ОН.
ОНА.
ГОСТЬ.
УЧЕНИК.
МАЛЬЧИК.
Все картины, кроме последней, изображают типовую квартиру, в которой уже лет пять вот-вот должен начаться ремонт: на полу газеты, по углам – стремянка, ведра и т. п.
ОН. Мне снился дом, еще раз. Чей дом? Откуда я знаю это серое крыльцо, и таинственные, темные в сумерках окошки, и рукомойник, длинным гвоздем прибитый к тополю? Я никогда не жил в таком доме. Всю жизнь прожил в этом городе, когда-то в самом центре, теперь здесь, в новом ветреном районе. Если открыть окно, этот ветер приносит запах жженой резины. На этой улице сразу два завода, никто не знает, что они делают. Иногда – чаще ночью – квартира наша словно вздрагивает, мелко дребезжат стекла в книжном шкафу, и мы понимаем, что наши заводы производят еще что-то кроме запаха жженой резины.
УЧЕНИК (косноязычен; отрабатывает упражнения для улучшения дикции; сквозь сон, тревожно). Сшит колпак, да не по-колпаковски. Нужно колпак переколпаковать, перевыколпаковать.
ОН. Мне снился дом. Забора вокруг него нет. Общий плетень из длинных тонких бревен окружает все это крошечное село. Еще шесть… нет, семь точно таких же серых, приземистых домов. Но у дома, который мне снится, растет красивое дерево. Я никогда не видел дерева с такими листьями, с такими красными крупными гроздьями.
ОНА. Ты спишь? Можно закрыть окно, тебе мешает, я знаю. А можно открыть пошире, все-таки ветерком повеет.
ОН. Мне снится дерево… Я знаю только березу и рябину, еще тополь с его непобедимым пухом, с искореженным зверской стрижкой стволом. Но это дерево я вижу в первый раз. Дом, что мне снится, – на самом берегу озера. Берег крутой, озеро светлое и круглое. А вот и мостки – я откуда-то знаю, что вторая доска прогнила, и ступаю с осторожностью…
ОНА. Ты не спишь. Ты не спишь.
УЧЕНИК (нервно, твердит). Колпаковать, перевыколпаковать. Колокол колоколовать, перевыколоколовать.
ОН. Мне снится озеро. Можно представить себе, что тихий, ровный гул, не затихающий в нашей квартире, – не два завода на нашей улице, не машины, проносящиеся под окнами. Нет, это плещется вода в озере, это шелестит ветер в высоких лесных вершинах. Я забыл, что всюду кругом лес, настоящий лес.
ОНА. Спи, у тебя завтра тяжелый день. Навесил еще этого заику ни свет ни заря. Не жалеешь себя. Ты спишь?
ОН. Говорят, завод на нашей улице уходит на километр в глубь земли. Говорят, на лестничной клетке видели мышь-мутанта с двумя хвостами. Почему с каждым месяцем засыпать все труднее.
ОНА. Мне только одно, одно – чтоб тебе было хорошо.
ОН. Как рокочут под окном эти машины. С каждым месяцем и все больше и больше. Все больше людей, что не спят ночью, – на работу им не надо, что ли? Им не надо к половине восьмого в интернат, а в час тридцать на совместительство, в поликлинику? Бог ты мой, а урок ни свет ни заря?
УЧЕНИК (тревожно). Ученье – свет. Не по-колпаковски. Не по-колоколовски.
ОН. В сущности, на этой улице жить стало невозможно. То ли оттого, что оба завода вступили в соцсоревнование и форточку не откроешь даже днем. Или потому, что все больше и больше машин, все больше и больше этих личных ночных ездоков, которым не надо вставать рано утром. Надо спать. Тогда можно увидеть дом и тайно знакомое озеро. И вдруг вспомнить название дерева калина.
ОН. Невозможно дышать на улице.
ОНА. Тебе звонил женский голос.
Я купила лимонов. Люблю лимоны. И ты раньше любил лимоны, мы вместе вечером пили чай. Правда, кожуру теперь использовать нельзя, она ядовитая.
Женский голос! Женский.
В конце концов, в лимоне главное сок, а не кожура. Еще я купила овощей, чтобы не загружать нам с тобой воскресенье. Можем в воскресенье сходить куда-нибудь. В сыром виде их употреблять нельзя, но хоть что-то. Предупреждали в магазине. Только отваривать, отвар сливать, беречь от детей. Но у нас ведь нет детей.
И вчера звонил женский голос. Мол, по объявлению о покупке дома. Нашла что наврать!
ОН. И что же?
ОНА. Вот, видишь, что осталось от получки? А ты еще хочешь, чтобы мы откладывали, как это? Правда, еще я купила помидор, три штуки. Их вообще есть нельзя, предупреждали в магазине, но они зато красивые. Они могут украсить стол. К тебе ведь зайдет этот Виталий Петров, мне неведомый. Мне все твои друзья неведомы. А кого я знаю, те что-то от меня скрывают. Есть что скрывать, не иначе.
ОН. Виталий Петров – мой одноклассник.
ОНА. Я вижу, ты не в духе, что я много потратила! Но мы не можем откладывать. Есть то, что мы не можем себе позволить. Ты ведь уже живешь не с мамочкой, не за каменной стеной.
ОН. Не смей говорить в таком тоне о моей матери.
ОНА. И что такое этот Петров? Никогда не видела твоих одноклассников и тем более одноклассниц. Не знакомил меня, не считал нужным. Мы никуда с тобой не ходим.
ОН. Петров приехал в Москву по делам. И куда это мы не ходим?
ОНА. Сейчас столько всего!
ОН. В этом городе жить невозможно. А Петров задумал переезжать в Москву, не нашел ничего другого. Что-то ему здесь светит! Он жалчайшее создание, этот Петров. На вечеринках он сидел в углу и переворачивал пластинки.
ОНА. Уж ты-то не терялся на этих вечеринках. Может, этот Петров просто любит музыку.
ОН. Не исключено. Он поживет у нас пару дней, бедняга Петров.
ОНА. Если тебе так нужны деньги, что же ты за бесплатно возишься со своим косноязычным? Мало ли у нас соседей! Своего ребенка мы не можем себе позволить, а с этим ты возишься!
ОН. Что бы я мог дать этому ребенку? И каким бы он мог здесь родиться? Мало я уродов несчастных вижу в интернате?
ОНА. Такое чувство – ты говоришь, чтобы не сказать главного. Настоящие слова.
ОН. Все слова одинаково настоящие, из одних и тех же звуков. Мне просто надоело жить в этом городе.
ОНА. Тебе со мной надоело жить в этом городе. Вот они, настоящие слова. Именно со мной ты не любишь никуда ходить, и со мной не любишь тратить деньги. И все время зазываешь гостей, потому что не хочешь оставаться со мной вдвоем… И это от меня ты не хочешь ребенка. А я люблю эту улицу, эту квартиру, потому что здесь живем мы с тобой…
ОН. Сама увидишь этого беднягу Петрова. Отец у него был военный, и Петров с матерью за ним всю страну исколесили. Сидит, помню, на физике, забьется куда-нибудь подальше, и лицо такое испуганное. Будто ждет приказа: мол, пора ехать. Он недолго у нас проучился, Виталик Петров. Потом узнаю – институт бросил, водит грузовики в колонне.
ОНА. В какой колонне?
ОН. Мне так сказали. Я не мог отказать бедняге Петрову.
ОНА. Мне ты во всем можешь отказать.
ОН. Ты это уже говорила. Может быть, Виталий Петров в трудной ситуации. У меня-то все хорошо.
ОНА. Твоя мать тоже вечно возилась с какими-то бедолагами, а своя дочка так и осталась в старых девах! Господа филантропы.
ОН. Не смей говорить о моей матери в таком тоне.
ОНА. Конечно же, все хорошо – у тебя, у нас… А главное, я так люблю тебя. Если ты меня бросишь, я умру, как тогда. Я люблю тебя ничуть не меньше за все эти годы… Господи, почему искренние слова звучат так странно, так фальшиво?
УЧЕНИК (очень старательно). Сало было, стало мыло. Было мыло, стало сало. Весело расстались. Что нам унывать.
ОН (листает свои записи). Продается пятистенок, Калининская область. Что такое пятистенок? Продается сруб на снос, двести пятьдесят рублей.
УЧЕНИК. Выпь пестрая, сруб погнутый, поп пропащий. Выпь пестрая, поп пропащий. Я не понимаю, что значат все эти слова.
ОН. Когда часто твердишь одни и те же слова, они теряют смысл. Это нормально, для дикции даже лучше.
УЧЕНИК. Когда я долго думаю про какое-то слово, я вообще не могу его выговорить.
ОН. Это чисто нервное. Это пройдет, если будешь заниматься. Представь себе, что никто тебя не слушает, слова так и польются.
УЧЕНИК. Но я-то сам слушаю, что я говорю!
ОН. Это пройдет.
УЧЕНИК. Было мыло, стало сало. Тех же щей, да пожиже влей.
ОН. Дом с газовым отоплением в поселке городского типа, три тысячи рублей… Ну, этого и задаром не нужно. Дом в лесу, но рядом железная дорога… Ну, нет. А это: дом на берегу озера в хорошем состоянии, местность лесистая, две тысячи рублей… Не мой ли это дом? И всего несколько пачек этих бумажек, обычных бумажек, только жестких и хрустящих… Бог ты мой, сколько слов для них придумано на всяких языках, сколько прозвищ, ласковых и ироничных.
УЧЕНИК (усердно). Хрусты. Червонцы. Капуста. Фанера. Не в деньгах счастье. При социализме можно прожить и без денег. Денежки счет любят. Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Копейка рубль бережет. Хрусты. Хрусты.
ОН. Почему я радостно улыбаюсь, когда вижу эти грязные бумажки? Почему сердце радостно колотится, когда рука нащупывает случайно забытую десятку в кармане старых брюк? Почему я должен две недели работать за тоненькую грязную пачечку? В любую погоду, в любом настроении. Меня никто не спросил!
УЧЕНИК. Только на одной купюре достоинством в десять рублей ученые обнаружили свыше трех миллиардов разных бактерий, возбудителей грибковых, кожных, опасных для жизни заболеваний. Холеры. Тифа. Паратифа. Коклюша. Паракоклюша.
ОН. Мне снится дом. Я ловлю рыбу с мостков, я учусь находить ягодные места, различать съедобные грибы. Я выращиваю на моей серенькой, бедноватой земле все, что она может дать без ущерба для себя. Мне немного нужно! Там, если у меня не будет этой хрустящей, грязной бумажки, я своим трудом смогу не умереть с голоду. И нет интерната с детьми, которым нельзя по-настоящему помочь, нет ни одного косноязычного ребенка во всей округе! И нету бессмысленных слов, и ничего не выражающих фраз. Молчание, и озеро, и мой дом на берегу. Две тысячи рублей! Всего две тысячи рублей.
УЧЕНИК. Хрусты. Хрусты. Хрусты.
ГОСТЬ. Петров Виталий. Как видите, приехал из Тулы со своим самоваром, в буквальном смысле.
ОНА. Но это не самовар.
ГОСТЬ. Это иносказательно. Это прялка, очень старинная. Она стояла в нашем кафе. Я знаю, у вас в Москве с ума сходят по старине, прялка стояла как антураж, все равно унес бы кто-нибудь… У нас – в смысле у нашей фирмы. У нашей фирмы большие планы, большие возможности. Вот пригласили меня из моей Тулы филиалом руководить, кооператив «Посредник».
ОНА. Постойте, разве вы из Тулы?
ГОСТЬ. Тула – это иносказательно. В том смысле, что не из Москвы. Прялка – это подарок. Прялку подарить – считается хорошая примета.
ОНА. Так вы – Виталий Петров? Муж вас по-другому описывал.
ГОСТЬ. Я сильно изменился. Я за год вырос на тридцать сантиметров, стоило мне захотеть. Я всегда меняюсь, если захочу. Это может каждый.
Я тоже, честно говоря, потрясен. Никогда не мог подумать, что наш Андрюшка заберется в такую дыру на отшибе. Туда ли я попал? Я как втиснулся в автобус с трехзначным номером от конечной станции метро, так и задумался, туда ли я еду? Чтобы мой Андрюшка… И квартирка, извините меня… Это вообще квартира Андрея Сидорова?
ОНА. Да. Я – Галина Сидорова.
ГОСТЬ. Странно. Я прямо скажу – не верю, чтобы у Андрея была такая жена!
ОНА. Какая это?
ГОСТЬ. Мало ли в этом городе Андреев Сидоровых, в конце концов.
ОНА. Мало ли в Туле Виталиев Петровых!
ГОСТЬ. Я же не из Тулы!
ОНА. Я иносказательно. Вы должны быть маленьким, плюгавеньким и испуганно озираться в ожидании отцовского ремня.
ГОСТЬ. Я же сказал – я умею меняться. Первый раз я изменился, когда поступил в институт и женился на первой жене. Второй раз, когда бросил институт и снова женился. Тогда я жутко испугался, что через год я получу диплом и на всю жизнь стану инженером. Но этого удалось избежать, и с тех пор я перестал озираться и вырос на тридцать сантиметров… И что интересно, это может любой.
ОНА. А вы собираетесь меняться в третий раз?
ГОСТЬ. Я всегда все говорю прямым текстом, и про себя и про других. И я прямо скажу – все эти годы я не забывал об Андрюше Сидорове. Андрюша – мой Андрюша, я хочу сказать, а не ваш, мне, видимо, неизвестный – он жил в центре, в пятикомнатной квартире с большими старинными окнами. Мамаша Андрюши Сидорова… ах, вы бы видели эту мамашу, она стояла в фиолетовом платье, тогда оно мне казалось страшно красивым… Она стояла у маленького «кабинетного» рояля и играла на скрипке! А за роялем сидела старшая сестра, а на флейте наяривала младшая. И все это, заметьте, в свободное от работы время, они, видите ли, музицировали! И все они пели разными там меццо и контральто, а Андрюша вел второй голос! Вы слышали, как Андрюша поет?
ОНА. Андрюша никогда не поет.
ГОСТЬ. Вот видите! А какие в этой квартире устраивались детские праздники, елки. И ни один ребенок – заметьте, ни один – не уходил без памятного подарка! Вы будете смеяться, но я до сих пор храню выигранного в шарады солдатика и помню, как мамаша Андрея Сидорова заворачивала этот приз в серебряную бумагу!
ОНА. Она умерла.
Мама Андрея умерла, а квартиру мы с сестрами разменяли. А вот и муж идет, слышите стук лифта. Будет радостная встреча.
ГОСТЬ (в замешательстве). Сколько лет, сколько зим… Сколько лет, сколько зим…
УЧЕНИК (упорно). Сколько лет, сколько зим. Было сало, стало мыло. Стали колпак переколпаковывать, перевыколпаковывать.
ОНА. Мы познакомились, когда Андрей в университете учился.
ГОСТЬ. Хорошо, наверное, учился?
ОНА. Очень хорошо.
ГОСТЬ. Понятно.
ОНА. И вот попал в этот интернат по распределению, логопедом. Решил, знаешь ли, материал для диссертации собирать. Тему интересную нашел – влияние социальной среды на развитие речи, так, кажется.
ГОСТЬ. Собрал материал?
ОНА. Ну, в общем, собирает.
ГОСТЬ. Понятно.
ОНА. Ты не думай, он не всегда в таком настроении. Он обычно в хорошем настроении.
ГОСТЬ. Слушай, ты же в роддоме работаешь, а своих нет. Ничего, я прямым текстом спрашиваю? Сапожник без сапог, что ли?
ОНА. Он не хочет. Он почему-то думает, урод родится, мутант. Мол, радиация, химическое отравление, неестественная для человека среда. У нас тут мышь видели с двумя хвостами. А тараканы какие расползаются, когда на заводах дают перевыполнение плана! Просто ненаучная фантастика!
ГОСТЬ. Понятно.
ОНА. Он еще насмотрелся этих детей у себя в интернате… Андрей все принимает близко к сердцу, он так устроен. Трудно ему с его бескорыстием, с его принципами…
ГОСТЬ. Ты, Галина, молодец, до сих пор в мужа влюблена.
Слушай, а чего у вас газеты на полу лежат? Хочешь, я уберу? Неэстетично как-то…
ОНА. Циклевать полы собираемся. Уже пятый год, как квартиру получили.
ГОСТЬ. Понятно.
ОНА. Андрюша говорит – надо сделать все как следует, когда будет возможность.
ГОСТЬ. Понятно.
ОНА. А пока газеты положили. Но это пока.
ГОСТЬ. Хорошие вы ребята, вы оба. Надо вам помочь. Улажу свои дела, займусь вами. Я, Галя, люблю помогать. И мне все всегда с удовольствием. Мне все помогают, меня любят люди, не могу пожаловаться.
УЧЕНИК. Им. Овладело. Беспокойство. Охота. К перемене мест. Души. Особенное. Свойство. Беспокойство. Свойство. С-с-с.
ОНА. Виталий, мне неудобно. Таскаешь нам еду сумками. Где берешь только. Нам неудобно, Виталий.
ГОСТЬ. Это мне неудобно. Вторгся к вам, на два дня, называется. Я думал – временно, а эти жлобы сильно деловые подвели меня.
Временно – самое страшное дело. Они мне тоже говорят – потерпи временно, мы скоро займемся твоей жилплощадью. Будь, говорят, у тебя прописка… Временно – страшное дело, значит, так будет всегда. Что ж вы не пьете, ребята? Галь, наливаю еще тебе, не стесняйся.
Должен, должен я, ребята, сделать еще виток. Сейчас или никогда. Если я захочу, я все сумею. Ненавижу, когда сталкиваюсь с бескультурьем. Звали меня, умоляли – приезжай, возьми филиал в свои руки. Еду, и что? Сам должен заботиться о прописке, может, в махинации пускаться. Ты чего молчишь все время, Андрюша? Ты помнишь, какие утренники устраивала тебе мама на той квартире?
ОНА. Теперь все по-другому – он не пьет, а я могу, рюмку, другую. Раньше как было? Он выпьет чуть-чуть – и идет с женщинами танцевать. И как здорово танцует, раньше то есть! Еще выпьет – еще потанцует, и никогда со мной. Я сижу, смотрю, должен же кто-то на это любоваться. Скажешь, не было этого? Ты не путай меня. Я сама иногда забываю, что было, чего не было, чего я только боялась.
ГОСТЬ. Культура – это великая сила.
ОН. Послушай, у тебя бывает так – снится тебе место незнакомое, а ты вроде бы уже бывал там когда-то?
ГОСТЬ. Я много где был. И прямо скажу – жить сейчас я согласен только в Москве. Это и будет мой третий виток. Третий, но не последний. Как же ты, Андрюша, позволил загнать себя в такую дыру, упустил мамашину квартиру?
ОН. Сестра замуж вышла…
ГОСТЬ. Хочешь сказать, зятек деловой попался, вроде меня? Но есть разница – я уважаю культуру и ненавижу жлобов. И вы не осудите меня, если я спрошу вас прямым текстом: нет ли у вас, ребята, какой-либо подружки, самой завалящей, с комнатенкой, чтоб мне туда прописаться? В таком случае фиктивный брак – дело самое честное. Никого не хочу обманывать, ни на чью жилплощадь не претендую, как, к примеру, тот ваш деловой зять. А за некоторое беспокойство заплачу – не бог весть что, но все же, скажем, три штуки…
ОНА. Извини, Виталий, но у нас с Андрюшей и не может быть таких знакомых. Я медицинский работник, Андрюша педагог, работает над диссертацией. Ты мог этого еще не заметить, но мы вращаемся в совершенно ином кругу…
ОН. Три штуки? Три тысячи рублей?
ГОСТЬ. Культура – это все.
УЧЕНИК (выговаривает слова чисто и хорошо). Но эти прежние забавы. Достойны старых обезьян. Дремучих дедовских времен… Давно, усталый раб. Замыслил я побег. В обитель дивную. Трудов. И чистых нег. Было мыло, стало сало. Было сало, мыло стало.
ОНА (растрепанная, заплаканная). Я знаю – старые фокусы. Разведемся фиктивно, купим дом, в доме заживем – а на уме: надоела! Надоела! Избавиться от меня задумал – не выйдет!
ГОСТЬ. Галина, ты же умная, хорошая. Он снова потом на тебе женится…
ОНА. Женится, да на мне ли? Знаю, как это у вас! Ты вот знаешь, как мы поженились? Встречаемся, вижу, все реже… Там у них на курсе – просто выставка невест… и вот я взяла в руку четыре ампулы, с работы унесла… Если, говорю, ты меня бросишь… Он засмеялся… И я ампулы в рот, прямо в стекле, на зубах как захрустело! Я взаправду могу умереть ради Андрея, клянусь чем хочешь!
ГОСТЬ. Ты молодец, Галина.
ОНА. Да чтоб я поверила, что Андрей на какие-то деньги мог польститься! Он ради них и не шевельнется! Он ненавидит само слово деньги. Он не так воспитан! Просто он решил расстаться со мной.
ГОСТЬ. Мне нравится, что ты можешь так любить.
Я помогу вам, ребята. Андрею нужно встать на землю, залег, видите ли, в эту берлогу, живете как отщепенцы. Пусть покупает себе этот дом, нужно исполнять свои желания… Ну, будет у вас дача, хоть и далековато… А потом я вами займусь. Он классный логопед, хоть и без степени, вот как соседского парнишку отрегулировал. Да сколько в этой вашей Москве заикатых и косноязычных! Мои ребята приищут ему клиентуру, только пусть больше тридцати процентов им не отстегивает, а то они на ходу подметки рвут!
ОНА. Андрей никогда не берет денег с пациентов! Это же дети, больные дети!
ГОСТЬ. Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым. Кто же из классиков сказал это?
УЧЕНИК (усердно). Как не любить родной Москвы… Как не любить родной Москвы…
ОН (берет прялку). Посмотри, это то, что нам нужно. Это подходит к нашему новому дому.
ОНА. Я все сделаю, как тебе хочется.
ОН. Жалко, что Виталик не подарил нам тогда самовар. Нам нужен самовар. Вечерами мы будем сидеть и пить чай из трав.
ОНА. Я всегда делала, как тебе хочется. Даже когда мне бывало больно. Даже когда это вредило моему здоровью. Я сделаю для тебя все.
ОН. Мы научимся собирать травы. Это тебе предстоит научиться. И наш ребенок будет бегать по зеленой траве и пить чистую воду. Подожди еще немного, и мы подумаем о ребенке.
ОНА. Я сделаю все, как ты хочешь. Я даже буду продолжать верить тебе.
ОН. Мне снился дом. А сейчас мне предстоит увидеть его наяву, и я волнуюсь. Ты будешь счастлива, я обещаю тебе. Слова уже давно ничего не выражают, но ты скоро почувствуешь, как ты счастлива.
Представляешь, мы будем из окна глядеть на озеро… с той высоты, как веками смотрели из окна на землю наши предки, кто бы они ни были, земля была близкой, знакомой. А теперь выгляни с нашего четырнадцатого этажа… посмотри на этот серый, всегда грязный асфальт, на окружающие наш дом блочные человеческие соты. И вот вечерами в тесных, с низкими потолками, ячейках этих сот загораются электрические квадраты окон. И весь вечер синхронно копошится, забившись по этим ячейкам, весь этот человеческий улей чужих, ничем не связанных существ. Моются плохо очищенной водой из общей трубы с всегда неисправными кранами, сливают нечистоты в общую клоаку… И вот затихли, в улье темнота, завтра – рабочий лень, нам нужны силы. И вот ни свет ни заря начинается синхронное копошение, снова гудят краны, снова булькает канализация. И вот дети побежали в школу, где их ждут неврозы, гастрит и близорукость, малышей потащили в еще более вредные ясли и садики… А вот и мы – втискиваемся в автобус, чтобы не опоздать на работу. А вечером – весь ритуал сначала, и вот уже полжизни прошло. И слова тоже становятся ритуальными, вроде включения и выключения газовой плиты…
ОНА. Так все живут, кроме жуликов. Не в этом дело…
ОН. Мы с тобой не будем так жить. Весь этот кавардак с фиктивным разводом и фиктивным браком расхлебает Виталик. А я еду за новым домом. За новой жизнью, которую начать мы можем только вместе…
ГОСТЬ. С жалких трех штук как парень раздухарился! Потанцуйте, ребята. А я газеты с пола пока уберу. Хоть я и временно тут живу, а все-таки так некультурно. Жизнь – она каждую минуту проходит, вот сейчас. Так пусть она проходит красиво и хорошо.
ГОСТЬ. Дела мои здесь идут сверх ожидания. «Посредник» наш процветает, а все потому, что мне среди людей хорошо. Людей с людьми сводим! Кому продать, а кому и купить. Кому одолжить, а кому долг помочь вернуть. Кого защитить, а кому, говоря откровенно, и по морде дать. Но я стараюсь, чтобы все было хорошо. Очень стараюсь.
ОНА. Уже месяц, как уехал Андрюша.
ГОСТЬ. С первой женой жил прекрасно, расстались друзьями. До сих пор звонит, советуется.
ОНА. Уже месяц и два дня, как уехал Андрюша.
ГОСТЬ. Со второй женой жил еще лучше и снова женился по любви. Хотя откровенно тебе скажу – разницы нет. Любовь не сама по себе существует, она не в ней, а в тебе самом. Ты не ее любишь, а что-то в самом себе – в сердце, в мозгу ли – где ты о ней думаешь. И продолжаешь думать. А она уже не она, была тоненькая и беленькая, нежная, а сейчас сорок восьмой размер в лучшем случае, и перманент крашеный, и взгляд жесткий, и ладони такие же! Ты живешь, по сути дела, с незнакомкой, как если бы ты с улицы привел. И ничто вас не связывает, кроме там где-то – то ли в сердце, то ли в мозгу – памяти о твоем чувстве. Чувстве к человеку, которого уже нет…
ОНА. Уже полтора месяца, как он уехал.
ГОСТЬ. Поэтому я так считаю – жить можно с кем угодно, потому что в конечном итоге разницы нет. Но жить надо по-доброму, помогать друг другу, все делать. Как же быстро все катится куда-то! У меня сыну уже пятнадцать, от первой жены. Хороший парень, я ему помогаю. Но чужой! Я не следил, как он рос, все время торопили, тяготились, обуза все-таки, хотя ну все для него делали. И вот словно и не было никогда у меня ребенка. Большой парень, хороший, но сам по себе. Эх, был бы у меня сейчас маленький сыночек, я б каждую минутку замечал. Смотрел бы, как он ползает, улыбается, лепечет. Времечко бы у меня медленно-медленно поехало.
ОН. Зачем ты сделала здесь ремонт, мы же уезжаем.
ОНА. Это не я.
ОН. Молодец, Виталик. Тем более – тебе здесь жить. Мы уезжаем с Галиной насовсем, а ты оставайся здесь.
ОНА. Сколько можно лет жить с газетами на полу?
ОН. Тебе здесь жить, Виталик.
ГОСТЬ. Ты все понял, что ли?
ОН. Да, наконец я понял, что мне нужно. Галя, собирай все необходимое для жизни в нашем доме на первых порах.
Это не нужно… Это не годится… Все произошло с невероятной легкостью, впервые в моей жизни. Вся эта волокита, оформление бумаг… Все удавалось необыкновенно! Все шли навстречу, все старались мне помочь. А за дом запросили даже дешевле, чем я предполагал… Так что, видишь, Виталик: твои деньги мне впрок пошли, спасибо тебе.
ГОСТЬ (с неловкостью). Старик…
ОН. Откуда у тебя столько новых платьев? И, главное, ни одно не годится для нашей новой жизни.
Но если бы вы знали, что со мной было, когда я увидел дом! Ведь это был тот самый, что я видел все время во сне! И озеро – точь-в-точь, и мостки, и кудрявое дерево – я еще все названия не мог вспомнить. Во сне оно мне приснилось, а наяву я забыл.
ГОСТЬ (откашливаясь). Это повсюду одно и то же – озеро, дом, мостки, деревья.
ОН. Я купил мой сон за тысячу семьсот рублей. Ты плачешь, Галя? Но теперь-то все хорошо! Обещаю тебе – не пройдет и девяти месяцев, как наш ребенок будет играть на зеленом лугу у наших окон. Самое интересное, что многие сейчас покупают дома в деревне. Берут и покупают… А я, Галя, уже поставил для тебя в угол нашу прялку. И самовар мне принесли два соседских деда. Настоящий самовар, мы будем топить его шишками, душистыми сосновыми шишками…
Все-таки удивительно, когда ты успела все это себе накупить.
ОНА (совершенно спокойно). Я вовсе не плачу. Мне очень легко и хорошо.
ГОСТЬ. Старик… Ты не думай… Дружба для меня – дело номер один. Фортуна, короче говоря.
Тише! Не ты покупал.
ОНА. Не веришь, да, Андрюша? Как это я могу тебя разлюбить? Я гонялась за тобой, я травилась ради тебя, я подслушивала твои разговоры, унижалась – а вдруг ты бросишь меня, месяц ясный.
ОН. Галя, это не ты.
ОНА. И что за любовь это была, за проклятое мучение? И почему мне без нее так хорошо? Ты любишь человека, он умен и хорош. И вот ты уже не знаешь, умен ли, хорош ли, а любишь и любишь, как головой об стенку бьешься.
ОН. Невозможно было здесь жить. Там будет все подругому. Ты не пожалеешь.
ОНА. Вот они, слова, ничего не выражающие, вроде твоих скороговорок… А правда в том, что эта моя нескончаемая, неистребимая любовь была, да и вышла вся – от жизни с тобой в этой ужасной, по-твоему, квартире, на этой дымной улице, в ненавистном тебе городе. Ведь это и была наша с тобой жизнь, одна-единственная, как вообще жизнь бывает только одна, куда бы ты ни поехал.
ОН. Галя!
Боже! Но ведь меня три месяца только не было! Когда же вы успели?!
ОНА (хладнокровно). Ты же сам знаешь, что на нашей улице два завода. Они борются с показухой и наконец близки к настоящему перевыполнению плана. И, пока ты покупал свой лом, они внедрили новую технологию. Наконец квартальный план перевыполнен!
ГОСТЬ (любовно поглаживая ее живот). Ничего, родится мутант, будем воспитывать мутанта. Хочу ребеночка, маленького, буду его нянчить, тетешкать. Нам мутанты нужны!
ОНА. А ты гони зажиленные у Виталика три тысячи. Фиктивный брак не состоялся!
ОН. Я купил свой сон за… Нет, не хочу больше говорить про деньги, да и в деньгах ли тут дело. Вот он, мой дом. Он точно такой, как я мечтал. Правда, в нем ничего нет, кроме прялки, она так и стоит в углу. У меня ничего нет, кроме этой прялки. Странное, сладко пахнущее дерево, и странные темные знаки на скрипучем ее колесе. Кто крутил его когда-то, что за пряжу сматывал, что за песни напевал? Мне кажется, если постараться, я могу вспомнить это или попытаться увидеть во сне. Но сейчас я слишком устаю к вечеру, сплю без сновидений. Времени нет. Надо жить-поживать, добра наживать.
МАЛЬЧИК (появляется, бормочет косноязычно). Жить-поживать…
ОН. Кто здесь?
МАЛЬЧИК (так же). Я на лодочке приплыл. Вон бабкин дом, там, за банькой.
ОН. А где твои родители?
МАЛЬЧИК. Сначала мы все вместе жили, в совхозе на усадьбе. Потом… У папы теперь некрасивая тетя Машка, и они уехали на юг, там море. А мама – она красивая – уехала со страшным Пашкой. Они на север уехали, там тоже, оказывается, море.
ОН. Ну-ка, открой рот… Видишь, и язык на месте, и небо нормальное, и зубов достаточно… Что ж ты так плохо слова говоришь?
МАЛЬЧИК. А чего их говорить?
ОН. Ну-ка, смотри на меня, повторяй четко, как я: жить-поживать, добра наживать…