙ. Да… скажите, и часто у вас здесь случаются пожары? Говорят, недавно две женщины сгорели?
Ответ затруднителен, как выражались ваши уважаемые родители?
НАДЕЖДА (вяло). Несчастный случай…
ПРИЕЗЖИЙ. А что произошло с последней учительницей младших, классов? Удивительно, как часто у вас меняются учителя младших классов.
НАДЕЖДА. Где Майя Аггеевна?
ПРИЕЗЖИЙ. Боюсь, она не сможет приехать.
Происки врагов… интриги… У столь выдающихся людей всегда есть враги.
НАДЕЖДА. Спасибо… Очень приятно было познакомиться… Я немного прогуляюсь… Надо ввести вас в курс ваших обязанностей по школе…
ИЙ (читает книгу, повторяет вслух). «Если это так, а это именно так, нравственное совершенствование строителя нового общества открывает большие перспективы…»
ПРИЕЗЖИЙ (не глядя на Эй). Уж не курит ли уважаемая товарищ Сидорова листья красного подсолнечника?
ЭЙ (падает на колени). Прости меня! Прости меня!
Я не смею смотреть на тебя… Не смею говорить с тобой на нашем языке. Ведь он умер, наш ребеночек… Как умирают наши дети там, внизу, в этом новом интернате…
ПРИЕЗЖИЙ. О, я знаю это.
ЭЙ. И я не знаю… я даже не знаю, кто же это был – мальчик или девочка. «Лучше, если ты его не увидишь, ты ведь все равно не будешь его воспитывать», – сказала мне она. «Его воспитает государство. Ты не смогла воспитать самое себя», – вот что она мне сказала. Ведь мне было всего тринадцать лет… А по их законам нельзя иметь детей, когда так еще молод…
ПРИЕЗЖИЙ. Я помню.
ЭЙ. Ты все помнишь, я знаю…
ПРИЕЗЖИЙ. Мне неприятно, когда твоя рука касается меня.
ЭЙ. Я скучала по тебе…
ПРИЕЗЖИЙ. Стыдливость – главное достоинство женщины, ты забыла это. Посмотри на себя, во что ты превратилась.
Я помню все… Наши легкие дома на сваях – им не страшны бывали наводнения… Толпы веселых, спокойных людей, им не приходилось гнуть спину на плантациях красного цветка. Ведь прямо указано в древних узелках – не бери от земли больше, чем она сама хочет дать тебе… И дети. В каждом домике на сваях – куча детишек. О, дайхоры плодились, как кролики… Спроси свою хозяйку – где дети нашего селения?
ЭЙ. Мне страшно…
Послушай… но ведь она не одна… Она хотела как лучше для нас.
ПРИЕЗЖИЙ (берет с прялки связку бус, «читает»). Великий Дух свистнул еще раз. И возрадовались добрые и праведные, и затрепетали виновные. И, сжалившись, Дух окончил свой великий свист, и виновные засмеялись. Пусть будет так, но придет день, и зло исчезнет с лица земли, и горе тем, кто смеялся…
Да, она не одна. Но черед дойдет до всех. А сейчас ты поможешь мне, и тогда я прощу тебя. Я слышал, что ты тоже ничего не забыла и ненавидишь ее…
ЭЙ. Кто сказал тебе это? Она добра ко мне.
ПРИЕЗЖИЙ. Я же сказал – я знаю все. Может, мне просвистел об этом ветер, может, серые стрижи или черные ласточки… О, бедный наш, древний, святой язык свиста… Ты ненавидишь ее, известно, что это ты научила ее курить… Ты сама готовишь ей трубки.
ЭЙ. Я никогда не курила!
ПРИЕЗЖИЙ. Ты молодец, мне так и сказали… А она курит, и ты набиваешь ей трубки, и ни слова не говоришь ей о том, что бывает, когда куришь красный цветок…
ЭЙ. Она бы и не поверила… Она не верит ничему, что написано в наших узелках.
ПРИЕЗЖИЙ. Но ведь ты и не говорила ей, верно?
ЭЙ. Она… так тосковала по дому… я думала, ей поможет это… если две-три затяжки… Но я не хотела… Я думала, что белокурые люди из долины не боятся красного цветка.
ПРИЕЗЖИЙ. Люди есть люди, всегда одни и те же. Чего ты боишься? Она все равно обречена. Но нужно, чтобы это произошло быстро. Тогда на ее место пошлют того человека, который мне нужен… Ты же часто сама готовишь ей трубки! А так она будет умирать медленно… Да, в сущности, вся наша жизнь – умирание, более или менее быстрое. Это записано в наших узелках…
НАДЕЖДА (появляется; отрешенно). Дорогие Андрюша и Ляля! Милые братишка и сестренка. Помните ли вы тот день, когда я решила не оставаться на кафедре, а ехать работать, по-настоящему приносить пользу людям. Мама была слаба, но прошептала, что гордится мной… Нет, это было позже, через несколько лет… А тогда, десять лет назад, вы промолчали, не стали отговаривать меня. О, поняла наконец, Андрюша собирался жениться… и невеста медсестра ненавидела нас, твоих сестер… И ты, Ляля… у тебя был свой резон промолчать… Все так обычно – приходит в дом человек, ухаживает за старшей сестрой, а женится на младшей… Это бывает. Так помните ли вы этот день, день нашего последнего семейного совета? И если щемит у вас порой сердце о старшей сестре, старой деве, нелепой неудачнице, отличнице… Не надо! У меня все хорошо! Я не прозябала эти десять лет. Главное не прозябать, не жить, как все, это унизительно. И я достигла этого. Я работала не покладая рук, я учила, лечила, помогала людям, простым и искренним, как сама природа… Майя Аггеевна говорила, что в краеведческом музее мой портрет повесят рядом с Пржевальским и Семеновым-Тян-Шанским… Но я не думаю об этом. Я помню, как мне говорили родители: скромность – это все…
ПРИЕЗЖИЙ. Все очень просто – ты знаешь, как набить трубку, чтобы это произошло быстро… И тогда я прощу тебя. И мы будем разговаривать на нашем языке, и у нас будут дети, и я разрешу тебе касаться меня, обнимать…
ИЙ (входит с книжкой). Ничего не могло случиться с Майей Аггеевной. Она обещала помочь мне уехать учиться. Если это так, а это именно так. Благодаря классовому подходу вырабатывается чуткость и четкость. Новое отношение человека к труду и отдыху приведет к ускоренному строительству нового общества. Я люблю новое общество. Я хочу в интернат.
ЭЙ. Я спрятала все трубки. Я спрятала красные цветы. Правда, она может пойти на поле и нарвать. Но, возможно, она постесняется…
ИЙ. Не втравливай меня ни во что.
ЭЙ. Ты мой брат. Ты должен знать обо всем. Никто больше не узнает.
ИЙ. Я должен знать школьную программу! Усвоить знания в объеме средней школы. Мне трудно готовиться в таких условиях.
ЭЙ. У тебя часто менялись учителя. Все время умирали учителя. Срывалась подготовка местных кадров.
ИЙ (рассеянно). Кадры решают все… Я не помню, кто это сказал! Я не помню, надо ли это учить.
ЭЙ. Я так и не стала учительницей.
ИЙ (в тоске). Я не хочу ни о чем знать!
ЭЙ (берет бусы). Будь горд – и молчи. Будь кроток – и молчи. Будь смел – и молчи. Два блага я, Великий Дух дайхоров, даю своему народу: особый, никому не понятный язык и свободу умереть по желанию. Умереть, но не быть униженным. Ибо когда я, Великий Дух дайхоров, свистну великим свистом в третий раз, униженные упадут и не поднимутся больше…
ИЙ (затыкает уши). Распорядок дня школьника: подъем – семь часов, зарядка, желателен душ. После завтрака учащиеся во вторую смену могут приступить к выполнению домашних заданий. В интернате задавали домашние задания. Я люблю домашние задания…
ЭЙ (с бусами в руках). Человек всегда знает, как поступать ему. Дорога жизни пряма, она одна-единственная. Горе колеблющимся, горе уклоняющимся. Им не принадлежит дорога жизни, и нету у них другой… Вот, на самом кончике этих святых переплетений я вяжу узелок, здесь сообщаю я причину своего ухода. И некому мне сказать это, кроме изображения ненавистной всем дайхорам женщины. Прощай, Майя Аггеевна. Прощаюсь с тобой на чужом языке, называю тебя не принадлежащим тебе, придуманным именем. Это достойно тебя… Но что достойно меня. Индустрии Секретаревой, несчастной Эй? Брошен ребенок, потеряна любовь, предан друг… Мой единственный друг, чужая здесь всем Надежда, я больше не причиню тебе зла… Что достойно теперь меня? Что? И знают ли это древние узелки?
НАДЕЖДА. Как вы остроумны. Не верится, что вы получили образование здесь, в областном центре.
ПРИЕЗЖИЙ. Я учился в Ленинграде.
НАДЕЖДА. Но правда же? Я же чувствую – что-то совсем особенное. Видимо, материал для диссертации собираете?
ПРИЕЗЖИЙ. Не скрою, у меня большие планы.
НАДЕЖДА. Ах, у меня когда-то тоже были большие надежды! Заела рутина. Впрочем, чувствуется, вы из другого теста. Вы знаете, чего хотите.
ПРИЕЗЖИЙ. У меня всегда получалось то, что я хотел, во всяком случае, в последние годы.
НАДЕЖДА. Видимо, это были счастливые годы…
ПРИЕЗЖИЙ. О, необычайно. Вы что-то ищете?
НАДЕЖДА. Куда-то запропастилась моя дорогая Индустрия. Вы не представляете себе, что это за человек. А как она умна! Видимо, вы не познакомились с ней, она чрезмерно застенчива.
ПРИЕЗЖИЙ. Стыдливость – главное украшение женщины. Так, кажется, написано в этих узелках.
НАДЕЖДА. Вы верите, что там действительно скрыто какое-то содержание? Но где же она, действительно? Ах, что за редкий человек… Впрочем, это я уже говорила.
ПРИЕЗЖИЙ. Думаю, она скоро придет. Наверное, набивает вам трубку.
НАДЕЖДА (в замешательстве). В самом деле? Да, смешно скрывать от вас эту смешную привычку. Приучилась здесь курить листья этого красного подсолнечника. Это наша основная техническая культура, произрастает только здесь… Дает ценные масла, другое важное сырье… Невинная, в сущности, привычка, как к здешнему чаю из айвовых листьев.
ПРИЕЗЖИЙ. А правда ли, что работать на плантациях красного цветка опасно? Правда ли, что после года работы там наступает бесплодие у женщин? Говорят, что красный цветок в древних установлениях запрещается выращивать.
НАДЕЖДА. Как это вы говорите – красный цветок, как дайхор. Они упорно так называют этот редкий вид подсолнечника. Сразу видно, вы всерьез настроились изучать местный колорит.
ПРИЕЗЖИЙ. Местный колорит – моя слабость.
НАДЕЖДА. Скажите… только честно… Я кажусь вам очень неинтересной? Я бы никогда не задала мужчине такой вопрос. О, я застенчива… От природы, и даже когда была моложе, чем сейчас, привлекательнее… И тут еще воспитание… Принципы – прежде всего… Так и прожила лучшие годы… Но я давно не курила, и мысли мешаются, это дает мне смелость, вроде – я уже не я. Так вот, лучшие годы… да, уже прошли, нечего себя обманывать… И не было рядом ни одного мужчины для белой женщины… ну это грубо звучит… но в сущности… Я жизнь отдала идее интернационализма… Но, согласитесь, это может оттолкнуть – когда мужчина свистит, как суслик… или, как все они здесь, тайно верит в Великого Духа дайхоров… Только ответьте честно. Вот вы, такой невыразимо притягательный… боже, что я говорю! Ну ладно… И к тому же моложе меня, человек из какой-то другой жизни, которая шла там, пока я здесь надрывалась на пользу обществу… Что можете думать обо мне, как смотреть на меня! Существую ли я для вас как… о боже мой! Как это неприлично звучит, но я ничего плохого не имею в виду… Существую ли я для вас как женщина? Я сразу почувствовала…
И вот представляется мне… Предположим, какой-то зал, там люди, а я выхожу в центр в длинном платье и читаю стихи, хорошие стихи, и мне аплодируют… У меня, знаете ли, сестра младшая, актриса и красавица… Я никогда никому не завидую, завидовать стыдно. Но сейчас, когда я смотрю на вас, мне хочется быть ею…
Теперь я тебя узнала.
ПРИЕЗЖИЙ (любезно кланяется). Индустрий Секретарев, к вашим услугам. Один из многочисленных некогда Индустриев Секретаревых, населявших эту деревню.
НАДЕЖДА (глухо). Как ты изменился.
ПРИЕЗЖИЙ. О, я изменился… С тех пор как в четырнадцать лет в одиночку перешел перевал и спустился через лес в долину, хоронясь, как дикий зверь, чтобы меня не запихнули в казенную машину и не отправили в интернат. И я – вместе со своей родиной оставил две заповеди Великого Духа дайхоров – жить достойно или умереть достойно. Я решил просто жить. И жить хорошо. И все отпущенные мне древние, сохраненные предками силы были при мне. И я на самом деле учился в Ленинграде. И у меня действительно большие планы…
НАДЕЖДА. Твой ребенок…
ПРИЕЗЖИЙ. Я знаю, мой ребенок умер, как и многие другие. И я не буду узнавать у вас, кто это был – мальчик или девочка…
НАДЕЖДА. Как ты изменился… Но я не имею права даже смотреть на тебя. Вот придет Индустрия… Ты должен поговорить с нею… Она имеет право…
ПРИЕЗЖИЙ. Я уже поговорил с ней.
ИЙ (бессвязно). Вот… я учил домашнее задание… Если это так, а это именно так, вследствие, в течение, в продолжение… Моральный облик… И тут как вспыхнуло… Но я ничего не знал, ничего… Оказывается, человек состоит из горючих веществ… если облиться чем-то… Мы по физике не проходили… Или по биологии… У нас в интернате будет и физика и биология…
НАДЕЖДА. Какое несчастье… Такая умная, такая культурная. Я столько вложила в нее, всю душу, все лучшее. И вдруг – неосторожность с огнем…
ПРИЕЗЖИЙ. Вы все знаете… Она умерла сама, по своей воле, как и все другие… Кроме тех, что задохнулись на экономически выгодных плантациях красной отравы… Или тех, что утонули во время наводнения, когда старые дома на сваях всплывали, а новые бараки, куда насильно заселили людей, все до крыш покрылись водой… И ко всему, ко всему вы имели самое непосредственное отношение, товарищ Сидорова.
НАДЕЖДА. Приедет Майя Аггеевна… Надо поговорить с Майей Аггеевной.
ПРИЕЗЖИЙ. Майя Аггеевна, смею надеяться, дает сейчас показания. Думаю, что развернутые и чистосердечные – ведь ей надеяться не на кого. Для нее Великий Дух дайхоров свистнул в третий раз… Да-да, все это прошло мимо вас, товарищ Надежда, все эти золотые реки, вы у них были на подхвате, на черновой работе…
НАДЕЖДА. Индустрию мне… сделай что-нибудь… две затяжки… Боже мой, ее нет больше…
ПРИЕЗЖИЙ. Как же она ненавидела вас! И ей удалось отравить приезжую библиотекаршу, возомнившую о себе слишком много. Вы не можете жить без этого зелья! Пожалуй, она была права… Вы будете умирать медленно, в мучениях, в угрызениях совести, ваша жизнь изойдет из вас наркотическим дымом. Пожалуй, так лучше. Ты уже не сможешь помешать мне. У меня большие планы. Я поклялся изгнать с моей земли всех пришельцев, после этого я займусь своей судьбой.
НАДЕЖДА. Но я не хочу… не хочу уезжать отсюда… Десять лет работы… Я же лучшие годы отдала! Это и моя земля. И теперь говорить мне, что я пришелец… Хорошо, были ошибки… Но я согласна искупить их!
ПРИЕЗЖИЙ (оглядываясь по сторонам). У вас, товарищ Сидорова, один-единственный выход… Так! Сюда придут гости… И это будет выглядеть как дикий, нетронутый уголок… Должно так выглядеть!
Видите! За вашими лозунгами она прятала амулеты и ритуальные переплетения. Так же и за покорностью ее была ненависть к вам, протест, непримиримость!
НАДЕЖДА. Один-единственный выход… Тот, что нашла она. Тот, что сумели найти они все… Во всем виновата Майя Аггеевна… сладкая улыбка, непроницаемое восточное лицо… Чужое лицо… И я им чужая… Несмотря ни на что… Боже мой, но как же он хорош… Не смешно ли, что именно сейчас мне привелось влюбиться… И в кого? В мужчину, свистящего, как суслик! У него и имени-то нету!.. Виновата Майя… да, мысли мешаются. Красный цветок – отрава, гибельная… Табу в древних узелковых переплетениях… Может быть, виноват тот день десять лет тому назад, когда я поехала сюда, чтобы что-то кому-то доказать?
Когда решила прожить лучше других, интереснее, честнее? Да… Дорогие Андрюша и Ляля… Но сейчас не в этом дело. Значит, она ненавидела меня!.. Ушла, бросила меня здесь одну. Как же она сделала это?
Что она думала? Можно ли понять то, что думает другой, из другого племени, с другими глазами, волосами, привычками? Можно ли понять это?
ПРИЕЗЖИЙ (его слова переводятся сразу на несколько языков). Особенно интересно так называемое узелковое письмо. В вампуме дайхоров содержится совершенно оригинальная религиозно-мифологическая эпопея…
ПЕРЕВОДЧИК. Профессор интересуется, приедет ли молодой коллега на конгресс в Дели. Он мечтает услышать там доклад об эпосе дайхоров. А владелец музея в Мехико очень заинтересовался музейными экспонатами…
ПРИЕЗЖИЙ (показывая на закутанную в платок Надежду). А вот типичная одежда женщины из народности дайхоров. И не просите ее открыть лицо, ничего не получится. Стыдливость – лучшее украшение женщины – так гласит заповедь дайхоров…
НАДЕЖДА (одна). Там был новый узелок… Новый маленький узелок… Она оставила его для меня. В нем – разгадка… Разгадка – чего? Мысли мешаются… Нет, я не верю, что она ненавидела меня. Она ушла, чтобы не видеть, как я гибну, чтоб не участвовать в этом. Разве я гибну? Я живу… Почему-то я не могу так, как смогла она… Как все они – за эти десять лет… Они почему-то смогли… Умереть, но не быть униженным, так, кажется… Но не мне свистел Великий Дух дайхоров, и я могу жить дальше… Но что в этом узелке – проклятие, прошение? И не у кого спросить теперь… мысли мешаются… она куда-то запрятала мои трубки…
Дорогие Андрюша и Ляля… Дорогой, милый брат Андрюша… Дорогая, милая сестра Ляля… Дорогая, милая сестра Эй…