Пьеса в двух действиях

Действующие лица

Нефедовы:

МАТЬ.

ОТЕЦ.

БАБУШКА.

ЖЕНЯ.

ИРИНА.

Соловово-Конюшковы:

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА.

АПОЛЛОН АЛЕКСАНДРОВИЧ.

СОТРУДНИКИ Кабинета психологической помощи, они же ОЧЕРЕДЬ, они же ПЕРСОНАЛ психдиспансера, они же ПРОДАВЦЫ книжного магазина, среди них – СЕКРЕТАРША, ОСАНИСТЫЙ СОТРУДНИК и др.

РАЗНОСЧИЦА ТАЛОНОВ И ЗАКАЗОВ

КОНСТАНТИН СУХОРУКОВ

МЕДСЕСТРА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Первой появляется МЕДСЕСТРА – очень крупная и красивая молодая женщина. Она втаскивает на сцену стол, приносит и расставляет стулья, вешает щит с указателями:

КЛУБ МОЛОДОЙ СЕМЬИ – каб. 14

КАБИНЕТ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ – каб. 22

КОНСУЛЬТАЦИЯ ЮРИСТА – каб. 23

Потом, по обыкновению стремительно, возникает РАЗНОСЧИЦА ТАЛОНОВ И ЗАКАЗОВ, в синем рабочем халате. Она толкает перед собой никелированную тележку, как из магазина самообслуживания. Постепенно, по одному-двое, появляются СОТРУДНИКИ Кабинета психологической помощи, рассаживаются за столом.

РАЗНОСЧИЦА ТАЛОНОВ И ЗАКАЗОВ. Только вот как давайте. Как положено, у кого какое время в талоне обозначено, так и буду отпускать. У меня всегда все по-честному.

МЕДСЕСТРА (разносчице, быстро). А что это все получают? И мне это надо, что другие получают. Я люблю на людей оглядываться. Так лучше научишься всему!

СЕКРЕТАРША раскладывает на столе бумаги, папки с делами.

СОТРУДНИК (зачитывает вслух). «Если вы попали в трудную ситуацию, если вам невыносима обстановка на работе, в семье, в быту, добро пожаловать в наш Кабинет психологической помощи, где опытные психологи, сексологи, социологи разберутся в ваших трудностях и проблемах, окажут вам незамедлительную помощь…»

РАЗНОСЧИЦА (медсестре). Кто что заказывал, то и получит. У меня всегда так – согласно заказу. Все по-честному! Лишнего я не дам, но и вашего не возьму, не надо мне…

Исчезает вместе с тележкой.

Появляется ИРИНА – молоденькая невзрачная девушка. Останавливается в нерешительности.

СОТРУДНИКИ. Ближе подойдите, девушка, ближе, ближе. Итак, у вас в руках наше объявление. Так что же, вы попали в неразрешимую ситуацию?

ИРИНА кивает.

Вам невыносима обстановка у вас дома?

ИРИНА (задумывается). Нет.

СОТРУДНИКИ. На работе, на учебе?

ИРИНА. Нет.

СОТРУДНИКИ. Вы успокойтесь, расскажите все по порядку. Сначала о себе. Как вас зовут?

ИРИНА. Ирина.

СОТРУДНИКИ. Фамилию можете не называть. Мы обеспечиваем полную анонимность. Не бойтесь, Ирина, никто ничего не узнает.

ИРИНА. Я не боюсь.

СОТРУДНИКИ. Ну-ну, рассказывайте.

ИРИНА. Мне двадцать лет, я студентка. Учусь на третьем курсе. Учусь хорошо – четверки, пятерки.

СОТРУДНИКИ. Замужем?

ИРИНА. Собираюсь. Скоро уже, через месяц. Я невеста. Подумать только, как хорошо все было еще в январе! Да, тридцатого января мы подали во Дворец бракосочетаний, я так этого хотела…

СОТРУДНИКИ. Так-так. И что же у вас получилось с вашим женихом? Ссора, конфликт?

ИРИНА. Нет, ничего такого. Я просто хочу посоветоваться.

СОТРУДНИКИ. Вы все по порядку, так легче. Итак, с чего все началось?

ИРИНА (сильно запинаясь). Зимой… Еще зимой я стояла в очереди у телефона-автомата, чтобы позвонить. Позвонила… И тут одна женщина, из очереди, попросила у меня две копейки. Не разменять, а так. (Замолкает.)

СОТРУДНИКИ. Вы ей дали?

ИРИНА (извиняющимся тоном). Да… Я всегда даю. И двушки, и пятаки в метро… и трехкопеечные для газировки… Костя ругается. Я знаю, его это во мне раздражает.

СОТРУДНИКИ. Костя – это жених?

ИРИНА. Да… Вы не думайте, он не жадный. В кафе за всех платит. Он из принципа. Почему, говорит, ко мне всякая шваль не подходит, не клянчит? Особенно он раздражается из‐за нищих.

СОТРУДНИКИ. Из-за нищих?

ИРИНА. Летом, когда в электричке, на дачу. Все едешь, а они проходят через вагоны, шапку держат, кто что даст. Может, думают, раз на Загорск электричка, так есть верующие. Только верующие там или нет, а никто обычно не подает. Я считаю, это правильно. И мама всегда говорит – все сейчас могут работать, нету у нас этих проблем, и нужно быть не добреньким, а добрым. А когда они идут по электричке, то они же не просят, просить вроде запрещено. Просто у них шапка в руках, можно положить туда, если хочешь. Но все понимают, что это неправильно, и отворачиваются.

СОТРУДНИКИ. И вы понимаете?

ИРИНА. Ну да. (Упавшим голосом.) Я понимаю, что это дело принципа, но у меня, видимо, нет принципов. И когда они входят в электричку, я сразу начинаю думать, как я сейчас отвернусь. Но…

СОТРУДНИКИ. Но?

ИРИНА. Но я не успеваю.

СОТРУДНИКИ. И подаете милостыню.

ИРИНА. Да…

СОТРУДНИКИ. И ссоритесь с вашим женихом!

ИРИНА. Нет, но он раздражается. Для него эта милостыня – дело принципа. Но я ему не говорю. Нет, врать я умею. Не в смысле обманывать, а так, по мелочам. Я скрывать в общем умею… (Замолкает.)

СОТРУДНИКИ. Вы дали той женщине две копейки. А что было дальше? Женщина попросила две копейки…

ИРИНА молчит.

Продолжайте!

ИРИНА. Нет, нет… я не могу, я не буду… (Решительно направляется прочь.)

СЕКРЕТАРША. Перерыв, товарищи! Перерыв!

Долгая пауза.

СОТРУДНИКИ расходятся. Долгая пауза.

ИРИНА. Надо пойти к ребятам заниматься, вот что. Экзамены, хоть в учебник заглянуть, хоть взять шпаргалки у кого-нибудь. Когда много врешь, с каждым днем приходится врать больше и больше. Домой надо идти, а туда больше не ходить. Надо идти домой… (Стоит неподвижно.)

СОТРУДНИКИ. Кто на телефон последний? Нет, я, мне всего на минуточку! Товарищи, товарищи! Давайте все по очереди!

У телефонной будки выстраивается ОЧЕРЕДЬ. ИРИНА оказывается первой в этой очереди. СЕКРЕТАРША вешает табличку: «Разговор с телефона-автомата не больше 4 минут».

ИРИНА (набирает номер). Это поликлиника? Мне Сухорукова Константина Михайловича. Костя, это я… Чего ты так долго не подходишь? Занят? Вообще, ничего, что я звоню тебе на работу? Ничего, Костя?

Появляется ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА в темном старом пальто.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Прошу вас, дайте две копейки! Мне необходимо позвонить.

ПЕРВЫЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ ОЧЕРЕДИ. Нет.

ИРИНА. Я просто так звоню… Может, погуляем, когда ты освободишься? Еще светло будет… Да? Ну ничего… Я тогда домой поеду…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Дайте, пожалуйста, две копейки…

ВТОРОЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ ОЧЕРЕДИ. Разменять? Ах, так… Нет, так я не даю. У меня не монетный двор, я деньги не чеканю, я зарабатываю.

ИРИНА. Нет, не поздно, хоть до двенадцати можешь звонить, я не буду спать. Ага… Жалко, мне хотелось погулять… Просто по улицам…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Дайте, пожалуйста, две копейки…

ТРЕТИЙ ЧЕЛОВЕК ИЗ ОЧЕРЕДИ (весело). Бабусь, а бабусь! Будь другом, набери и мне на пол-литра! (Смеется.) А?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (глядит себе под ноги, ищет). А вдруг кто-нибудь уронил… Мало ли, взял да уронил кто-нибудь…

ИРИНА. Ты не можешь говорить, ты на работе, я понимаю… Ну все… Целую…

Вешает трубку. Идет вслед за медленно уходящей ВАРВАРОЙ АПОЛЛОНОВНОЙ.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (бормочет). Взял да уронил кто-нибудь, все бывает.

ИРИНА. Вы что-нибудь потеряли?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Мне позвонить нужно… А может быть, вы мне дадите две копейки?

ИРИНА. Конечно… Вот, пожалуйста… И вот еще возьмите… Пожалуйста.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (строго). Вы мне три рубля протягиваете.

ИРИНА. Если вам надо, то… Мне не нужно, у меня стипендия завтра.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА плачет.

Возникает РАЗНОСЧИЦА с тележкой, очередь сразу же окружает ее.

РАЗНОСЧИЦА (выкликает). Фруктовый набор – два кило апельсинов, два кило бананов. Кто желает? (Удаляется, сопровождаемая очередью.) Все желают бананов, во жизнь пошла…

Улица. ИРИНА и ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА вдвоем.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Вот я вам рассказала все, все вам рассказала.

Небольшая пауза.

Да вы идите. Вы спешите, наверное, дел-то, наверное, много… Я и так вот задержала, время отняла.

ИРИНА. Я никуда не спешу.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Конечно, иной раз… По сути дела, я же одна! У моего сына совершенно свой мир… Иной раз даже сама с собой разговариваю.

Небольшая пауза.

И вот это постоянное беспокойство… Был бы телефон, а так выйдешь позвонить, не говоря уже о каких-то делах, уже думаешь – как он и что. Ведь он один, ну, кто в дверь позвонит, алкоголик какой-нибудь, хулиган, расстроит его, да и мало ли что…

ИРИНА. У вас сумка тяжелая. Давайте, помогу донести. Я, правда, не спешу.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Да. Тут носила продавать кое-что… Так и не продала… Вы идите, девушка! Спасибо вам большое, идите. Что поделаешь, у вас своя жизнь, у нас своя.

ИРИНА. Меня Ира зовут… (Берет сумку у Варвары Аполлоновны.)

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Ира, значит… Ирина…

Медленно уходят вместе.

Появляется РАЗНОСЧИЦА, прокатывает по сцене пустую тележку, исчезает. Потом входит МЕДСЕСТРА, вешает табличку:

Врач-психиатр СУХОРУКОВ К. М.

БЕЗ ВЫЗОВА НЕ ВХОДИТЬ.

На стульях, в ожидании приема врача, рассаживается ОЧЕРЕДЬ, уже отоваренная бананами.

Кабинет психиатра в районной поликлинике. За столом, в белом халате и белой шапочке – КОНСТАНТИН. Он говорит по телефону.

КОНСТАНТИН (в трубку). Нет, Ирка, ты будто ребенок, честное слово! После работы мне еще в библиотеку, а потом… Потом посмотрим, во всяком случае я тебе позвоню. Мы же взрослые люди, ей-богу! Чего все время обижаться? Да, ничего не говоришь, но голос у тебя такой, будто я занял у тебя сто рублей и не отдаю. Я же говорю – позвоню во всех случаях… Ну пока… (Кладет трубку. Медсестре.) Говорил же, Катя, – только на мужские голоса… (Углубляется в книгу, лежащую на столе.)

МЕДСЕСТРА. Пять минут осталось, уже народ собрался, расселись…

Пауза.

Я сначала никак не могла привыкнуть, что вы, Константин Михайлович, все время читаете. Я сперва думала – это настоящие книги, интересные. А тут опять про больных, про болезни…

Пауза.

Между прочим, следующий раз мы с вами вместе дежурим, Константин Михайлович!

КОНСТАНТИН. А где Майягазель?

МЕДСЕСТРА. А она подменилась, ей муж больше не разрешает с вами дежурить, так-то! Уж такая она, эта Майягазель – если муж, свекровь ее не встретят, она и поминай как звали, пошли гулять! Рамазан у нее или что, а муж, свекровь не понимают, караулят ее…

КОНСТАНТИН (набирает номер). Вадик, это Костя. У меня все в порядке, ты скажи Иннокентию Петровичу. Через полгода вопрос будет утрясен, это решено уже, да, постоянная московская прописка… Ну а что долго-то? Аспирантура-то с сентября? А в июле все будет. Ты все передашь, ладно? Когда мне ему позвонить? Ну спасибо. (Кладет трубку.) Что, Катя-Катерина? Как жизнь? Что делаешь-то после работы?

МЕДСЕСТРА. Мне еще убираться, Константин Михайлович… Я на третьем этаже еще полставки взяла, у них там уборщица умерла…

КОНСТАНТИН. У тебя, кажется, братья?

МЕДСЕСТРА. Да, мальчики… Восемь лет и девять…

КОНСТАНТИН. А родители твои где?

МЕДСЕСТРА. Мать в Смоленской области. Болеет… Я же говорила вам, Константин Михайлович! Помните – мы же дежурили как-то с вами, помните?

КОНСТАНТИН. Я, Катя, ничего не забываю, это мой недостаток… Значит, я зайду потом за тобой на третий этаж…

Тем временем в кабинет протискивается седоватый ЧЕЛОВЕК С РЮКЗАКОМ, в стройотрядовской штормовке, в высоких болотных сапогах.

ЧЕЛОВЕК С РЮКЗАКОМ (торопливо). Я в ужасном положении, доктор, я в полной зависимости от моей жены. У нее отец генерал, поэтому она думает, что ей все можно. Держит меня взаперти на даче, не выпускает меня. Зарплату всю отбирает, у меня никогда нет ни копейки, я вынужден был идти до вас пешком.

КОНСТАНТИН. Но я-то, собственно…

ЧЕЛОВЕК С РЮКЗАКОМ. Я к вам – не как к врачу, как к человеку. Вы молоды, полны сил… Я тоже был молод, не хотел на ней жениться. Я понимал, что это – крах моей свободы, моей личности. Но слаб человек! Я устал от неустроенности, потребности у меня были – отнюдь не на сто пять рублей моей аспирантской стипендии. А там была – комфортабельная дача, квартира, продукты – я говорил уже, она дочь генерала. И я поддался, бросил мою первую жену – чудесного человека, с которым я пережил войну, карточки, голодное студенчество…

КОНСТАНТИН (вглядывается в него пристальнее). Так-так…

ЧЕЛОВЕК С РЮКЗАКОМ. Сейчас я ничтожество. Победа осталась за ней, и, заметьте, уже не она меня ревнует, а я ее, причем, уверен, небезосновательно… О, она научилась со мной справляться! Она действует на меня даже на расстоянии, вот, глядите, я весь напряжен – вы врач, с вами я могу и об этом… А мысли! Раньше мы думали обо всем по-разному, мы были идейными противниками. Теперь я изменился, мои друзья со мной уже не здороваются. Почему? Разгадка проста – я думаю ее мыслями, мыслю ее понятиями, она вложила мне в голову свои мысли… Собственных мыслей у меня нет, в голове вакуум…

КОНСТАНТИН. Так-так-так… (Тихо медсестре.) Катя…

МЕДСЕСТРА уходит.

Вот вы говорите, вы бежали… А откуда у вас это?

ЧЕЛОВЕК С РЮКЗАКОМ. А, раздел одного туриста в лесу. То ли он охотник, то ли рыболов. Ему пришлось мое надеть…

КОНСТАНТИН. Так-так…

Появляется МЕДСЕСТРА, ловко и быстро с помощью двух САНИТАРОВ хватает ЧЕЛОВЕКА С РЮКЗАКОМ, надевают на него специальную рубаху, уносят прочь.

Следующий!

МЕДСЕСТРА (появляется). До чего же я доверчива, Константин Михайлович. Он все говорил, а я – за чистую монету. А оказывается, сбежал он не с дачи, а из больницы, и жены у него давно уже нет…

Снова звонит телефон.

КОНСТАНТИН. Слушай, Катя, если женский голос, скажи, что меня нет, что на совещании. Не могу больше.

МЕДСЕСТРА. А может, правду он нам, Константин Михайлович? Может, есть она – эта дочь генерала? Такая доведет, такая и в больницу сдаст, само собой, не станет… (В трубку.) Константин Михайлович? Он на совещании. Хорошо, передам. (Кладет трубку.) Звонила Ирина…

У Соловово-Конюшковых. ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА ведет ИРИНУ в гости.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Спасибо, милая…

ИРИНА стоит в дверях, не уходит.

А хочешь – заходи! Если хочешь, заходи, посидим, чаю выпьем, хоть поговорим, хоть можно мне будет отвлечься… Ну, заходи, если хочешь, сама все увидишь, милая… как я живу. Но я не жалуюсь, нет. Мой сын несчастный, больной, а все равно человек светлый, редкий. Слишком он много учился, вот и заболел. Говорила я ему: «Аполлон, отдохни, Аполлон, не усердствуй так, голова заболит». А он не слушал, только кандидатскую защитил, сразу – за докторскую. Никого не слушал, тему самую трудную, неразрешимую взял. Профессора приходили, удивлялись, на что это вы, Аполлон Александрович, замахнулись… А он все работает, все над книжками… Жена ушла, низкая душонка, черная кость, ей лишь бы деньги. Вот она и заболела, голова-то…

ИРИНА. Я, в общем-то, и посидеть с ним могу. Если нужно, то пожалуйста. Вы пока сходите, куда вам нужно, и не беспокойтесь, я все, что нужно…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (грустно). Да мне только на минуточку, только по телефону дозвониться. Врачу Аполлошенькиному, условиться. Он и профессору его показывал, и лекарства доставал… Он в нашей поликлинике ради квартиры работает, мы уже год у него… Хороший врач, серьезный, я ему каждый раз в конверте – пятнадцать рублей… Он и к нам сюда ходит… Вылечит он Аполлона, непременно вылечит. А сейчас я мигом. Тебе, милая, трудно не будет. Аполлон у меня тихий…

Уходит.

ИРИНА одна, осматривается удивленно. Странная комната!

Запустение – и остатки какой-то былой роскоши – хрустальная старинная лампа на столе, всюду книги в дорогих потускневших переплетах. Бесшумно из другой комнаты входит АПОЛЛОН.

АПОЛЛОН (кричит). Осторожнее!

ИРИНА остановилась в недоумении.

Это я вам, вам! Вы же больно делаете, неужели не чувствуете?

ИРИНА. Я?

АПОЛЛОН. И вы тоже! Каждое движение, каждый шаг причиняет кому-то боль. Каждый вздох, каждое мановение руки. А вы как думали? (Отдышался, объясняет уже спокойнее.) Вот вы идете… Дайте вашу руку – да, у вас хорошее лицо, теперь редко встретишь такие лица, вы поймете… Последите за собой, вот вы ступаете на пятку… вот вы – хлоп – стали на всю ступню… и вот опять шаг, уже другой ногой… Вы уверены, что никого не раздавили? А вот вы рукой взмахнули, прическу поправили… А вдруг кому-то в лицо, по щеке? Голову повернули – а кому-то больно! А?

ИРИНА. Я вроде ничего не замечаю…

АПОЛЛОН (горько). Если бы на вас кто-нибудь наступил, вы бы заметили. Нельзя жить так, как будто вокруг пустота…

ИРИНА. А вы думаете…

АПОЛЛОН. Микробы, вирусы, простейшие микроорганизмы, мельчайшие насекомые, невидимые глазом, и крупные насекомые, которых вы давите, не удосуживаясь рассмотреть. И другое, чего вы не знаете, не чувствуете… Нельзя ходить по живому и даже не замечать. Нельзя напролом, по живому…

ИРИНА. А вы… Тоже ходите…

АПОЛЛОН (радостно). Во-первых, как видите, я босиком. Тяжелый, жесткий каблук, порой вдобавок подкованный железом, или мягкая, теплая нога. Значительная разница, согласитесь.

ИРИНА. Ой, книги… вот в этом шкафу, за стеклом, с позолоченными корешками, старинные… Это вы их читали?

АПОЛЛОН (тонко улыбаясь). Хотите перевести разговор на другую тему… Пожалуйста, я вам отвечу. Я все могу рассказать. Теперь мне нечего скрывать. Эти книги, в застекленном шкафу, старинные с серебряным тиснением и золотым обрезом, и те, на полках, увесистые тома с потрепанными переплетами, и те, на деревянных стеллажах, с длинными названиями на разных языках, и другие, наваленные еще на моем столе, мама все никак не уберет, а зачем они сейчас, все это мои, эти книги, и я их все читал, перечитывал, выписывая из них, закладывая страницы, делал пометки… Я ходил жесткой, энергичной походкой, я не смотрел под ноги, я давил все живое и даже не замечал этого… Я ел за обедом то, что для меня специально убивали, я сам убивал, я делал больно. Но все было давно, когда я был человеком, когда я был человеком…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (входит). Не надо, Аполлошенька, не надо… Ты успокойся, смотри, Аполлон, кто к тебе пришел… Ирина ее зовут…

АПОЛЛОН. Да… Ирина… Я очень устал, мама…

Бережно, с торжественным лицом, ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА раздевает, укладывает сына, АПОЛЛОН обмякает в ее руках…

Улица. ИРИНА одна, стоит в ожидании. Потом появляется КОНСТАНТИН с букетом гладиолусов.

КОНСТАНТИН. Паспорт не забыла?

Небольшая пауза.

Извини, что опоздал… Это тебе.

Отдает цветы.

ИРИНА. Я, Костя, говорила маме, что ты не хочешь подавать во Дворец, что в загсе всего два месяца, а тебе лучше быстрее…

Небольшая пауза.

КОНСТАНТИН. Почему это мне лучше быстрее, с чего это ты? Нет уж, давай, как твои родители хотят. Поехали…

ИРИНА. Давай, как ты хочешь, как тебе лучше.

КОНСТАНТИН. Дворец так Дворец, какая разница? Зачем обострять-то с самого начала?

Пауза.

А ты все молчишь… Я вот подумал, я ни разу не слышал, как ты смеешься… Ты смеешься когда-нибудь?

Небольшая пауза.

Ты вообще молчаливая, что ли?

ИРИНА. А тебе не нравятся молчаливые?

КОНСТАНТИН. Почему, я сам молчаливый…

Небольшая пауза.

Ну, поехали, что ли? На трамвае как раз до Дворца, четыре остановки…

Пауза.

Нет, ну чего ты?

Пауза.

ИРИНА. Я тут, Костя, в одном месте была, в одной квартире. Все как-то забыть не могу. Такая бедность, безысходность… Я думала, уже не бывает в наше время такой бедности. А книги стоят. Почему она их не продает?

КОНСТАНТИН. Так-так-так… Кто она?

ИРИНА. Одна женщина, уже пожилая… Подошла у телефонной будки, попросила две копейки…

КОНСТАНТИН. Бог ты мой, опять эти твои истории. Ты дождешься, тебя как-нибудь заведут в подъезд и по башке тюкнут. Меня вот в какие только квартиры не вызывали. Каждый день – знаешь, сколько всякой безысходности, как ты выражаешься! Жизни ты не знаешь, сколько всякой безысходности, как ты выражаешься! Жизни ты не знаешь, вот что… Попросила две копейки, ну ты, конечно же, дала ей, а дальше?

ИРИНА. Дальше – все… На этом все…

Он обнимает ее за плечи, они уходят.

Квартира Нефедовых.

На столе – белая скатерть, ваза с гладиолусами. Хрустальные фужеры, различная снедь в праздничной посуде. МАТЬ, ОТЕЦ, БАБУШКА – принаряженные, застывшие в неловких позах. Свободно чувствует себя лишь единственный гость – КОНСТАНТИН.

БАБУШКА (очень громко Константину). Кушайте, вкусно же! Очень вкусно! Вот.

КОНСТАНТИН. Я после девяти предпочитаю не есть. Вредно!

БАБУШКА (ест). Язва?

Кивает.

ОТЕЦ (свистящим шепотом, то ли пресекая неуместные реплики бабушки, то ли ограничивая ее неуемный аппетит). Мама!

КОНСТАНТИН (суховато, но вежливо). Читали вот «Умеренное питание во имя здоровья»? Поучительная штуковина. Здоровье, знаете… сегодня есть, завтра нету. Без здоровья теперь делать нечего.

БАБУШКА (ест). А днем-то вы кушаете? Ну тогда ничего. Ирина, она готовить умеет. Вот внесет сейчас второе блюдо, тогда убедитесь. Личиком, росточком она у нас не вышла, а готовит… Сытно, главное. С лица ведь не воду пить, верно?

Кивает, кладет себе еще салата.

ОТЕЦ. Мама! Ну при чем здесь это?

МАТЬ. Бокалы-то пустые.

КОНСТАНТИН (следит, сколько ему наливают). Стоп. И хватит.

Пауза.

Я, знаете ли, не пью. Насмотришься на работе…

МАТЬ. Лечите?

КОНСТАНТИН. Приходится. А что с ними делать, не убивать же.

МАТЬ. Работать сейчас никто не хочет, верно. У меня в отделе молодые ребята, девчонки ютятся по двое за одним столом. Новое здание строится, рук, естественно, не хватает. Я, начальник отдела, их умоляю – выйдем, два часа в день потаскаем кирпичи, неужели не противно работать в такой обстановке, в такой тесноте. Нет, никто не хочет работать физически, все хотят умственно. Мы, мол, не обязаны! Вот и плохо, что не обязаны! Результаты, как говорится, налицо!

БАБУШКА (допив рюмку). Непьющий, значит, вот оно что… Я гляжу, я и то – рюмочку-другую, а он еле губами тронет – и отставил. День такой торжественный, а он как злобу на дне оставляет. Вы до дна, до дна.

МАТЬ (шепотом). Ну что вы такое говорите, мама, предупреждала же вас… Ну какой день, к чему эти намеки…

БАБУШКА (пугается). Так они же заявку подали… Или еще не подали?

Накладывает салат, ест. Долгая пауза.

МАТЬ. Вы рассказали бы что-нибудь, Константин.

КОНСТАНТИН. Что рассказать?

МАТЬ. Про свою работу. У вас профессия. Бывают интересные случаи.

КОНСТАНТИН. Пока ничего интересного. Задрипанная районная поликлиника, я психиатр и нарколог, алкоголики ходят, их жены, шизофреники. Бред у всех даже одинаковый, все об одном и том же бредят. Маньяки еще ничего, своеобразные попадаются. Особенно с выключениями сознания. Одного вот в больницу недавно отправили. Лежит, не встает, все по разным галактикам путешествует. И так, гад, рассказывает обо всем интересно, как он по Млечному Пути пролетал! Все в цвете, в красках…

МАТЬ. И как лечат его?

КОНСТАНТИН. Да тоже вопрос. Вылечишь его, вернешь жене, к теще, на сто тридцать рублей, в малогабаритную квартиру… Это после Галактики-то! Не медвежья ли услуга?

БАБУШКА (прожевав салат). А у вас какой оклад? Врачи-то не больно получают.

ОТЕЦ (трагическим шепотом). Мама!

БАБУШКА (взглядывает на невестку, пугается). Да я так…

Ест.

КОНСТАНТИН. Вопрос, кстати, самый что ни на есть… Ну что я могу сказать… В каждой профессии есть свои резервы.

Входит ЖЕНЯ – старшая сестра ИРИНЫ. Хорошенькая, вялая, говорит типично по-московски, растягивая слова.

ЖЕНЯ. Извините, я опоздала.

Садится. Разговор снова разлаживается. Чувствуется, что ЖЕНЯ и КОНСТАНТИН недолюбливают друг друга.

ОТЕЦ. Опять в кино ходила?

ЖЕНЯ. Ирина, положи мне заливного…

Пауза.

КОНСТАНТИН (усмехнувшись). Кого на этот раз играл этот Виктор Богатырский? Опять графа какого-нибудь?

ЖЕНЯ. Бригадира шагающего экскаватора. Фильм был посвящен современной тематике… Нет, что вы, что вы… я не пью, не наливайте мне. Только добро переводить…

КОНСТАНТИН. Зря, значит, вы ходили на это кино.

МАТЬ. С кем ты хоть ходила?

ЖЕНЯ (устало). Ах, мама, об этом неинтересно… (Ест, держа вилку кончиками пальцев.) Совершенно не играет роли…

БАБУШКА хочет что-то сказать, но, поймав взгляд невестки, в очередной раз пугается и снова накладывает себе на тарелку…

КОНСТАНТИН. Вы бы, Анатолий Павлович, обратили внимание как отец. Женя живет в иллюзорном мире. Двадцать семь лет, а ходит по кино, как подросток.

ОТЕЦ (угрюмо). Я что? Я им что, глава? Их четыре женщины, вертят мной как хотят…

ЖЕНЯ. Если бы вы были не Константин Сухоруков, а Виктор Богатырский, вы бы знали, что женщине не говорят так впрямую о возрасте…

Пауза. Такая долгая, что все, переглянувшись, начинают принужденно посмеиваться.

МАТЬ. Раньше в таких случаях говорили – тихий ангел пролетел…

ОТЕЦ. Да…

БАБУШКА. А теперь знаешь, что говорят? Милиционер родился…

ОТЕЦ. Мама!

БАБУШКА. Опять чего-нибудь! Так я же ничего, он-то, кажется, не милиционер!

Пауза.

КОНСТАНТИН. Вот Ира опять молчит.

ЖЕНЯ. Да она всегда так. Если больше двух в комнате, так она молчит и улыбается, молчит и улыбается…

Пауза.

КОНСТАНТИН. С квартирным вопросом у меня пока неважно. В общем, решили мы с Ириной рассчитывать на то, что имеем…

МАТЬ (поспешно). У Иры практически своя комната. Я давно предлагала…

ЖЕНЯ. Практически… Это называется – практически!

КОНСТАНТИН. Обои придется переклеить. Если с самого начала не сделать все как следует, так и будешь жить. Я лично придаю значение… Как говорят классики, в человеке все должно быть прекрасно. И вокруг человека!

Молчание. ОТЕЦ снова разливает вино по фужерам.

МАТЬ. Анатолий, скажи тост. По такому случаю. Теперь можно.

Пауза. ОТЕЦ встает.

ОТЕЦ (говорит с долгими паузами). Хотя пока у нас не свадьба… Вот на одной свадьбе слышал тост… (Задумывается, собираясь с мыслями.) Дорогие Костя и Ирина!

ЖЕНЯ (прерывает его). Глядите, она плачет!

МАТЬ. Ира, ты что?

БАБУШКА (кивает). Это она от радости…

ИРИНА и вправду плачет – тихо, горестно. Некоторое замешательство за столом.

КОНСТАНТИН. Нет, чего это она? Что ты, Ира. Будто кто-то заставлял тебя, умолял. Ты вспомни, как оно вышло, тот наш разговор, кто кого уговаривал… Я тогда согласился с тобой – мы знакомы второй год, и нужно уже принять решение… Может, ты еще нервничаешь? Но ведь все, как ты хотела, и пора перестать нервничать…

Пауза.

БАБУШКА (бормочет). Невеста и должна плакать – от радости, еще ли от чего. Плачут они – и все!

ЖЕНЯ. Да…

Появляется РАЗНОСЧИЦА, она стремительно катит металлическую тележку. Ее сопровождает очередь из СОТРУДНИКОВ КАБИНЕТА. Они, получив сверток с заказом, по одному рассаживаются за столом.

РАЗНОСЧИЦА (громко и убедительно). Два кило сухой колбасы… бутылка сухого вина… шоколадные конфеты «Ассорти»…

Входит ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА, с большим свертком, бережно завернутым в бесчисленное количество газет. Становится в сторонке, начинает разворачивать газеты.

Еще курица, соус томатный, консервы филе лососевых рыб в томате.

ОДИН ИЗ СОТРУДНИКОВ (недоволен). Все в томате! Все всегда в томате! (Берет пакет.)

РАЗНОСЧИЦА. Кура суповая, говорю заранее! Чтобы потом без претензий!

Появляется ИРИНА.

Кому нужен праздничный заказ? Девушка, вам нужен праздничный заказ?

ИРИНА. Нужен…

СОТРУДНИКИ. Снова, значит, к нам. Вы уж что-нибудь одно, девушка, – либо туда, либо сюда… Не уйдете больше? Нет? Слушаем вас. Старайтесь придерживаться хронологии, не растекаться, так сказать, мыслью по древу. Итак…

ИРИНА. Все пошло помимо меня… Случайность за случайностью! Через месяц я ее снова встретила. Сразу же ее узнала…

СЕКРЕТАРША. Папка номер триста двенадцать дробь ноль шестьдесят два вэ…

ИРИНА. Все это время я думала о них, но мне казалось, мы больше не встретимся. У них странная фамилия – Соловово-Конюшковы, двойная… Я думала, больше к ним не приду… (Сбивается.) И это я уже говорила… Я ее увидела на улице, возле книжного магазина…

СОТРУДНИКИ (тонко улыбаясь). Она поджидала вас?

ИРИНА. Она не обрадовалась мне, посмотрела безразлично, будто забыла, кто я…

РАЗНОСЧИЦА (Ирине). Становитесь в очередь, девушка!

ИРИНА. Я все возьму… Спасибо…

Тем временем ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА, наконец, развернула газеты. В свертке оказалась массивная книга.

СЕКРЕТАРША вешает над столом табличку: «Покупка книг у населения».

СОТРУДНИКИ. «Красивейшие места Тверской губернии»… Литографии ручной работы.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (волнуясь). Сколько это может стоить?

СОТРУДНИКИ. Ну что, девочки, как оценим? Бумага мелованная, хорошая… Ты оценишь, а никто не купит. На любителя! «Окрестности Торжка. Вид с места на беседку и луга». Кому это нужно! Сейчас, небось, не осталось ни места, ни беседки, ни лугов…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (глухо). Так сколько это может стоить?

СОТРУДНИКИ (кропотливо роются в каталогах, всматриваются в литографии, читают названия). Послушайте, этот номер у вас не пройдет. Титульного листа не хватает.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Там была дарственная надпись, нельзя пускать в продажу с дарственной надписью!

СОТРУДНИКИ. Ну, прямо… Вырвали библиотечный штамп…

РАЗНОСЧИЦА (Ирине). Предупреждаю – кура суповая…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Это моя книга!

СОТРУДНИКИ. Успокойтесь, купим ее у вас, купим… По хорошей цене приобретем.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Я должна подумать! (Вырывает книгу, заворачивает ее опять в газеты.) Возможно, эта книга нужна моему сыну для работы. (Отходит.)

РАЗНОСЧИЦА (сотруднику). Полученный заказ заверните, обратно идти через мясной отдел, очередь волнуется. (Варваре Аполлоновне, которая взяла на тележке колбасу, развернула, понюхала, – раздраженно.) Отойдите, не трогайте образец!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА отходит от тележки, берет свой сверток, поколебавшись, идет прочь. ОЧЕРЕДЬ во главе с РАЗНОСЧИЦЕЙ удаляется.

Улица. ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА вдвоем с ИРИНОЙ.

ИРИНА (радостно). Здравствуйте!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. День добрый, день добрый.

ИРИНА. Как ваш сын, его здоровье? Как вы?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Спасибо, не жалуемся.

ИРИНА (обескураженно). Вы меня не узнаете?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Узнаю.

Пауза.

ИРИНА. А я тут… в очереди за заказом, за продуктами. Надоело ждать, а уйти тоже нельзя. У нас скоро много гостей будет.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Что ж, хорошо.

Пауза.

ИРИНА. Это у вас – тяжелое? Помочь донести?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Ты же за заказом.

ИРИНА (нерешительно). Ну… если ненадолго… я думаю, ничего не случится, если я – туда и обратно…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Это книга…

ИРИНА. Тяжелая какая…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (высокомерно). Настоящая книга из настоящей бумаги. Не из этих – бумага серая, потом желтеет и желтеет. Их только на макулатуру и менять.

Небольшая пауза. Зорко, с внезапным интересом, разглядывает ИРИНУ.

Я носила ее продавать!

ИРИНА. Наверно, за нее дорого дают.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Я не согласилась. Аполлон поправится, Аполлон меня спросит: мама, где мои книги? Они мне нужны для работы, скажет мне Аполлон. И где я их ему возьму? У нас ведь, милая моя, не такие книги, что пойдешь – купишь. Или обменяешь на макулатуру!

Долгая пауза.

ИРИНА. Неужели все нужны для работы? Может быть, вы могли бы… две-три книги…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (раздраженно). Я же не знаю, какие именно книги необходимы Аполлону. Этого никто не знает, пока он не поправится!

Пауза.

Понимаешь… если я начну продавать его книги… получается, будто я не верю, что они ему еще понадобятся! Будто я не верю, что он еще сможет читать их! Не верю, что Аполлон поправится…

ИРИНА. Но вы… вам, наверное, нужно… нужны… одним словом, у вас много расходов…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (подходит к Ирине ближе, смотрит на нее зорко, с новым интересом). Как же не много! Как же не много, моя хорошая! Много. Главный расход – Аполлошенькин врач. Серьезный он, хоть и молодой, ровесник он Аполлону – тридцать лет. И лечит, и наукой занимается. Каждый визит – самопонимание. Это как? А конфеты? Шоколадные конфеты покупаю Аполлону, для питания мозга. Ничего, он выздоровеет, все сразу изменится…

ИРИНА. Варвара Аполлоновна…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Что? Что, моя хорошая?

Смотрит выжидающе.

ИРИНА. У меня есть десять рублей… Это немного, но это мои собственные деньги…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Что ты, что ты, девочка…

Берет ее цепко за руку.

ИРИНА. Я вас провожу… только провожу, и домой… И заказ успею получить…

Улица. КОНСТАНТИН и МЕДСЕСТРА идут вместе. КОНСТАНТИН заходит в телефонную будку, звонит.

КОНСТАНТИН. Иннокентий Петрович? Это Сухоруков Костя. Вадик мне передал, чтобы я вам сегодня звонил… У меня все в порядке. К осени я вам гарантирую, Иннокентий Петрович! Да, третьего июля, во Дворце бракосочетаний… Ну, есть еще время, Иннокентий Петрович, я надеюсь, вы пожалуете лично… Спасибо… Да, у меня две публикации в «Вопросах психиатрии»… Французский знаю, английский сам учил, говорить, конечно, не рискую, но читать могу… Хорошо… Спасибо, Иннокентий Петрович.

МЕДСЕСТРА. Константин Михайлович… Что, эта ваша новая работа интересная? Вижу, вы так стараетесь…

КОНСТАНТИН. Ну а что делать, Катя? Так и сидеть всю жизнь? Зачем тогда жить, ты как считаешь?

Пауза.

Да… Это уж будет работа, так работа… Хочешь науку – пожалуйста, выход на ВОЗ – вот он, рядышком. Вот уж работа…

МЕДСЕСТРА. А что это вам не звонят больше?

КОНСТАНТИН. Кто?

МЕДСЕСТРА. Знакомая эта ваша, Ира.

КОНСТАНТИН. Ирка-то?

МЕДСЕСТРА. Раньше звонила по нескольку раз в день, разве не помните? А сейчас не звонит… Уехала, что ли? Или поссорились?

КОНСТАНТИН. Не звонит?

МЕДСЕСТРА. Идемте, Константин Михайлович, мне еще в булочную хлеба купить…

Уходят.

У Нефедовых.

ЖЕНЯ. Константин… Костик… Сюсюкаете все, противно…

МАТЬ (вяжет, считает петли). Раз, два, три, четыре, пять… Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь – изнаночные…

ЖЕНЯ. Лимитчик, самый настоящий. Я его так и зову – лимитчик, лимитчик! За глаза, конечно…

МАТЬ. Он не лимитчик, а врач… Ты сидишь, а на столе что делается. Возьми тряпку, вытри. Толстая стала, все потому, что лень шевельнуться.

ЖЕНЯ. По своей сути лимитчик. Не нравится ему в своей Туле.

МАТЬ. Ты во всем видишь плохое, такая натура, всех подозреваешь.

ЖЕНЯ. Тут подозревать нечего, тут все как раз ясно, как божий день. Фиктивно жениться знаешь, сколько сейчас стоит? Вот он и решил… Вы его еще увидите!

МАТЬ. Восемь, девять, десять – изнаночные… раз, два, лицевые…

ЖЕНЯ. Потому он меня и терпеть не может, что я его намерения вижу насквозь.

МАТЬ. Ты, Женя, вот что. Ты должна деликатнее. Ты можешь отравить Ирише праздник, не ты, в конце концов, выходишь замуж.

ЖЕНЯ. Не я! Я бы за такое ничтожество… под дулом пистолета…

МАТЬ. Ей жить, не тебе.

БАБУШКА (елейно). Ты, Женечка, слушай маму, слушай, мама плохому не научит.

Выходит.

ЖЕНЯ. Слушай, а где я жить буду?

МАТЬ. Что-нибудь придумаем.

ЖЕНЯ. Мо-ло-ды-е не хотят снимать квартиру?

МАТЬ. Так не стоит вопрос.

ЖЕНЯ. У вас с отцом умопомрачение какое-то. Ясно, вы об этом мечтали с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать лет. Как же – дача есть, «Жигули» купили, паласы, ковры, подписные издания. Только вот дочки не замужем, это портит картину. Но соображение-то надо иметь!

МАТЬ. Говорю – возьми тряпку, вытри со стола.

ЖЕНЯ. В нашей с Иркой комнате будет жить лимитчик, так? Вы – где жили, там и будете. А мне куда? С бабулей в маленькую комнату? Там две кровати не встанут. Она и то жалуется, что душно и шумно. С закрытым окном – дышать нечем, откроешь – проспект слышен…

БАБУШКА (входит). Я белье догладила, разложила стопочками. А в шкаф – это ты, Маша, сама, я в ваш шкаф не полезу…

Кивает.

МАТЬ. Во всяком случае, это первый Ирочкин молодой человек. Первый! У нее нет твоих внешних данных, нельзя от этого отмахиваться. Ей уже двадцать лет.

ЖЕНЯ. Двадцать лет! (Смеется с истерическими нотками.) Двадцать лет!

БАБУШКА. Женечка, ты уже взрослая девушка. На столе крошки, посуда грязная, а ты с книжкой. Куда как лучше – убрала все, вытерла, села на чистенькое.

МАТЬ (сухо). Мама, Жене надо заниматься.

БАБУШКА (пугается). Я ж как лучше… Мне что, а ей жить…

МАТЬ. Впрочем, я сама уберу. Я только довяжу ряд, пуловер нужен срочно. У Константина нет ничего теплого. Он мерзнет на дежурствах.

БАБУШКА. Да мне не трудно… Ты вяжи, вяжи, я раньше тоже вязала, пока не глаукома. Сиди, мне что тогда делать?

Кидается убирать со стола.

ЖЕНЯ (медленно поднимается). Схожу-ка я в кино… К Машке зайду или к Наталье…

Уходит.

Звонит телефон. БАБУШКА снимает трубку.

БАБУШКА. Алле! А Иры дома нет, она в гости ушла. Кто это, Костя? Костя, так она к тебе пошла. Давно уже вышла. Наверное, разминулись вы как-нибудь, вот что! (Кладет трубку.) Жених-то звонит…

МАТЬ (вяжет). Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать. Двадцать, двадцать один, двадцать две…

У Соловово-Конюшковых.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА и ИРИНА заняты генеральной уборкой. АПОЛЛОН в глубине комнаты судорожно пишет, склонившись за письменным столом. Впрочем, работает в основном ИРИНА – энергично, старательно.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Дала я объявление: «Мою полы». Через Мосгорсправку, расклеила в пяти местах, как полагается. Один раз позвонили, другой – пошла, вымыла. И все. Потом еще одна звонит, спрашивает – что вы еще умеете делать. Все умею, всему жизнь научила. И что же? Ой, говорит, извините, что зря пришлось проехаться, мы уже нашли. И вправду, дверь распахивается, появляется – белое пальто, белые сапоги, сама высокая, стройная и шапка норковая. Зачем ей в домработницы? Я – понятно, у меня жизнь прахом пошла, а ей? В автобусе обратно ехала, все размышляла. Ну как же, небось, приехала, одеться хочется, всего хочется… Москва, соблазнов-то, соблазнов…

Пауза. Работают.

И все понятно стало. А что ее взяли – ну куда мне против нее, никакого вида. У них ребенок маленький – решили, молодая, красивая лучше справится. А я ведь с детьми умею. Как я с ними умею, знали бы они! Как слушаются меня дети, как любят!

Пауза.

Раньше мне многое непонятно было в жизни. А теперь я все понимаю. Самые странные, самые непонятные вещи. Подумаешь – и все понимаешь, что отчего, что к чему ведет. И не отвращает тогда жизнь, не страшит, не пугает. А раньше не так… раньше возмущали несправедливости… а теперь нет, теперь все понятно… Обидели тебя, унизили – горько, больно. А ведь человек ненамеренно. Он, может, и не заметил. А если намеренно тебя обидел – значит, несчастный он человек. Несчастные люди эгоистичны, мелочны, грубы. Они мелочно вымещают на других мелочное свое несчастье… Накричала на тебя продавщица – а ведь у нее пьет муж и жалобу написал незаслуженно какой-то крючкотвор. Часто слышишь – откуда сейчас столько злобы у людей? Как откуда – не из космоса же. Люди озлобляют друг друга, сначала родители детей, потом дети родителей. Часто говорят – несчастья делают людей лучше. Не так это, Ирина… Несчастья людей плохими делают, озлобленными, мелочными… Посмотри на очередь – как из‐за пустяка кричат друг на друга, как оскорбляют! Стыдно со стороны смотреть! И что же – все они плохие? Нет, не сегодня это началось и не завтра кончится…

Пауза.

Хорошо жить, когда все понимаешь. Некого ненавидеть, некого презирать. И обидеть тебя никто не может, всех ведь жалко, всех. Хорошо так, легко жить… Ух, наверное, я скоро умру, Ирина…

ИРИНА. Ну что вы! Что вы!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Как ты все хорошо делаешь, как быстро. Ты много дома хозяйничаешь, да?

ИРИНА. Нет.

АПОЛЛОН (сжав голову руками). Император Нерон, истинное имя Луций Домиций Агенобарб, что означает – Меднобородый…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Тише, мы ему мешаем, Аполлон работает, нужна полная тишина!

АПОЛЛОН. Почему кровожадного Нерона воспитывал Луций Анней Сенека? Сенека, мудрый и великодушный, знаменитый философ-стоик. Он воспитывал Нерона с детства, почему же он воспитал его так плохо?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (страшным шепотом). Он ничего не должен знать, ничего, понимаешь? Ни про мытье полов, ни про объявление. (Улыбается.) Он думает, нам хватает, хватает моей пенсии и его пособия.

АПОЛЛОН. А кто воспитал Алкивиада, вероломного, распутного предателя? Кто – распутники, негодяи? Нет, Алкивиад рос дома у своего дяди, благородного Перикла, его воспитывал великий Сократ… Почему? Ничто ни с чем не связано… Это страшно…

Задумывается.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (торжествующе). Аполлон поправится, Аполлон поправится… Вот все будет хорошо, все будет хорошо…

РАЗНОСЧИЦА (катит тележку, с неиссякаемой бодростью ее сопровождает очередь). Мясо говядина первой категории, колбаса полукопченая свиная, печенье «Московское» полкило, праздничный набор шоколадных конфет «Московских» – одна коробка, водка «Московская» – одна бутылка…

ОЧЕРЕДЬ предъявляет талончики и получает пакеты.

КОНСТАНТИН (появляется). Простите, нельзя все то же самое, только без водки и конфет.

РАЗНОСЧИЦА. Что, что?

КОНСТАНТИН. Без водки и конфет.

РАЗНОСЧИЦА. Почему?

КОНСТАНТИН. Водку я не пью, а много сладкого есть вредно.

РАЗНОСЧИЦА. Ну не берите заказ, вас, кажется, никто не заставляет…

КОНСТАНТИН. Нет, ну все остальное мне нужно – мясо, колбаса.

РАЗНОСЧИЦА. Водку продайте – купят, конфеты подарите.

КОНСТАНТИН. Зачем я должен брать то, что мне совсем не нужно?

РАЗНОСЧИЦА. Вы из какой организации?

КОНСТАНТИН. В каком смысле?

РАЗНОСЧИЦА. В том смысле – талончик на заказ у вас имеется?

КОНСТАНТИН. Не имеется.

РАЗНОСЧИЦА. Вот видите, а вы говорите. Какое ваше предприятие? Вы с дизельного или вы журналист? Сегодня у нас обслуживаются только с дизельного и еще журналисты.

КОНСТАНТИН (торопливо, сбиваясь на просительный тон). Понимаете, я сейчас работаю в таком месте, где не дают талончиков… Ну, есть такие места. Вы не думайте, мне и другая работа светит… Но там нужна московская прописка. А без работы в хорошем месте прописки не получишь… Вот такой парадокс…

РАЗНОСЧИЦА. Следующий!

КОНСТАНТИН. Но я… Мне бы нужно очень… Я очень спешу, а тут у вас все – мясо, колбаса. Ладно, я все возьму, конфеты подарю, а водку сам выпью…

РАЗНОСЧИЦА. Не видите вывеску – обслуживаются только предприятия и организации? Не видите? Очки наденьте!

Вырывает у КОНСТАНТИНА пакет, стремительно бежит с тележкой. ОЧЕРЕДЬ бежит за ней.

КОНСТАНТИН (вслед). Старая курица!

Уходит.

У Нефедовых. Появляется БАБУШКА с горкой вымытой посуды в руках. Идет на цыпочках, стараясь не звякнуть чашками. Через некоторое время входит ЖЕНЯ. БАБУШКА вздрагивает.

БАБУШКА (шепчет). Ухожу, ухожу…

ЖЕНЯ. Ну, что ты делаешь, а? Я просила тебя, бабуля, просила. До четырех часов, ты же обещала!

БАБУШКА. Счас, счас!

ЖЕНЯ. Что – счас, что – счас? И так тошно, тебя не хватало здесь!

Садится на табурет, жадно затягивается сигаретой. Молчание.

БАБУШКА (бормочет). Сижу, сижу в маленькой комнате, и дверь плотно закрыла – как ты сказала, и так-то раздумалась… И тут в голову мне и ударило – чашки-то, чашки! Чашки не вымыты, не расставлены. Маша придет – заест меня, заест!

ЖЕНЯ. Раньше шести родители не придут.

БАБУШКА. А вот неровен час…

Пауза. БАБУШКА делает ЖЕНЕ вопросительный знак головой.

ЖЕНЯ. А… Спит. Заснул.

БАБУШКА (шепотом). Выпивши?

Пауза.

Что в четыре часа спать-то залег. И ты… зерен возьми кофейных, пожуй, или ореха мускатного погрызи. У нас есть, в пряностях. Спиртным так и шибает от тебя. С огнем играешь, Женька… А вот вдруг придут раньше, что тогда?

Долгая пауза. ЖЕНЯ курит, жадно затягиваясь.

Все куришь… а спросят – кто курил, почему надымлено? Что мне отвечать?

ЖЕНЯ. Успею проветрить. И окурки – не в ведро, прямо вынесу в мусоропровод. И бутылки пустые. Не в первый раз.

БАБУШКА. Женька…

ЖЕНЯ. Бабуля, а?

БАБУШКА. Иду, иду… Буди его, Женя.

ЖЕНЯ. Хоть ты-то дай передохнуть, а?

БАБУШКА. Этот больно что-то нехорош, страшный. И лицо… Что у него с лицом-то?

ЖЕНЯ. Жирная кожа у человека, угри. Да что ты, бабуля?

БАБУШКА. Иду, иду. Нехорошо как все… нехорошо…

Бредет прочь. И вдруг – звонок во входную дверь.

ЖЕНЯ. Не открывай, не вздумай.

Мечется.

БАБУШКА. У отца ключи! Все равно!

ЖЕНЯ. Ах, ты!

Вдруг садится на прежнее место. Снова – звонок.

БАБУШКА. Да что ты сидишь, Женька, что сидишь! Беги, скажи, чтоб оделся, приберитесь, музыку поставьте, а я их здесь заговорю, заговорю, беги, как будто у тебя просто гости, ну и что такого! До чего ж ты, детонька, довела себя! (Плачет.) Беги! (Толкает Женю.) Надо что-то делать!

ЖЕНЯ. Пусть! Пусть, даже лучше!

Идет открывать дверь. Входит КОНСТАНТИН.

Вы? Это вы?

КОНСТАНТИН. Ира дома?

БАБУШКА. Ира, Ира в институте. Сейчас только звонила, сказала, задерживается. У них там практическое занятие.

КОНСТАНТИН. Практическое занятие… Это интересно. А у вас, вижу, гости.

БАБУШКА. У меня?

КОНСТАНТИН. У вас или, может, у Ирины. А вон, на вешалке, портфельчик стоит, дипломат.

ЖЕНЯ. Вам бы милиционером работать – не врачом.

КОНСТАНТИН. Может, Ира все же дома? Если подумать?

ЖЕНЯ (недоумевает). Ирка в институте, говорят вам.

КОНСТАНТИН. Был, был я в институте. Там кончились последние лекции, и у ее курса никаких практических занятий.

ЖЕНЯ. Туда нельзя.

КОНСТАНТИН. Почему же?

ЖЕНЯ. Я говорю, нельзя, и все.

КОНСТАНТИН. Я только посмотрю! Только посмотрю!

Отбрасывает ЖЕНЮ и БАБУШКУ, заслоняющих ему дорогу, проникает в другие комнаты. С неожиданной в нем быстротой делает почти обыск – заглядывает в шкафы, под стол, за портьеры. Идет в другую комнату.

ЖЕНЯ. Он всем еще покажет! Вы его еще не знаете.

КОНСТАНТИН (снова появляется, тяжело дыша). Ее нет.

БАБУШКА. А тебе чего говорили?

КОНСТАНТИН (Жене). Извините…

ЖЕНЯ. Я вас ненавижу, вы хам. Из-за таких, как вы, все из‐за таких, как вы. Вы хитрый, грубый, ограниченный, вы лимитчик, вы стремитесь устроиться любой ценой. Как вы, таких много, и жить поэтому стало невозможно.

КОНСТАНТИН. Мне плевать, что вы обо мне думаете, мне только хотелось проверить.

ЖЕНЯ. Что, что проверить?

КОНСТАНТИН. Не пошла ли Ирина по вашим стопам. Мне она звонит, говорит, не может встретиться, плохо себя чувствует, поехала домой, вам – что она задерживается в институте…

ЖЕНЯ. Вы к тому же еще идиот. Ирка, она же малахольная. Ее же ничего такое не интересует. Мне удивительно, что у нее вообще-то есть роман. Она потому на вас клюнула, что людей, что мужчин не видела, ей сравнивать не с кем, а тут вы подвернулись…

КОНСТАНТИН (усмехается). У тебя зато большая практика.

ЖЕНЯ. Вы мне не тыкайте, я с вами на брудершафт не пила!

КОНСТАНТИН. Ты пьешь, когда дома никого нет, знаем мы.

ГОЛОС (из комнаты, хрипло). Же-ня! Жень-ка! Где ты, Евгения?

ЖЕНЯ плачет.

КОНСТАНТИН. Не буду больше мешать…

Уходит.

ГОЛОС. Же-ня!

БАБУШКА (появляется, хлопочет вокруг). Миленькая ты моя… Вот орешек мускатненький, пожуй. Лицо умой холодной водичкой, хорошо. Сигаретки, окурки я в мусоропровод снесла. (Кивает.) Буди его, да и выпроваживай, пора. Я супу сварила, покормлю тебя супом…

ГОЛОС (развязно и хрипло). Женька, ну где ты, куда ты делась? Женя!

ЖЕНЯ сидит, облокотившись, за столом, все ниже наклоняет голову.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

На сцене выстраивается возбужденная ОЧЕРЕДЬ. В ней – МАТЬ, ЖЕНЯ. РАЗНОСЧИЦА составляет список.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (проходит). Извините, что здесь дают?

РАЗНОСЧИЦА ТАЛОНОВ. Не мешайте работать… Записываю – двести шестьдесят шестой…

МАТЬ (активно). Нефедова!

ИЗ ОЧЕРЕДИ. Вы здесь не стояли! Она не стояла!

МАТЬ. Нефедова – еще раз!

РАЗНОСЧИЦА. По одной паре в руки, сколько можно повторять.

МАТЬ (выталкивая перед собой Женю). Она тоже Нефедова, мы вдвоем!

ЖЕНЯ. Мам, мы же дальше стоим.

МАТЬ. Тише!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (матери). Извините, что здесь дают?

МАТЬ. Ах, ну да вот на прилавке – португальские, девяносто пять рублей.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Девяносто пять рублей…

Отходит.

РАЗНОСЧИЦА. Во пошла жизнь – за сапогами девяносто пять рублей – давятся, с утра записываются, как за хлебом в голодное время, апельсины авоськами тащат, как картошку. А все недовольны. Записываю – двести шестьдесят семь, еще раз Нефедовы.

ЖЕНЯ. Мам, это же на весь день.

МАТЬ. Ты Иркины сапоги видала? Видала? Подметка отваливается. Перед Костиком стыдно.

РАЗНОСЧИЦА. Девушка, записали свой номер?

ЖЕНЯ. Где?

РАЗНОСЧИЦА. Где – у меня на лбу, где.

МАТЬ. На ладошке надо писать, вот у меня ручка. Все пишут на ладони свой номер, чтобы потом не лезли без очереди. (Очереди.) Ничего не знает, привыкла за матерью…

ЖЕНЯ (пишет). Ужас какой…

МАТЬ. Ире сейчас не до сапог, она все время с Костиком. (Улыбается.) Это понятно. Я бы тебе, Женечка, тоже сапоги купила, но маленьких размеров нету. У тебя ведь маленькая ножка, тридцать пятый размер. У меня когда-то тоже тридцать пятый был…

ЖЕНЯ. Две пары-то зачем?

МАТЬ. Тише… Я их продам на работе, за португальские сто пятьдесят рублей можно взять. Вот тебе и пятьдесят пять рублей, расходов-то сейчас…

ЖЕНЯ. Только ни с каким она не с Костиком, учти. Могла бы и постоять, а то как что-нибудь неприятное – Женя да Женя. Лимитчик уж несколько дней телефон обрывает, где Ирина.

РАЗНОСЧИЦА. Двести девяносто первый – Филипчук…

МАТЬ. Где ж она пропадает, если не с Константином? Как-то это все…

РАЗНОСЧИЦА. Тридцать пятый, тридцать шестой – не стойте, тридцать седьмые кончаются, только с тридцать восьмого размера…

МАТЬ (внезапно). Слушай, Женя, а что этот мужик так на тебя смотрит? Ты что – его знаешь?

ЖЕНЯ. Я?

МАТЬ. А этот, в пыжиковой шапке, у перекрестка – вдруг, помнишь, с тобой поздоровался. Ему лет сорок, не меньше. Тоже твой знакомый?

ЖЕНЯ. Ой, ну скажешь тоже. У меня? Ты, мама, всех моих знакомых знаешь. Ну а смотрят, так мало ли…

МАТЬ (умиленно). Красавица ты моя! Ничего, все и у тебя будет хорошо. Все-таки где же Ирочка?

У Соловово-Конюшковых.

АПОЛЛОН «работает» – за столом, склонился над бумагами, обхватив голову. ИРИНА вытирает пыль на книжных полках.

ИРИНА (раскрывает одну из книг, читает). «Мой друг! Я видел море зла и неба мстительные кары, врагов ужасные дела, войну и гибельны пожары…» (Закрывает книгу.) Да…

Пауза.

Я вообще не люблю поэзию. Мама любит. У нее весь Расул Гамзатов есть. И они всегда смотрят, когда показывают вечера в Останкино, встречи с поэтами, а я не люблю. Это плохо, но не всем же дано одинаково, это как музыкальный слух, правильно? Неба мстительные кары… Сейчас другие стихи пишут.

АПОЛЛОН. Батюшков, потом он сошел с ума.

ИРИНА. Да…

В замешательстве, особенно быстро вытирает пыль.

АПОЛЛОН. Он писал легкие, радостные стихи, стихи счастливого человека… Слишком трудно оказалось так писать. У меня вот тоже последнее время болит голова… Я слишком много работаю. Мое учение о всеобщей взаимосвязи… Все зависит от всего, все связаны со всеми… Мы с вами зависим от вестготского всадника, вторгающегося в Кордовский халифат, от араба Аверроэса, сохранившего идеи Аристотеля, от монаха Сигера, с риском для жизни переведшего труды Аверроэса… О, у меня все прослежено, охвачены все века, и то, что делаем мы с вами, тоже не просто так. Все это отразится, будет иметь последствия – через год, через пятьдесят лет, через два века. Все имело значение – и вестготский всадник, и Аверроэс, и Сигер, и мой прадед, собравший мою библиотеку, и мой дед, не сжегший ее, когда было холодно и нечем было топить, не продавший ради куска хлеба! Несмотря на все испытания, предки оставили культуру… обломки культуры, нравственности… мы должны воссоздать, воссоединить… все наши поступки имеют значение…

Пауза.

Я надеюсь, эта тряпка не хлопчатобумажная?

ИРИНА (вздрогнув). Не знаю…

АПОЛЛОН. Не знаете… А вы представьте себя на месте хлопка, из которого выпрядают нитки – все равно что жилы вытягивают. Представили?

Пауза.

Я не хочу в этом участвовать.

Пауза. АПОЛЛОН встает из‐за стола, идет по комнате, ложится на диван.

Как быстро я стал уставать. Я не выдерживаю напряжения, особенно после этих лекарств, которые дает мне мама… Через час-полтора восторг в моей груди сменяется холодом, усталостью… Картина взаимосвязи, всеобщей зависимости и гармонии гаснет, распадается… и я уже ничего не понимаю, все бессмысленно, скучно… и мне хочется спать… спать…

Засыпает. ИРИНА подкладывает ему подушку, укрывает его. Сама продолжает перетирать книги – все медленнее и медленнее. Потом садится на тахту к АПОЛЛОНУ, долго смотрит на него. Осторожно, стараясь не потревожить, ложится рядом.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (появляется). Заснули, детоньки… Вот как… А мама еды принесла, сейчас поедите…

Поликлиника.

За столом – КОНСТАНТИН. Он готовится к приему, одной рукой раскладывает истории болезни, плечом прижимая к уху телефонную трубку.

МЕДСЕСТРА то хлопочет в кабинете, то выходит за двери, где на стульях терпеливо расселась ОЧЕРЕДЬ.

КОНСТАНТИН (в трубку). Вадик, ты? У меня все лопнуло, Вадик. Похоже, летом не получится постоянно прописаться… Нельзя чуть задержать это дело, я что-нибудь бы предпринял еще… Может, ты узнаешь? Август – последний срок? Это точно? Уже есть другая кандидатура? Ты громче говори, слышно плохо. А кто? Понятно… А если я успею? Понятно… (Медсестре.) Ну, телефоны работают!

Кладет трубку, сидит в задумчивости.

МЕДСЕСТРА (очереди, которая уже начинает роптать). Ничего, подождете.

МРАЧНЫЙ БОЛЬНОЙ. Я записан на десять ноль-ноль. Уже двадцать минут прочь, потом объясняй жене. Я у нее по минутам расписан.

КОНСТАНТИН (набирает еще номер, говорит измененным голосом). Будьте добры, Ирину… Нет? И не приходила? Ничего не передать, это так, один ее знакомый…

Поспешно кладет трубку, встречается со взглядом МЕДСЕСТРЫ. Бодро.

Как жизнь, Катя? Что-то давненько тебя…

МЕДСЕСТРА. Я болела, Константин Михайлович. (Несколько напыщенно.) Ничего, женщины живучи, как кошки.

КОНСТАНТИН. Ну давай…

МЕДСЕСТРА (выкликает). Казнощекин!

МРАЧНЫЙ БОЛЬНОЙ (заходит, садится напротив Константина). Вызывали, доктор? Получил вашу открытку. Знаю, чьих рук дело…

КОНСТАНТИН (другим голосом). Да вы не стесняйтесь, Казнощекин. Знаем мы, какой вы стеснительный. Особенно в ту пятницу, в столовой домовой кухни очень вы стеснялись. Эх, Казнощекин! А мы в вас поверили.

МРАЧНЫЙ БОЛЬНОЙ молчит.

Что такой мрачный, спрашивается? Скажете – всегда такой. Мрачный чего?

КАЗНОЩЕКИН. Такая натура.

КОНСТАНТИН. Какая у вас натура – никому неизвестно. В столовой домовой кухни вы, напротив, веселились, пели песни. Других заставляли вам подпевать. Эх, Казнощекин, только вернулись было в коллектив, наладили семейную жизнь… Как будем разбираться, по-плохому или по-хорошему?

БОЛЬНОЙ ерзает на стуле.

Куда торопитесь, Казнощекин? Вы задумайтесь – куда вы торопитесь? Куда и зачем?

КАЗНОЩЕКИН. Доктор, вы же меня обижаете. Ничего такого. Сигналов на меня не поступало же? Сигналов-то нету?

КОНСТАНТИН. А кафе-молочная? Принесли с собой? Ведь принесли? А последующий дебош? Снова лечиться вам надо. Казнощекин, лучше давайте будем добровольно. Пока вас с работы в ЛТП не направили.

КАЗНОЩЕКИН. Но сигналов-то не было…

КОНСТАНТИН. Бросьте, Казнощекин. Мне ваша жена обо всем написала.

КАЗНОЩЕКИН. Вы кому верите? Мне не верите, а кому? Она ж с утра до вечера – в местком пишет, в домком пишет, в газеты пишет. В концерте «По вашим письмам» только по ее заявкам и передают, и их достала, в магазинах продавщицы первые с ней здороваются, боятся… Садится вечером после работы, вот такая кипа бумаги, конвертов, и пишет, пишет – по всем адресам, по любому поводу! Прямо как мания – я уж и с вами хотел про нее посоветоваться, может, с психикой чего! А вы!

В дверях, уже горько.

Кому поверили, а, доктор?

Укоризненно качает головой, исчезает.

КОНСТАНТИН (вслед). Казнощекин! Не спешите вы так, успеете к двум часам!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Можно?

КОНСТАНТИН (набирает номер). Это институт? Скажите – как студентка Нефедова, третий курс, сдала экзамен? Нету у третьего курса экзамена? Ну, может быть, консультация какая-нибудь, занятия – вы посмотрите, пожалуйста… Да? (Вешает трубку, ловит взгляд медсестры. Варваре Аполлоновне, другим голосом.) Что-то давненько…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (возмущенно). Как-то вы холодно, как будто не удивлены.

КОНСТАНТИН. Ну не первый же день мы с вами болеем, Варвара Аполлоновна. Все же известно – сначала может быть хуже, потом ему лучше, потом… (Пожимает плечами.) Сами знаете, так уже бывало. Что делать, пора привыкнуть.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Такого еще не было. Я таким его не видела все шесть лет. Он снова работает. Я узнаю прежнего Аполлона…

Сдерживает слезы.

КОНСТАНТИН. Ну хорошо, я приду. Мы с вами во всем разберемся.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Нет-нет, не нужно, Константин Михайлович. Понимаете, он сейчас не один, это есть причина улучшения. Это ему полезнее всех лекарств. Она его вылечит, доктор. Она почти его вылечила…

Вынимает из сумки конверт, кладет на край стола.

КОНСТАНТИН. Что вы хотите?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Справку. Дайте мне справку, что он дееспособен. Снимите его с учета! О, я все продумала.

КОНСТАНТИН. Так-так-так…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВА. Нужно, чтобы он женился. Я же говорю, он не один. Мы не одни. С нами она, Ирина, наш добрый ангел.

КОНСТАНТИН. Ирина?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. А что вы удивляетесь? Вы не удивляетесь, что этих ваших алкоголиков любят жены, не бросают их, терпят. Почему же моего Аполлона нельзя полюбить?

КОНСТАНТИН (с внезапным интересом). Ирина? А как фамилия?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Последнее время она почти что живет у нас. О, это такое счастье! Нет-нет, вы не подумайте! У них совершенно чистые отношения, вы же знаете Аполлона, его принципы. Но их отношения еще честнее, еще ближе, чем если бы… Они созданы друг для друга, созданы.

КОНСТАНТИН. Ну и какая же она, эта ваша Ирина?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Глаза серые, знаете – лучистые.

КОНСТАНТИН. Лучистые?.. А она что – застенчивая такая, молчаливая?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Ну уж нет. Скромна, но не ломака, не жеманница. А как смеется! У большинства нынешних девушек некрасивый смех, не обращали внимания? Сама хорошенькая, одетая в цвет, в тон, а смеется вдруг басом или как несмазанная телега скрипит. А у Ирины смех – как раньше говорили, серебристый.

КОНСТАНТИН смеется.

(Восторженно.) А хозяйка какая! В руках все так и горит…

КОНСТАНТИН (теряя интерес к разговору). Где же вы такую нашли, Варвара Аполлоновна? У меня вот всю жизнь – мечта жениться! А все не то!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. На нее бы я оставила Аполлошеньку. О, я щедро ее одарю. Щедро!

КОНСТАНТИН. Варвара Аполлоновна, но я не могу вам дать эту справку. Напротив, кажущееся улучшение иногда предшествует…

Заминается, разводит руками.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Если я умру, что с ним останется? Когда я умру?..

КОНСТАНТИН. Ну… (В замешательстве.) Ну…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Вы же его заберете? Заберете? И что с ним будет?

МЕДСЕСТРА (вмешивается). В больнице, между прочим, и уход, и питание. Что он, один такой? Что он – особенный? Люди живут…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Особенный, да… Особенный!

КОНСТАНТИН. Ну к чему такие мрачные мысли… Вы же образованный человек… И вдруг – предчувствия, ну к чему это…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Я верю предчувствиям. Вы обратили внимание – какая в этом году холодная зима? А ведь природа предчувствовала ее, сколько осенью было рябины, боярышника! «К холодной зиме», – уже в августе говорили те, кто знает. «Это для того, чтобы птицы перезимовали длинную холодную зиму». Я верю в предчувствия, но сейчас… (Вынимает кипу бумаг из сумки.) Они думают, я не понимаю, что такое – вторичный лимфоденит! А я знаю латынь, еще когда его и на свете не было!

КОНСТАНТИН. Кого – его?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (совершенно спокойно). Молодой врач, вот как вы… Он все твердит – язва. Но я знаю, что он думает. Он знает, что у меня не язва. Наука умеет много гитик – слышали?

КОНСТАНТИН. Что?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Это ключ к старинному пасьянсу. Определенная буква соответствует определенной карте, впрочем, вам неинтересно. Наука умеет много гитик – бессмыслица, но это про таких, как он, таких, как вы.

КОНСТАНТИН. Но я, кажется…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Чем могли, всегда помогали, да. Это есть такая формула – что могу, сделаю, если смогу, помогу… Замечательная формула.

Встает, подвигает к нему конверт.

КОНСТАНТИН. Ну к чему это, к чему? Если я к вам прихожу домой, другое дело, ну а здесь…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Не стоит благодарности.

Идет к дверям. Торжественно.

Мы обойдемся и без вас, я и так все устрою. Мы будем счастливы…

Кивает, уходит.

КОНСТАНТИН (пожимает плечами, кладет конверт в ящик стола). Следующий!

Тем временем на авансцене скопилась ОЧЕРЕДЬ во главе с РАЗНОСЧИЦЕЙ, снова распределяются какие-то жизненные блага. В ОЧЕРЕДИ выделяется молодой человек – мы его не раз уже видели, – одетый даже не по последней моде, а по самой последней. Он бы выглядел прекрасно, если бы все на нем не было слишком светлым и слишком обтянутым. КОНСТАНТИН подходит к ОЧЕРЕДИ, пытается пристроиться.

РАЗНОСЧИЦА. Не занимайте очередь! Больше отпускать не буду! Молодой человек, вы последний, вас обслужу – и все! Предупреждаю!

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (улыбается). Но меня-то? А?

РАЗНОСЧИЦА. Вас – да.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Можно быть спокойным?

РАЗНОСЧИЦА. Будьте. (Константину.) Не становитесь, я же сказала!

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Привет.

КОНСТАНТИН. Я тебе звонил, передали тебе?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. А, она не передает, ты же знаешь. На всякий случай.

КОНСТАНТИН. Я тебе еще раз звонил.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (продвигаясь в очереди). Я бы отзвонил, но забыл твой телефон.

КОНСТАНТИН. У меня нет телефона.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Все еще нету? Ну ты даешь!

КОНСТАНТИН (вдруг). Надо умудриться в Москве снять комнату, чтоб без душа, без телефона и, извиняюсь, туалет на другом этаже? А? Это только я могу.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Слушай, ты же женишься! Там квартира, нет?

КОНСТАНТИН. Я уже не женюсь. Раздумал. Вернее… зачем врать? Она… начала такие финты… Я уже был женат в родной Туле. Я знаю, что такое, если вечером она еще не приходила, а утром уже ушла.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Ты же говорил, она не особенно внешне.

КОНСТАНТИН (горячо). Все было рассчитано. Сперва искал-искал, потом смотрю – молоденькая, хорошая вроде девчонка, никто особо не польстится… Я же был женат, три года жил как в тумане, в кошмаре… А тут все рассчитал…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Да, плакала твоя прописка…

КОНСТАНТИН. На работу на интересную не могу устроиться без прописки, без прописки не берут на работу… А! Я вообще думал – будет все нормально…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (изумленно глядит на Константина). Ну ты даешь…

КОНСТАНТИН. Чего-то я…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Наверное, вчера повеселился, ну и раскис сегодня.

КОНСТАНТИН. В рот не беру.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (понимающе). Вшил?

КОНСТАНТИН. А? Да нет, я тут хочу… В общем, помнишь тот наш разговор? Ну…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Про фиктивный брак, что ли?

КОНСТАНТИН кивает.

Старик – три тысячи.

КОНСТАНТИН. Ты ж говорил – две.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Это когда было, вспомни? Все течет, все изменяется. Потом – это же не мне. Я тебя только знакомлю… Они и в кооператив помогут вступить, все четко.

РАЗНОСЧИЦА. Вам?

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (шепотом). Три пары – тридцать седьмой, тридцать восьмой, тридцать девятый.

РАЗНОСЧИЦА (тоже шепотом). По одной… по одной паре в руки.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Мне очень нужно, понимаешь?

РАЗНОСЧИЦА. Понимаю…

Дает три коробки.

ОЧЕРЕДЬ ропщет.

Вы мне работать не даете! Сейчас вот перестану отпускать! А вы (Константину) не пристраивайтесь, я вас заметила!

КОНСТАНТИН. Я не пристраиваюсь!

РАЗНОСЧИЦА. Я вас давно заметила!

ОЧЕРЕДЬ в суете расползается. РАЗНОСЧИЦА укатывает тележку. МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК и КОНСТАНТИН вдвоем.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (увязывая коробки). Тут все просто, главное – вовремя дать. Хоть пустяк какой-нибудь, а все же ты для нее уже – не один из многих. Перед ней – тыщи людей, тыщи! Можно понять! Я вот однажды продавщице книжного магазина воблу подарил. Казалось бы, где Стендаль, где вобла, с такого пустяка началось. А сейчас у меня Стендаль макулатурное издание, Эдгар По макулатурное издание, уж не говоря про «Анжелику», «Королеву Марго» и «Графиню де Монсоро»… Слушай, ты не заболеваешь? То ты красный, то бледный. В сауну сходи! Ходишь в сауну?

КОНСТАНТИН. Нет…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Ну ты даешь… Никому женские сапоги не нужны? Я недорого отдам, нормально. Ты куда спешишь?

КОНСТАНТИН. На работу, у меня обеденный перерыв кончился…

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (уже в полном изумлении). Ну ты даешь!

КОНСТАНТИН в своем кабинете. МЕДСЕСТРА занята уборкой.

МЕДСЕСТРА. Кончаю, кончаю, Константин Михайлович…

КОНСТАНТИН (надевает халат, про себя). Три тысячи… А!

МЕДСЕСТРА. Я по графику посмотрела, вы двадцать восьмого дежурите. И я двадцать восьмого, представляете?

Пауза. КОНСТАНТИН снова набирает номер, никто не подходит.

КОНСТАНТИН. Так-так-так…

Сидит неподвижно. Долгая пауза.

МЕДСЕСТРА. Константин Михайлович! Вы только послушайте меня. Бросьте вы это все… бросьте…

КОНСТАНТИН. Что – это?

МЕДСЕСТРА. Не хочет она, и не надо. Порядочная девушка так себя не ведет, сказала бы прямо. Уже сейчас так, а когда поженитесь? Не нужно вам это, Константин Михайлович, вы думаете, я ничего не вижу, а я все понимаю! Зачем вам это, раз так?

КОНСТАНТИН. Катя!

МЕДСЕСТРА. Можно же по-другому… И три тысячи платить не нужно, я же все про вас знаю, вам трудно. Вы на мне женитесь, Константин Михайлович, фиктивно, ну разумеется фиктивно. Где вы, где я, я все понимаю. Вам так хорошо будет, комната отдельная. Я готовить буду, стирать…

КОНСТАНТИН. Я сам себе стираю, Катя.

МЕДСЕСТРА. А вот не будете, а вот не будете. А если сомневаетесь… Ну, будете мне как за комнату платить, в институт, может, подготовиться поможете… Я в медицинский хочу. Или не надо ничего… Но так же лучше, Константин Михайлович, так же лучше! Вы же как в воду опущенный. У нас вам никто не помешает – занимайтесь сколько хотите. Мать в деревне, в Смоленской области, мальчики у меня, так они самостоятельные, на продленку ходят…

КОНСТАНТИН. Да, братья… восемь лет и девять… ты говорила…

Долгая пауза.

МЕДСЕСТРА. Это вы как хотите… Как хотите…

Пауза.

Опять мы с вами дежурим, Константин Михайлович… Уж в который раз…

КОНСТАНТИН (обнимает ее, пауза). Иди домой, Катя… Катя-Катерина…

МЕДСЕСТРА. А вы, вы как же? Прием же!

КОНСТАНТИН. Я справлюсь… Иди, Катя…

В Кабинете психологической помощи. За столом торжественно восседают СОТРУДНИКИ, перед ними – МАТЬ.

СОТРУДНИКИ. Садитесь, Мария Сергеевна. Садитесь. Письмо, в котором вы излагаете ваши проблемы… простите, номер вашей папки?

МАТЬ. Триста шестьдесят дробь ноль ноль шесть…

СОТРУДНИКИ. Людочка, подайте, пожалуйста… Ваше письмо, Мария Сергеевна, мы попросили прокомментировать известного сотрудника отдела геронтологии…

СОТРУДНИК. Старость – это проблема двадцатого века. Раньше, в предыдущие века, когда продолжительность жизни была сорок – сорок пять лет, этой проблемы не существовало. Но сейчас во Франции, например, семидесятилетних стариков тридцать процентов от общего населения, а к концу века эта цифра увеличится еще на тридцать процентов. У нас происходят аналогичные процессы…

МАТЬ. У нас трехкомнатная квартира. Вернее, две комнаты как комнаты, а третья пять метров. По проекту запланирована была темная комната, но в последний момент собрание пробило окно, то есть постановило пробить, и теперь это комната как комната, только очень маленькая, и две кровати никак не становятся…

СОТРУДНИК. Старость нуждается в чутком отношении. Сплошь и рядом случаются еще невнимательные оформления пенсионных дел, когда стариков принуждают обивать пороги, добывая никому не нужные бумаги.

МАТЬ. Если б становились две кровати – и проблемы бы не было. Но моя младшая дочь выходит замуж, а комната, где раньше жили обе девочки, будет для молодых. Так важно – с самого начала – нормальные жилищные условия. Вот у моей сослуживицы жених вообще отказался жениться, оттого что не предоставили отдельной квартиры… Была бы она хорошенькая, так бы вопрос не стоял. Но Ирочка у меня неброская, неинтересная, может, это вообще ее единственный шанс…

Плачет.

СОТРУДНИКИ. Старый человек нуждается во внимании, в участии близких, которым он посвятил остатки своих сил. Он уже не ходит на работу, и все его интересы сосредоточены на семье. Трудно ему бывает зачастую адаптироваться в новых условиях пансионата для престарелых…

МАТЬ (суетливо). Кто говорит о доме престарелых, что вы. В нашей семье такого сроду не бывало. Но я хотела посоветоваться… у нас родственница есть, в Новгородской области, тетя Даша. Она готова ее принять. Посудите сами – большой дом, на две половины, с двумя печами, тетя Даша там одна, с соседями третий год не разговаривает, поссорились. Она очень порядок любит, чтоб во всем был порядок. А словом перемолвиться не с кем. А тут – и тете Даше хорошо, она не против, мне что, говорит, пусть живет, и нам хорошо, и бабке вашей хорошо, совсем не плохо…

СОТРУДНИКИ. «Бабка» – это ваша мать…

МАТЬ. Это мать моего мужа.

СОТРУДНИКИ. Ваша свекровь. А она хочет этого? Ее не смущает непривычная обстановка? Она ведь никогда не жила в деревне так?

МАТЬ (горячо). Да против ее воли, что вы… Я вот и посоветоваться к вам пришла, прочла объявление: «Если у вас сложная обстановка дома, добро пожаловать в наш Кабинет». Если она не захочет, то… да вы что… Я думала, ей там лучше будет, воздух свежий, молоко парное, у нее ведь сердце.

СОТРУДНИКИ. Если у нее больное сердце, как же она обойдется без своих врачей, своей поликлиники? Она часто ходит в поликлинику?

МАТЬ (вдруг). Да всю дорогу! То у нее одно болит, то другое. В очереди там посидеть, языки почесать – любимое занятие. Слово ей скажешь – у нее сразу астма или сердечный приступ. А глухота? Когда ей надо – слышит, когда не надо – не слышит, вдруг взяла оглохла. Семьдесят шесть лет, а умеет нервы мотать. Вы бы ее раньше знавали… (Совершенно другим тоном, искренне.) Да по мне пускай! Пускай! Если бы две кровати вставали… Женю-то мне куда девать? Она и так у меня, бедняжка, невезучая. Никакой личной жизни, одна учеба, учеба.

СОТРУДНИКИ. Мария Сергеевна, все мы будем старыми, таков закон жизни. Подавая молодежи пример бережного отношения к старости, мы готовим себе тем самым уважительное, заботливое отношение к собственной грядущей немощи.

МАТЬ. Спасибо… Спасибо… Поговорила с вами, точно туман рассеялся…

СОТРУДНИКИ. Может быть, есть резон строже спросить с молодого поколения в вашей семье? Пусть старшая сестра поживет в одной комнате с сестрой и зятем. Раньше жили одной семьей, за занавеской, и были счастливы. Или пусть молодые снимут комнату, самостоятельная жизнь научит их ответственности…

МАТЬ. Я вот и на работе с молодежью… Не умеют они работать, боятся трудностей. Мы как росли – у нас сперва общественное, потом личное, а у них как? Хорошо, если одно равно другому, а то и наоборот… (Сквозь слезы.) Не обращайте внимания… Мне после слез легче… Я вот специально включу иногда телевизор, «От всей души» передачу, и уже платок носовой готовлю, и плачу, плачу… Легче становится! Спасибо вам…

Уходит.

СОТРУДНИКИ. Следующая папка – триста один дробь сто десять. Здесь консультация социолога, что ли…

ПАРЕНЬ (нудно). Может ли быть, что, забеременев, женщина становится ленивой к домашнему хозяйству? Моя жена на третьем месяце, придет с работы, завалится на диван. Есть нечего, я сам макароны варю, яичницу жарю. Раньше она на утро никогда посуду грязную не оставляла, а сейчас в кухню противно войти. Я ведь тоже работаю, устаю, да и странно, как будто нарочно она…

СОТРУДНИКИ. А вы спрашивали ее, как она себя чувствует? Может быть, она плохо себя чувствует?

ПАРЕНЬ. Нет…

СОТРУДНИКИ. О чем же вы разговариваете, если не обсуждаете самое для вас сейчас главное – ее состояние, здоровье будущего ребенка? О чем вы тогда разговариваете?

У Нефедовых.

Квартира изменилась. Нет прежнего порядка, уюта. В одной из комнат стоят раскрытые чемоданы, на стульях набросаны вещи – там сосредоточенно возится БАБУШКА. В соседней МАТЬ вяжет, рядом, по обыкновению без дела, сидит ЖЕНЯ. ОТЕЦ молча ходит по квартире – на протяжении всей сцены он целеустремленно справляет несложные хозяйственные дела – сам себе пожарит яичницу на кухне, сделает бутерброды, кофе, сам помоет за собой посуду, пролистает газеты, застелет постель, заменит перегоревшую лампочку, почистит раковину в ванной, включит телевизор.

БАБУШКА (говорит сама с собой, громко, как все глухие). Платье крепдешиновое, хорошее. Как соседка умерла, еще по старой квартире, Пантелеевна, мне дочка отдала. Я ж ее обмывала, убирала… «Антоновна» – она всегда мне говорила, там люди простые, барачные, ну и я с ними поихнему, по-простому… «Антоновна» – говорила, не забудь, приходи меня обмыть. Мы дружно жили, на старой квартире.

Небольшая пауза. МАТЬ вяжет. ОТЕЦ ест на кухне.

Крепдешиновое, а куда мне его, зачем? Там-то все в резиновых сапогах ходят. А у меня-то… (Кричит.) Маша, вы уж мне резиновые сапоги купите, у меня же нету! А так я там пропаду, пропаду! (Снова бормочет.) Не было у меня никогда резиновых сапог, а зачем мне… Сроду в деревне не жила! Родилась я на Трубной площади. Потом на Красных воротах нам с мужем комнату дали, потом здесь стала жить, в хорошем доме… Дачу дали казенную, в Раздорах… Это Маша все квартиру ругает, сейчас-то холлы у всех, шкафы встроенные, а тогда-то… По тем временам считалось – замечательная квартира. Маше все мало, она – как золотая рыбка, господи, останется у разбитого корыта… Садовый участок ей нужен – купила садовый участок. Теперь – машину, ну зачем, ну откуда деньги? Толя раздетый, зимнего пальто нету, ничего на себя не тратит, она ему по пятьдесят копеек в день выдает. Толя, говорю, не мало тебе, может, пообедать, может, захочется что… Твой отец всегда с деньгами ходил, люблю, говорит, чтоб у меня тут было… А как мы прожили – песню пропели!

ОТЕЦ молча проходит в комнату, берет газету, идет снова на кухню.

Да если б он был такой, как ты, я б с таким мужем жить не стала. Прогнала бы!

МАТЬ делает было нетерпеливое движение.

ЖЕНЯ. Мама, она же не слышит. Ей кажется, что она про себя, а получается громко.

МАТЬ. Не беспокойся.

БАБУШКА. Не возьму я платье, много вещей получается, слишком много. Один чемодан – ну два, больше не позволят. Как везти-то, не ближний свет. А зачем мне много? Не нужно! Не нужно!

ЖЕНЯ. Мама…

МАТЬ. Что ты от меня хочешь? Что вы все от меня хотите?

БАБУШКА (громко). Туфли возьму (любуется). Одиннадцать рублей, а не скажешь, как импортные. Я их не ношу, у меня косточки. Пусть их, когда в гроб лягу, на меня наденут… А как кто польстится, там в деревне? Туфли-то какие… Им завидно станет…

(Вскрикивает.) А лежать где я буду-то?! Не хочу там! От роду в деревне не жила, в Москве прожила, все семьдесят шесть лет! Я с мужем хочу лежать, не привезете меня, не положите – с того света прокляну! Маша, прокляну! (Снова озабоченно.) Носки шерстяные… Это – взять, это хорошо!

ЖЕНЯ. Я не вынесу… Не вынесу…

Молчание. ОТЕЦ достает порошок, щетку, чистит раковину в ванной.

Мама… если все дело в каких-то злосчастных квадратных метрах… Давай я уйду, а вы здесь живите! Я в общежитие уйду или сниму комнату…

МАТЬ. А деньги откуда?

ЖЕНЯ. Я заработаю! Но нельзя, чтобы бабуля… Нельзя ей сейчас менять жизнь! Это плохо кончится!

МАТЬ. Не понравится ей, что-нибудь придумаем.

Пауза. ОТЕЦ залезает на лестницу, ввинчивает лампочку.

ЖЕНЯ. Жалко ее!

БАБУШКА (достает из шкафа еще ворох вещей). А с этим что? Женьке отдать – не наденет, не модное… Тридцать пять лет этому платью, а все блестит. Панбархат, не тускнеет… Первое мое хорошее платье… Муж академию военную кончил, был выпускной бал… Все командиры с женами… И я… Разве я такая была! Разве такие вены на ногах, разве брюхо такое. Ах, какая я была… Женьке не влезть в это платье, а Маше – куда там. А волосы светлые, натуральная была блондинка, не красилась, только ромашкой иногда промывала… Машка-то красится, и клок на лбу себе высветляет… Это сейчас у меня на голове – пегие волосы, серые… Да и не осталось их… (Беспокойно.) А с прической-то как же? Я шестимесячную делаю, а там? Паклей волосы повиснут, здесь парикмахерская, а там?

ЖЕНЯ. А если Ирка не выйдет замуж? Мне кажется – не выйдет.

МАТЬ. Этого не может быть.

ЖЕНЯ. Послала она лимитчика, не видишь? Он звонит, а ее нет, звонит, а ее нет.

МАТЬ. Ну как… С ним она, всем ясно… Ты, Женечка, откуда тебе понять – жених и невеста, это уже почти муж и жена… Преждевременно она пошла на такое, уж лучше бы потерпела до свадьбы… А где она ночует, по-твоему? Видишь, она совсем от него без ума, институт забросила, дома не появляется… Он только что-то засомневался, звонит – вроде она не с ним, следы заметает, они же на все способны… (Ласково.) Ты, доченька, жизни не знаешь… Форсировать надо свадьбу, форсировать…

ОТЕЦ достает молоток, гвозди.

ЖЕНЯ. Я знаю, мама… Она надоела тебе просто… Помогать она не может, как раньше, уже возраст, уже обуза… Ты ее никогда не любила, а вот предлог – сбагрить, с рук вон… С ней дальше еще труднее будет, а она ведь еще восемь, десять лет может прожить? Да? Я с ней поеду, я ее не брошу, мне здесь все постыло, все, все…

Рыдает.

БАБУШКА (вслед отцу). Видел бы тебя папа… видел бы… Он хотел, чтоб ты человеком стал… Чтоб ты тоже внешними сношениями занимался, или бы искусством каким… В архитекторы бы пошел, дома бы сейчас строил… Ты же рисовал в детстве, как ты рисовал! (Вздыхает.) А сейчас геолог, мотайся по полям, по лесам… Хорошо, когда молодой, а сейчас? Сорок восемь когда, а здоровье подорвано? Как папа против был, как сокрушался. Все люди, говорит, из деревни бегут в город, а мой сын-дурак, из города в деревню…

ОТЕЦ забивает в стенку гвоздь, пробует пальцем – хорошо ли, ровно ли. Уходит на кухню.

МАТЬ (Жене, изменившимся голосом). Меня – так не жалеешь? А я с ней жизнь прожила, как я с ней жила, каково? Знала бы ты ее тогда! Тогда была она высоченной, крикливой, бой-бабой, подчиненные твоего деда, как чуму, ее боялись, духи ей все преподносили! А я! Здесь, в большой комнате, телефон стоял, как и сейчас, но тогда редко у кого телефоны отдельные… Знаешь, как-то мне муж говорит: «не звони ты по телефону» – а я редко звонила – «и вообще, старайся не заходить в большую комнату, они не любят, когда ты заходишь…» А! Как я часами с тобой гуляла, уже снег колясочку завалит, все домой не шла, все оттягивала, как я с ней встречусь. А некуда было уйти, я все терпела, во сне одно видела, мечтала – не видеть ее, крика ее не слышать, попреков… А как я однажды котлет ее съела – перепутала полки в холодильнике, где наше, где ихнее. Что тогда было! И всю жизнь с ней прожила, всю жизнь… Вся жизнь так и прошла…

ЖЕНЯ, по обыкновению медленно, начинает одеваться.

БАБУШКА. Эту жакетку выбросить надо… Как берегла, а ее моль побила. А хорошая тоже была! Хорошая, и воротник был – из лисы из чернобурки. (Улыбается, прижимает жакетку к груди.) Муж подарил. Тогда сказал мне: знаешь, Паня, хватит тебе в больнице работать, в медсестрах… А я медсестрой много лет, хорошая медсестра была, со мной врачи советовались… В госпитале, во время войны – одного прислали, молоденький…

Старого-то хирурга на передовую послали, а этого к нам. Он со мной все – тетя Паня да тетя Паня. Какая, я говорю, я тебе тетя, мне сорока еще нету! А тут муж говорит – потом уже – хватит тебе. У меня дела по-другому пошли, неудобно… Сиди дома, раз есть такая возможность, воспитывай Анатолия… Эх, Толя… Маша-то защитила диссертацию, сейчас учебник пишет, а он даже не кандидат, ничего не вышло… Как-то Маша без меня справляться будет… Трудно ей без меня будет…

МАТЬ (смотрит на одетую Женю). Куда ты? Куда?

ЖЕНЯ (обычным своим тоном, растягивая слова). Пойду погуляю немножко, может, к подружке зайду… Может, в кино сходим с девочками…

МАТЬ (нежно). Вот бы… вот бы у тебя был молодой человек, кавалер! Уж не чета бы Иркиному Костику… Ух он бы у тебя такой был… Ну ничего, одна замуж выйдет, и все наладится, все…

ЖЕНЯ. Я рано приду, как всегда. Ты же знаешь, я никогда не задерживаюсь, до одиннадцати всегда домой…

Медленно уходит.

БАБУШКА. Я на приемы ходила, в чернобурке-то… Помню, в польском посольстве. Я еще тогда такая была – никто моего возраста мне не давал. Поправилась уже, полная, но зубы все, седины ни ниточки… У офицеров форма такая красивая – эполеты блестящие, ленты перевиты золотые, быстро-быстро разговаривают по-своему… А я стою и щиплю себя за руку: я ли это, или сплю, или взаправду со мной все это происходит?

Кабинет психологической помощи. За столом – СОТРУДНИКИ.

СОТРУДНИК. Молодежная редакция передала нам письмо, а им передал из своей почты Виктор Богатырский, знаете – заслуженный артист. Просят вашего комментария.

СОТРУДНИЦА (читает, некоторые места проговаривает, сокращая, некоторые, наоборот, подчеркивает). «Виктор! Извините, не знаю вашего отчества, узнать нигде не удалось… Не отнеситесь к моему письму как к очередному признанию в любви, мне как-никак двадцать восемь лет, и теперь я точно знаю, что никого никогда не любила… Когда-то более десяти лет назад – посмотрев вас в роли принца Гамбургского, я вообразила, что питаю к вам огромное и вечное чувство. Впрочем, это и было такое чувство, вернее, муляж чувства, муляж любви – ведь где вы и где я, никогда ничего общего… В моей жизни все подчинилось мечте о вас. (Бормочет, пропускает несколько фраз.) Мои подруги влюблялись, выходили замуж, я смотрела на них с тоской и презрением. Как можно, думала я, жить с этими парнями, ограниченными, грубыми, как можно любить человека, весь духовный мир которого – хоккейный матч и выпивка с себе подобными? Я считала, что моя личная жизнь – моя химера личной жизни – куда чище и красивее. Я ходила на все ваши фильмы, все спектакли, воображала в мечтах, как я разговариваю с вами. (Проговаривает несколько фраз.) Но время шло, шли годы… (Проговаривает несколько фраз.) Этот человек не был из числа моих знакомых – мои знакомые, друзья знали мою репутацию недотроги, старой девы. А его я совсем не знала, встреча была случайной, и тем легче было мне, закрыв глаза, представить себе вас… Больше с этим человеком я не встретилась, но затем также неожиданно я стала встречаться с давним моим поклонником – он никогда мне не нравился, но все произошло как-то помимо моей воли… Время шло, и чем дальше, тем явственней я понимала, что вся моя жизнь – огромная, чудовищная ошибка… Жизнь сурово наказывает тех, кто не хочет с ней примириться… Но теперь уже простая, „как у людей“, жизнь становилась для меня недосягаемой. Если раньше я сама, как только рассеивался туман, расставалась с этими в общем-то случайными для меня людьми, то теперь уж они бросают меня… (Проговаривает несколько фраз.) Мои родители, мои друзья ни о чем не догадываются. Я прихожу домой в девять, и все думают, что я была в кино… Это доставляет мне странное удовольствие, я чувствую себя свободной, оттого что никто из моих близких не знает, где я бываю, что делаю, каково истинное содержание моей жизни… Это единственное, что меня опьяняет, как вино, меня ведь давно уже ничего не волнует, я стала совершенно бесчувственной… Но и мне хочется хоть с кем-нибудь поделиться, потому я и написала вам, ведь все началось с вас… Прощайте, прощайте… Ваша Женя Н.»

СОТРУДНИК. Письмо анонимное, мы лишены возможности принять участие в судьбе этой девушки.

СОТРУДНИЦА. Там аналогичные письма, давайте на страницах молодежной газеты развернем дискуссию «О мечте подлинной и мечте мнимой».

ОСАНИСТЫЙ СОТРУДНИК (одобряет). Это хорошо…

СОТРУДНИЦЫ. Людочка, вызовите следующего…

Появляется ИРИНА.

ИРИНА. Я больше не могу…

СОТРУДНИКИ. Все-таки пришли… У вас ситуация трудная, но неразрешимых ситуаций не бывает. Немного такта, выдержки…

ИРИНА. Я забросила институт, не могу читать учебники, слушать лекции… У меня и времени нет! Свадьбы не будет, а дома ничего не знают… Я уже и ночую часто там, у них, дома вру с три короба, все это как снежный ком… И чем больше я вру, тем больше мне верят…

СОТРУДНИКИ. Вы, Ира, неопытны, вас легко обмануть… Не стали ли вы жертвой этой женщины?

ИРИНА. Каждый день даю себе слово: сегодня. Сегодня же объяснюсь с Варварой Аполлоновной, скажу: не могу я у вас бывать каждый день. У меня, в конце концов, своя жизнь. Каждый день собираюсь не ходить туда, пойти домой, все объяснить, засесть за учебники… Но я смотрю на нее, она спрашивает: Ирина, когда придешь? И я смотрю и говорю: завтра. И прихожу… Они ведь жить без меня не могут, вот что ужасно! Они меня любят… Они без меня обедать не садятся… Меня никто никогда так не любил, как они, я никому так не нужна… А он… Я никогда таких не встречала… Ну и что, пусть он болен… Если б не это, может быть, он был бы, как все, пошлости бы говорил… (Лихорадочно.) И я думаю – это самые близкие мне люди. И зачем мне избавляться от их любви, ведь это лучшее, что у меня есть! Но я вспоминаю институт, Костика, маму, вижу, что все идет наперекосяк, и мне страшно… страшно за себя, за свои поступки…

СОТРУДНИКИ. Участие, забота о посторонних людях – это замечательно, так должны поступать все. Но вы, Ирина, должны перестать лгать – ложь унижает человека… Вам нужно как-то все упорядочить… Вот, скажем, этот несчастный молодой человек… он ведь был ученым, философом… Вот бы ему какое-нибудь такое занятие… Занять его какой-то деятельностью, чтобы напоминала прежнюю работу… Трудовая терапия – это, знаете… Люди вот в подобном положении – варежки шьют, склеивают коробочки, авоськи вяжут… Они чувствуют, что пользу приносят, и вот ему бы… Это бы отвлекло его от вас…

ИРИНА. Клеить коробочки?

СОТРУДНИКИ. Ну не обязательно коробочки. Можно что-то больше напоминающее прежнюю работу. Тетради разлиновывать… книги переплетать. Мелкий ремонт книги, его можно этим охватить.

ИРИНА (высокомерно). Его? Его – он уже почти закончил построение своей системы всеобщей взаимосвязи… Он посвятил свою жизнь изучению проблемы – можно ли прожить и не причинить вреда и страданий другому… Ему – клеить коробочки?

СОТРУДНИКИ. Ира… ведь он – болен…

ИРИНА. Да… конечно… я сама больна…

Улица. КОНСТАНТИН один, потом появляется ИРИНА.

КОНСТАНТИН. Здравствуй…

ИРИНА. Я опоздала, извини, тебе ждать пришлось.

КОНСТАНТИН. Ничего.

Пауза.

Раньше ты меня всегда ждала, а я опаздывал, так получалось.

Пауза.

В общем, я рад, что ты позвонила мне. А то будто прячемся друг от друга. Взрослые люди, сто лет друг друга знаем, и вдруг игры, кошки-мышки…

Небольшая пауза.

Действительно, пока поставить все точки над «и». Заявление можно не забирать, просто не явиться на регистрацию брака, а можно забрать – как ты хочешь.

ИРИНА. А как ты хочешь?

Пауза.

КОНСТАНТИН. Нет, ну как ты меня, а? Никогда бы не подумал. У кого какая судьба, и все снова повторяется, то же самое, только с новой силой. Я ведь был женат там, в Туле, я тебе рассказывал.

ИРИНА. Ты говорил…

КОНСТАНТИН. Но не рассказывал, это разные вещи. Мне казалось, уже все, я уже другой… Нет, я тут как-то заявился к тебе, чуть дебош у тебя дома не устроил, сцену ревности… Я ведь, Ирка, ревнивец, этим одним словом все про меня сказано… Ты не знаешь.

ИРИНА. У меня не было случая.

КОНСТАНТИН. А сейчас я один виноват. Я сразу же должен был на тебе жениться, год назад. Все искал – теперь-то можно откровенно. Все искал… Ты-то нашла?

ИРИНА. Я не искала.

КОНСТАНТИН. Я не верю, но это неважно… Когда человек ревнует, он все варианты в уме проигрывает, все самое унизительное для себя. Он еще точно ничего не знает, а уже мучается, будто во всем убедился. Поэтому он может… Может стерпеть такое, что другого оттолкнет, сломает… Я знаю, я бы тебе все простил, все что угодно.

Пауза.

Знала бы ты, как я рад, что ничего не вышло. Я виноват перед тобой… Нет, я себя не осуждаю – ну что делать, если нужна прописка, чтобы работать, где хочется! Я ведь очень люблю свою работу, я не говорил тебе. У меня даже голос другой на работе! И странно, с больными мне легче и интереснее, чем с нормальными людьми, с этими мне неловко, тягостно. Тебе, конечно, не понять этого…

ИРИНА. Мне?

Пауза.

КОНСТАНТИН (с улыбкой). Ну, прощай, Ира…

Идет прочь.

ИРИНА (кидается к нему). Не бросай меня, Костик, не бросай! (Шепчет.) Ничего, кроме тебя, никогда не было, ничего, кроме тебя, никогда не было…

Пауза.

КОНСТАНТИН. Я сам все испортил… Сейчас единственное, чем я могу доказать, – это не жениться на тебе… Пусть все будет, как есть…

ИРИНА. А какой ты сильный, Костик! Я же все время вспоминала, как ты выиграл кросс на межинститутских соревнованиях. Я тогда на трибуне сидела, помнишь? Мне лезет в голову всякая чертовщина, а я вспоминаю…

КОНСТАНТИН. Ира… давай друг другу – только правду. Хоть друг другу…

ИРИНА. Да…

КОНСТАНТИН. Ира… Может быть… А?

ИРИНА (вскрикивает). А бабушка? Ее… в деревню… места в квартире всем не хватает… Ей плохо там будет, она оттуда не вернется… А бабушка как же? Из-за нас… из‐за меня…

КОНСТАНТИН. А делать что? Что делать, Ирка, что ты предлагаешь? Квартиру снимать – на что? Если бы я мог… Что мы можем? Сжать зубы, терпеть, вот что… Думаешь, мне легко?

ИРИНА. Костик…

КОНСТАНТИН. Что, Ира?

ИРИНА. Пригласи меня к себе в гости.

КОНСТАНТИН. Там же плохо, Ира. Я не люблю там.

ИРИНА. Мне все равно. Пойдем, Костик… пойдем…

У Соловово-Конюшковых.

АПОЛЛОН. Что это за звук? Слышишь?

Пауза.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Ты опять не выпил лекарство.

АПОЛЛОН. Будто хлопнула дверь в парадном. Это хлопнула дверь в парадном!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. И ты ничего не ешь. За завтраком не ел, хотя каша-то гречневая. Гречневая каша! И колбаса!

Пауза.

Пообедай, я накрыла стол. Я-то уже сыта, ела… Я поела, а ты иди, я посижу с тобой. Потом примешь лекарство. И ляг, поспи, ты вторую ночь не спишь.

АПОЛЛОН. Ночью мне особенно хорошо. Отходят все сомнения, все неясные предчувствия, голова полнится мыслями, кружится от восторга. И в груди – та же ясность, та же радость, она захлестывает – я помню, так бывало в детстве, в отрочестве. Так хорошо, что дыхание спирает, и невозможно продышаться – как от слишком свежего ветра.

Пауза.

Только почему она уже неделю не приходит к нам? Уже неделю…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Почему неделю?

Пауза.

Она не приходила, ну… дня два… ну три дня от силы…

АПОЛЛОН. Ты скрываешь, мама, утаиваешь… Неделю, я знаю… Но она придет сегодня, я слышал, как хлопнула дверь…

Пауза.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Аполлошенька…

АПОЛЛОН. Что, мама?

Пауза.

Как мне радостно сегодня. Никогда не было так. В сущности – жизнь проста, ясна, так легко, так естественно быть счастливым… Правда, мама?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (безнадежно). Пойди, Аполлон, поешь. Ляг, Аполлон, отдохни… У меня столько дел, все в запустении. (Сидит неподвижно.) Куда ты идешь, ты сегодня восемь раз уже купался. Ты простудишься…

АПОЛЛОН идет в ванную, оттуда – журчание воды, он весело напевает. ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА сидит неподвижно, в бессильной усталой позе. Вдруг она сдавленно вскрикивает и, скорчившись, хватается за живот. Потом – снова сидит неподвижно, лицо ее сейчас, когда ее никто не видит, – горечь и безнадежность.

АПОЛЛОН (из ванной). Мама, ты слышала этот звук?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Да, Аполлон, да…

АПОЛЛОН. Я слышу – это хлопнула дверь парадной!

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (тихо). Да… да…

Плачет.

АПОЛЛОН. Ирина. Она сейчас придет, мама…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Да…

И вдруг впрямь – хлопает, распахиваясь, входная дверь. ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА замирает в ожидании и медленно-медленно выпрямляется, еще не веря, что перед ней – ИРИНА.

Аполлон! Иди сюда, Аполлон! Опять, смотри, кто пришел! Ирина пришла, а ты боялся…

ИРИНА (торопливо). Вот я сметаны принесла, свежей… Вот капуста квашеная, вот хлеб, булки… А вот талончики на заказы, пять штук, на целый месяц вперед, удалось достать… Потом весна наступит, свежие овощи пойдут, легче будет…

Из ванной в купальном халате выходит АПОЛЛОН.

АПОЛЛОН (церемонно). Вы извините за мой вид… Я сейчас…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (суетится). Необыкновенная ты, Ирина… Вот садись к столу… Он не ел, тебя ждал… Я-то покушала, сытно, плотно…

ИРИНА (нерешительно). Спасибо… Но я…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Не будешь? Ты не будешь с нами обедать?

ИРИНА и АПОЛЛОН, по обыкновению скрупулезно опрятный, подтянутый, садятся за стол. ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА не садится, прислуживает им. Долгое молчание.

Лекарство, Аполлон, не забудь лекарство. Ира, скажи ему.

АПОЛЛОН (глотает таблетки, небрежно). Мне значительно лучше, я принимаю это ради мамы, она беспокоится. Голова у меня перестала болеть. Наоборот, необыкновенная ясность и облегчение. А как я услышал стук входной двери? (Улыбаясь, Ирине.) Мама думала, что ты не придешь, вот до чего она стала беспокойна!

Молчание.

Раньше после этого лекарства я ощущал неуверенность. Мне начинало казаться, что все мои размышления, все, что я понял за последнее время, – все это заблуждение, безумие… Но теперь я уверен, уверен во всем…

Ложится на кровать, смотрит в потолок. Лицо его меняется.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Опять ничего не поел… (С жадностью ест из его тарелки, потом резко отставляет ее.) Это на ужин… Уж поужинать-то он должен, непременно поужинает… (Поймав взгляд Ирины.) О, у меня много всего! Я сыта, я много сегодня ела…

ИРИНА. Мне не следовало к вам приходить… Но как будто сила какая-то, послали меня в магазин, за продуктами, я накупила всего – и к вам, сама не знаю, как…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Ему хуже, Ира.

ИРИНА. Не в этом дело. Для меня – никакого значения…

Пауза.

Они опять волнуются, опять голову ломают, где я… А!

АПОЛЛОН (лежа бормочет). Мой друг! Я видел много зла и неба мстительные кары, врагов неистовых дела, войну и гибельны пожары… Я видел сонмы богачей, бегущих в рубищах издранных, я видел бледных матерей, из милой родины изгнанных… Он потом сошел с ума… потом… Лишь угли, прах, и камней горы, лишь груды тел кругом реки, лишь нищих бледные полки везде мои встречали взоры…

Засыпает.

ИРИНА. Он хорошо выглядит.

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Я опасаюсь, что ему несколько хуже.

ИРИНА. Все равно, он хорошо выглядит.

Пауза.

Я полежу… полежу немного… и пойду… Варвара Аполлоновна, не может это так продолжаться…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА. Ты о чем, о чем ты, моя хорошая? Полежи… ты устала…

Пауза.

Подожди… еще немного…

Пауза. ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА направляется к шкафу, лезет вглубь, на пол летят какие-то тряпки… Вот она извлекает небольшую шкатулку, ставит на стол.

Подойди сюда, моя милая… Ты такого не видала… Варвара Аполлоновна не всегда так жила, она богата была, счастлива. Муж мой богат был. Его отец не из таких был помещиков, у кого все заложено-перезаложено. О, он один такой в уезде был. Его «англичанином» за глаза прозывали… Утро, светает только, все гости спят – у них народу много гостило, одни за стол не садились, а он сапоги высокие надел, на коня – и в путь, все хозяйство проверит, все заводы, мельницы, все поместья… А потом – в контору, все счета проверит, во все, как писарь, вникает, каждую цифру поправит… Он потом за границу уехал, в Париже умер, а Саша ученым стал и никуда не поехал. «Возмездие» – говорил, это дворянам возмездие. Он в университете преподавал много лет… Много…

Там мы с ним и познакомились, я студенткой была. Хорошо мы жили, Аполлошенька родился. Красивый был у меня муж, красивее даже Аполлошеньки, и любил очень женщин, и они его любили… Страдала я тогда, не знала – придет время, придет и оно, настоящее страдание… А потом начались муки… Я сначала пенсии не получала и нигде не работала… Так, где люди перепечатать дадут, где постирать… А там Аполлон вырос, выучился, и пенсию мне назначили за мужа, другие, лучшие времена наступили…

Пауза.

Ты не слушай меня, милая. Тебе все это неинтересно. Это все из другой жизни, ее, этой жизни, уже нигде нет… Снег прошлогодний…

Пауза.

Смотри – вот серьги с подвесками. Примерь. Хорошо тебе? А вот браслет… а вот другой браслет, парный к нему… Это восточные вещи, там все полагается так: один ковер не ковер, один браслет не браслет…

Почти насильно сажает ИРИНУ на стул, обряжает ее драгоценностями.

Это от их тетки, от дагестанской княжны… Была у них такая прабабка… От нее Конюшковы темноволосы, темноглазы, от нее и больны… Она-то не в себе была, черной меланхолией, как тогда говорили, страдала. От нее и Аполлон…

Пауза.

Трудно было, а не продавала… Все на черный день берегла… Это ведь наши вещи, не скупленные, не выморочные! Чужие вещи, они себя покажут. Жили мы на Петровских линиях… я еще девушкой была, студенткой… И в большой квартире – были тогда такие большие квартиры. Только начали в них подселять из подвалов… И жила в такой большой квартире подружка моя, молодая дама. Кем там муж у нее работал, не помню, только никого к ним не подселяли. Так втроем и жили с мужем и матерью, в огромной квартире с лепными потолками, с картинами и статуэтками… Наше это все – так подружка говорила, и хотелось верить. Сама она была хороша, изящна, как будто неведомым мастером для другой какой-то жизни по заказу сработана, как статуэтка… А как-то забегаю к ним по лестнице и слышу, как кричит она на свою мать. Некрасивым, грубо-писклявым каким-то голосом. Тихо я спустилась и ушла. И не приходила больше. Нет, милая, думаю. Не твои эти вещи, не тебе они назначались, живешь ты в чужом доме, среди чужих вещей. Не таковы эти украшения, Ира. И как подходят они тебе, посмотри! Вот кольцо – посмотри оно стерлось в том месте, где сгибается палец. Моя свекровь, бабушка Аполлона, носила его не снимая… Не продавала я, не доставала даже, все на черный день берегла…

ИРИНА (тихо). Разве он пришел… черный день?

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (бормочет). Как хорошо на тебе эти вещи, как пристало тебе их носить… Хочешь, Ира, носи, ни у кого таких нету, присмотрись, так благородно и тускло мерцают, а не сверкают эти бриллианты, о, теперь не купить таких, это не то, что ослепляют под неоновыми лампами на прилавках, не то, что неизвестно откуда взявшиеся женщины примеряют на свои толстые пальцы… Ты только посмотри, Ира, только взгляни…

Пауза. АПОЛЛОН бормочет во сне. Они прислушиваются.

(Глухо.) Не покидай его… (Медленно соскальзывает на пол, становится на колени перед Ириной.) Не покидай Аполлона, когда я умру! Я умру скоро, Ира! Я точно знаю!

Долгая пауза.

ИРИНА. Встаньте, Варвара Аполлоновна. Да вы что… Вы что…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (лихорадочно). Посмотри на него… Он всю жизнь жил в любви, в заботе… Он был счастлив, несмотря ни на что, мы все были счастливы, мы любили друг друга, заботились, не мучали… У нас никто никогда не кричал, не оскорблял никого… И что с ним будет, когда я умру? Казенный дом? Да, медицинский уход… да, пусть питание… но, Ира, ты подумай… Я бы никому такого не предложила… Но ты-то не такая, как все. Твоя жизнь должна быть особенной, отмеченной благородством, самоотречением, на которое только ты способна… Это можно оформить, опекунство, опека… Можно юридически оформить!

Пауза.

Замужество, семья… дети – ангелы, из которых вырастают даже не дьяволы, а скучные, ничем не замечательные люди… Муж будет изменять тебе, вечная, идеальная любовь невозможна… Ваши прозаические ссоры, еще более прозаические примирения и даже минуты счастья, они тоже печальны, ведь от них не остается ничего… Вся эта жизнь, которая тебя ждет, – она так мало говорит жаждущей, вечно неудовлетворенной, высокой человеческой душе! (С восторгом.) У тебя высокая душа, Ирина, я знаю! Это будет твой подвиг, увидишь, тебе за него воздастся! Воздастся за Аполлона, за то, что я умру спокойно…

Пауза. ИРИНА медленно начинает снимать с себя драгоценности.

(Поспешно.) Ты не думай, я позабочусь о вас с Аполлошенькой… Ты ни в чем не будешь нуждаться! Эти вещи, им сейчас цены нету! И деньги… ты, может быть, думаешь, у Варвары Аполлоновны нет денег? Есть деньги! Не веришь, я сейчас покажу тебе…

Роется в шкафу.

Ты не пожалеешь! О, я скопила! Трудно было, а скопила… (Настойчиво.) Нет, ты посмотри! Посмотри!

ИРИНА (отстраняя ее руку). Нет, не надо…

ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА (подходит к зеркалу, распускает свои жидкие волосы, тщательно причесывается). Запустила себя… Два дня волос не чесала… На ведьму похожа… Я и есть – старая ведьма. Прибраться надо… Неделю ты у нас не была – мы неделю тебя ждали, все из рук вывалилось…

ИРИНА кладет драгоценности на стол, идет к выходу.

Ключи? Раз не надо, положи на стол.

ИРИНА идет к выходу.

Постой! Постой! Вот, возьми серьги на память. И кольцо возьми, это ведь гарнитур. Погоди… Тебе же не видать за свою жизнь таких вещей. Лампу, вот хрустальную лампу возьми… В нее раньше керосин наливали, у меня она без дела стоит, но можно переделать на электрическую. А кружева! Вологодские, елецкие кружева. А я буду знать, что все в хороших руках. Ты ведь хорошая, Ирина. Ты такая хорошая. (Настойчиво всовывает ей вещи.) Бери…

ИРИНА в ужасе все откладывает, отталкивает ВАРВАРУ АПОЛЛОНОВНУ и убегает. Долгая пауза. ВАРВАРА АПОЛЛОНОВНА медленно накрывает пледом АПОЛЛОНА, долго прислушивается к его дыханию. Бормочет.

Все с полу поднять, все прибрать… Ничего… Глаза страшат, а руки делают!

Начинает прибирать в комнате – раскладывает все по местам, стирает пыль, метет пол – движения ее все быстрее, энергичнее, увереннее.

Был бы пылесос… Но ничего! Ничего!

На сцене – Кабинет психологической помощи. Медленно, по одному, по двое рассаживаются СОТРУДНИКИ за столом.

МЕДСЕСТРА. Я пришла к вам, чтобы вы мне посоветовали. Все расскажу, чтоб – как на духу, правильно ли я поступаю. Вы подсказывайте, подсказывайте мне. Я уже давно здесь, в Москве, и училище здесь кончила, а все как привыкла на людей смотреть – то ли я делаю, что нужно, так ли одеваюсь, как здесь требуется, то ли покупаю, что все хватают. Теперь только такая привычка, а вообще я уже ничем не уступаю. И веснушки в институте красоты мне вывели, и волосы – были рыжие, кудрявые, а сейчас черные и прямые. Я их утюгом приглаживаю, правда-правда, еле теплым утюгом по чуть влажным волосам. Если систематически, любые кудри распрямляются. А волосы у меня теперь почти как у Майягазель, есть тут у нас, тоже медсестра, только у меня не такие длинные. А объем талии у меня теперь – как у Светки Игнатьевой с третьего этажа, а зимние сапоги – как у Юльки. И квартира у меня уже своя, двухкомнатная, хоть и малогабаритная, хоть и в отдаленном новом районе. Все! Я ведь такая – если загадаю, обязательно сбывается, ко мне уже на улице подходят тетки с мешками и спрашивают, как проехать по Москве. Во всем – только вот мне двадцать пятый год, а я все одна. Здесь много таких, у нас-то уже бы в перестарки записали. Но я так не сдаюсь, стала думать над своей жизнью. Кто мне нравится – никогда мне того не видать. А кто ко мне сватается – я без внимания! Шофер Володя был – женился. Остался санитар Миша. У моря погоды… это так на всю жизнь можно, верно? И вот я решила… На мне ведь мальчики, восемь лет и девять, братья. И свои-то дети сейчас никому не нужны, а тут чужие! Многие еще как посмотрят. Володя вот женился, я ему говорю – я должна подумать, а он взял и женился. Врач у нас работал, Константин Михайлович, так он уходит, переводится на интересную работу… на его место другой врач придет, и что, все снова-здорово? Нет, я решила… Правильно ведь я решила? Он тоже по медицинской части, Миша, у нас одни интересы… вместе в институт будем пробовать… Все будет у нас хорошо, вот как я решила. А я такой человек: раз загадала…

РАЗНОСЧИЦА (стремительно, по обыкновению, появляется. Медсестре). Туфли белые одна пара, перчатки белые… короткие или до локтя?

МЕДСЕСТРА. Какие?

РАЗНОСЧИЦА. До локтя эффектнее.

МЕДСЕСТРА. Вы мне подсказывайте, подсказывайте, это хорошо. Я люблю людей слушать.

СОТРУДНИЦА (с залаченной неподвижно прической выступает вперед с микрофоном, проникновенным голосом). Дорогие друзья! Сегодня в нашем Кабинете психологической помощи праздничная встреча… Мы пригласили к нам в гости те семьи, которые в свое время обращались к нам за помощью… В дальнейшем, будем надеяться, подобные встречи станут нашей доброй традицией.

СЕКРЕТАРША и МЕДСЕСТРА укрепляют транспарант: «У нас сегодня СЕМЕЙНЫЙ ПРАЗДНИК». Постепенно появляются и рассаживаются МАТЬ и ОТЕЦ, ИРИНА и КОНСТАНТИН.

СОТРУДНИК. Да, у нас сегодня небольшой семейный праздник… Мы пригласили к нам в гости Анатолия Павловича Нефедова и Марию Сергеевну Нефедову, недавно они отметили тридцатилетие совместной супружеской жизни… и совсем молодую семью, младшее поколение – Костю и Иру Сухоруковых… Садитесь, пожалуйста… Чашка чая, доверительная беседа о том, как нужно преодолевать трудности, потом небольшие подарки, праздничная лотерея… Все это отвечает задачам нашего Кабинета.

РАЗНОСЧИЦА. Возьмите листочки, напишите – кто что желает, тот такой подарок и получит. Во всяком случае, ваши пожелания будут учтены.

Играет музыка.

МАТЬ (отцу). Что ты молчишь? Уж такой ты, молчишь все время! А я думаю, не дает мне покоя – отключила ли я стиральную машину, закрыла ли окна… Плохо, когда дома никого нет, Женя – опять ушла… Конечно, когда была бабуля, все было по-другому. Я ведь всю жизнь с ней прожила, не хотела, а прожила… Как там она в деревне? Я ей три письма послала, она не отвечает. То ли обиду держит, то ли письма долго идут, кто ее знает…

СЕКРЕТАРША. Кстати… Я дело номер триста двенадцать дробь ноль шестьдесят вэ к другим папкам не приобщаю. Его же закрывать пора, вот посмотрите…

СОТРУДНИЦА (проникновенно). Марья Сергеевна… У вас за спиной много трудностей, вы и научный работник, и общественник, и жена, и мать двух дочерей, будем надеяться, скоро вы станете бабушкой… Поделитесь с молодыми вашим опытом… Трудно ведь было, да? Трудно?

СОТРУДНИК (берет у секретарши бумагу, зачитывает скороговоркой). «Соловово-Конюшкова Варвара Аполлоновна, тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения, скоропостижно скончалась от желудочного кровотечения. Соловово-Конюшков Аполлон Александрович, тысяча девятьсот сорок девятого года рождения, душевнобольной, недееспособный, помещен в стационар, как не имеющий родственников или опекунов…

ИРИНА (встает). Этого быть не может!

КОНСТАНТИН. А навестить? Как его увидеть, навестить?

СОТРУДНИК (скороговоркой). В связи с ухудшением состояния больного… которое, впрочем, предвиделось его лечащими врачами… Одним словом, свидания с ним временно прекращены. Возможно, если в дальнейшем ему станет лучше… (Пожимает плечами.)

ИРИНА. Вот, значит, как… Вот как…

КОНСТАНТИН. Ира… тебе нельзя сейчас так волноваться…

ИРИНА (кричит). Но я этого не хочу, не позволю! Не позволю!

РАЗНОСЧИЦА (проезжая с тележкой). Кто что заказывает? Какие пожелания? Вы подумайте, подумайте…

СОТРУДНИЦА. Итак, Мария Сергеевна, вам слово…

ИРИНА. Этого быть не может…

РАЗНОСЧИЦА. Давайте, подавайте заявочки, какие пожелания. Кто что закажет, тот то и получит, согласно пожеланиям. От вас все зависит. Кто что захочет…

Конец.