В целях самосохранения, чтобы не вызвать подозрений у партизан и, в частности, у Гуриной, Рудзянко в разгар описанных выше событий решил спрятаться. С этой целью он отпросился у Ганзена и с ведома ОКВ выехал в Слуцкий округ, на родину жены (Старобинский район, деревня Летинец). В июне 1941 года он оставил жену и ребенка, а также проживавшую с ними тещу Липскую Еву Михайловну в Бельске, но надеялся, что ко времени описываемых событий они сумели добраться до дома. Этого, однако, не сучилось. Пробыв у тестя Липского Федора Фомича месяц, в декабре 1942 года Рудзянко вместе с ним вернулся в Минск. Он надеялся выхлопотать разрешение на поездку в Бельск для поисков семьи. При всех его заслугах и стараниях, однако, достать пропуск он не сумел – Белостокский округ, в состав которого входил город Бельск, был присоединен к Восточной Пруссии, пропускной режим туда был намного строже по сравнению с округами Генерального комиссариата Белоруссия. Рудзянко отвез тестя назад в деревню Летинец и пробыл там еще две недели. В январе 1943 года он окончательно вернулся в Минск243.

ПРИМЕЧАНИЕ 8: Судя по всему, жена Рудзянко выжила в ходе тех событий. 7 сентября 1959 г. на заседании Бюро ЦК компартии Белоруссии сотрудник КГБ при СМ БССР подполковник Бровкин сообщил присутствующим, что она проживает на родине, в д. Летинец Старобинского района. Ее имя, к сожалению, в документе не названо, не упоминается также и о судьбе их с Борисом Рудзянко ребенка244.

После разгрома подпольного комитета, чтобы не вызывать подозрений у уцелевших подпольщиков и партизанских связных, он вынужден был оставить квартиру на Пакгаузной улице дом №3. Сразу после возвращения из Слуцка он уже редко ночевал у Крутько по этому адресу; одно время он обитал на Проводной, 22, где до ухода в отряд жил Бурцев, в Добромышленском переулке, 8 – у Конашенок Елены, но, чаще всего, у племянницы Ольги Крутько – у Лидии Островской, проживавшей на улице Разинской, 87. Наметив эту квартиру для постоянного проживания, он стал ухаживать за ее хозяйкой. С ней Рудзянко был знаком еще с 1930 года. Как старые знакомые они быстро сошлись. На пасху 1943 года он окончательно стал жить с Островской. Свою принадлежность к ОКВ перед ней Рудзянко, естественно, скрыл; она же видела в нем подпольщика, знала, что он связан с ее братом Иваном Ананко и работает на пользу партизан245. Сама Лидия Дмитриевна Островская в списке лиц, которые упоминаются в архивных документах в связи с деятельностью Минского подполья с августа 1942 года значится связной партизанского отряда246.

***

После проведенных осенью 1942 года арестов в городе наступило некоторое затишье. В ходе этого, второго в том году разгрома Минского подполья пострадали не только его руководители из числа подпольных горкома и райкомов. За несколько осенних дней, начиная с двадцатых чисел сентября, в Минске было схвачено от 80 до 100 человек, в основном, рядовых подпольщиков. При этом, как сообщает историк и архивист Евгений Барановский, разработка Минского подполья осуществлялась агентурой абвера; аресты его участников и следствие проводила уже местная полиция безопасности и СД247, практиковавшая на допросах изощренные пытки, о чем в городе было известно. Борис Рудзянко в этой связи утверждал, что остававшиеся на свободе участники движения, да и просто сочувствующие, боялись подвергнуться участи арестованных и затаились. Дальнейшие его поиски неблагонадежных по этой причине не были результативными.

Его собственное положение в подполье также изменилось. Знавшие Бориса Рудзянко в качестве члена подпольного райкома участники сопротивления были в основном арестованы, а потом и казнены; сохранившиеся его связи ограничивались, вероятно, членами его группы (группа Бабенко), выдавать Ганзену которых он не мог и не желал по обозначенным выше причинам: их арест раскрывал его перед партизанами и не давал особых дивидендов во взаимоотношениях с абвером.

В этих условиях руководство ОКВ решило направить деятельность своей агентуры на районы за пределами Минска, в том числе против партизанских отрядов. Стали создавать ложные отряды, готовить и осуществлять различного рода провокации, которые дискредитировали партизан перед населением.

В абвере предполагали и Рудзянко отправить с этой целью в отряд, но тот, ссылаясь на болезнь, попросил повременить с этим. Ганзен согласился и решил использовать своего агента для выполнения отдельных заданий. Правда, Рудзянко не упоминает ни одной такой разовой антипартизанской акции и о своем участии в ней. Описывая в своих показаниях этот период, он делает акцент на мероприятиях, не имеющих отношения к подполью или к партизанскому движению. В частности, он дотошно рассказывает о совершенствовании их с Ганзеном механизма торговли сахарином: они перешли от спекуляций этим дефицитным в оккупированном городе товаром к его производству, для чего у безвестного инженера был приобретен станок, что значительно увеличило доходность бизнеса248.

Позже, уже весной 1943 года Ганзен пытался использовать Бориса Рудзянко еще в одной операции, также, пожалуй, не имевшей отношения к подполью. На Комаровском рынке торговал мелочью некий содержатель ларька, его фамилии Рудзянко не вспомнил. Основным занятием ларечника, однако, являлась скупка и перепродажа золота. В свое время его арестовывали по этому поводу, но проведенные допросы он выдержал, золото при обыске у него не нашли, а выманить обманом не сумели.

Ганзен выдал Рудзянко две золотые монеты и приказал предложить их ларечнику на продажу – для установления знакомства. Жил спекулянт золотом во вновьстроящемся поселке249 в районе Комаровского рынка.

Ни на рынке, ни дома найти его Рудзянко не смог. Хозяйка квартиры сказала, что тот от нее выехал, не сообщив адреса. В ларьке на Комаровке он тоже не появлялся. Нужно полагать, что спекулянт золотом испугался проявленного к нему интереса и своевременно скрылся. Ганзен, со слов Рудзянко, довольно равнодушно встретил и эту его неудачу и приказал прекратить дальнейшие поиски250.

В разгар проводившихся в октябре и ноябре арестов Нина Гурина не появлялась в городе. Связь с партизанами наладилась только в январе 1943 г., когда командир одного из отрядов только что образованной бригады имени Сталина Никита Бурцев прислал на связь к Рудзянко Толика Малого (Анатолия Левкова). Тот привез ему письмо от Бурцева и два задания: сжечь войлочную фабрику и собрать сведения о движении поездов через Минск в сторону фронта.

О контактах с Толиком Малым по понятной причине Рудзянко также не сообщал ОКВ. Он передал ему приготовленные заранее медикаменты и пару пистолетов (один из них Крутько Ольга нашла в огороде), а также купленный для Никиты Бурцева костюм и отправил партизанского связного обратно в отряд251.

После чего приступил к выполнению полученных от партизан заданий.

Войлочную фабрику (располагалась за Татарским мостом, суточная норма – до 400 пар валенок252), правда, сжечь они не смогли: привлеченный к операции Владимир Бабенко планировал установить в цеху и на складе принесенные Левковым термитные шашки с помощью тамошнего электрика, но тот в последний момент струсил.

Со вторым заданием дело обстояло получше.

К его выполнению Бабенко привлек свою подпольную группу. Борис Рудзянко знал о ее существовании, но состав группы не был ему известен. Сведения о движении поездов на фронт собирались ежедневно и направлялись в штаб Сталинского отряда через Гурину – она ближе к весне вновь стала приходить в город.

В начале марта Анатолий Левков принес из отряда две магнитные мины с часовым механизмом. Судя по всему, конкретного задания по их использованию не было, но относительно небольшая мощность мин предполагала их установку на взрывоопасном объекте – например, в хранилище топлива или на эшелон с горючим. Так и поступили. Одну мину Рудзянко передал в группу Бабенко – некоторые из ее участников работали на бензоскладе в Красном Урочище (район современного автозавода). Взрыв произошел 5 марта 1943 года и был весьма результативным: было сожжено 400 тонн авиабензина, 4 вагона, груженых машинными маслами, 150 бочек керосина и легковая автомашина253.

Вторую мину на железнодорожной станции установил на состав с горючим сам Толик Малый. С повязкой «Служащий немецких железных дорог» на рукаве он сумел подойти к эшелону и заминировать его.

Часовой механизм мины был установлен с тем расчетом, чтобы взрыв произошел во время движения, что позволяло рассчитывать на уничтожение всего эшелона. В этом случае, однако, произошла наладка, мина сработала раньше срока. Взрыв произошел еще на станции, охране и железнодорожникам удалось отцепить загоревшуюся платформу с бензином и отогнать ее за город254.

Толика Малого схватили в тот же день, вскоре после взрыва. Во время ареста он отстреливался, получил несколько ранений в грудь. Его лечили в госпитале СД. До Рудзянко дошли слухи, что там неизвестные лица через врача госпиталя отравили Толика – из опасений, что он может выдать знакомых ему подпольщиков255. Подтверждений этому, однако, не существует. В апреле 1943 года Иван Кабушкин писал из тюрьмы СД подпольщице Александре Янулис, отвечая, вероятно, на ее вопрос о Левкове: «а то, что он умер – этого я не знаю. Видел давно и в постели [на очной ставке в т.н. госпитале СД – Е. Иоников], может и да»256.

ПРИМЕЧАНИЕ 9: Александр Щербаков на сайте «Молодая гвардия» пишет, что Толик Малый, опасаясь возможной своей слабости на допросах в СД, отказывался от лечения, отворачивался от лекарств, срывал бинты.

«Жизнь не баловала Толю Левкова. В раннем детстве подкралась страшная болезнь – туберкулез позвоночника. Три года мальчик был закован в гипсовый корсет. Лишь старания врачей, бессонные ночи матери и подвижничество бабушки поставили его на ноги. Казалось, теперь семья вправе рассчитывать на счастье. Увы! Тридцать седьмой год принес новую беду: арестовали Толиного отца, секретаря ЦИК БССР, партизана и подпольщика времен гражданской войны Максима Архиповича Левкова (Константин Хмелевский, рассказывая Рудзянко о Левкове, говорил, что его репрессироыванный отец был военным257). И тут же, следом, – мать, Нину Владимировну, тоже коммуниста с двадцатых годов, научного сотрудника Института истории партии при ЦК КПБ. Толя остался с бабушкой Марией Митрофановиой и десятилетней сестренкой Дорой…

Но запас его духовных сил не истощался, питаемый негаснущей верой в то, что обвинение родителей ложно. Об этом и написал незадолго до войны в Москву. Написал рассудительно и сдержанно. Оттуда не запросили подтверждения доброй репутации семьи. Это подтвердила война – самая точная и бескомпромиссная проверка человеческих качеств258.»

Улица Вузовская в Октябрьском районе Минска в 1974 г. была названа именем Анатолия Левкова.

Взрыв в Красном Урочище наделал шума. Это была одна из наиболее значительных на то время диверсий в оккупированном Минске. Абвер и СД приложили много усилий для розыска причастных ко взрыву лиц – в том числе к их поиску Ганзен привлек и Рудзянко. Тот, естественно, не смог выйти на след диверсантов, о чем спустя короткое время и сообщил в ОКВ.

Полагая, вероятно, что следствие 1950 года может поставить под сомнение его участие в организации этой диверсии, Рудзянко сослался на наличие в штабе партизанской бригады им. Сталина подтверждающих документов.259

Книга Памяти Минска также содержит довольно подробный рассказ об этой операции – разумеется, без упоминаний участия в диверсии Бориса Рудзянко260.

Той же весной 1943 гола он участвовал в оказавшейся неудачной попытке отравления личного состава немецкого воинской части, расквартированной в деревне неподалеку от Петровщины (ее названия Рудзянко не вспомнил – это была вторая по Койдановскому шоссе деревня, если считать Петровщину первой). Там на кухне работали две подруги Валентины Подбережской, на которой с недавних пор был женат Владимир Бабенко. Дав слово, что после выполнения задания их отправят в партизанский отряд, Подбережская заручилась согласием девушек (Клава и Мария, их фамилий Рудзянко не назвал) на участие в операции.

Отравляющие вещества принесла Нина Гурина. Это были порошки, которые Рудзянко передал девушкам с требованием засыпать их в кухонные котлы.

В назначенный день, как и было условлено, Клава и Мария явились в Минск и сообщили Рудзянко, что выполнили задачу. Тот спрятал их у Крутько, а сам вышел на окраину города для проверки, не проявится ли в чем—либо результат операции. Вскоре после обеда он увидел, как от интересующей их деревни в сторону Минска проследовали две автомашины с кухонными котлами в кузове. Рудзянко решил, что диверсия удалась.

Как и был условлено, он переправил девушек на явочную квартиру в деревне Новый Двор и приказал ожидать там Нину Гурину.

Сам же Рудзянко отправился в Слободу к Ананко Ивану. Они пытались разведать, есть ли случаи смертности у немцев в той деревне, но в деревне было спокойно. Рудзянко пришел к выводу, что диверсия не принесла результата.

Гурина, узнав о неудаче, потребовала от него расстрелять девушек, но тот отказал ей в этом и настоял, чтобы она забрала их в отряд для расследования.

Там выяснили, что отравляющие средства были недоброкачественные. При описании и этого случая, Рудзянко настаивал, что подтверждающие его рассказ документы также хранятся в штабе партизанской бригады им. Сталина261.

Короткое время спустя Иван Ананко был мобилизован в партизанский отряд, входивший в состав бригады им. Ворошилова. Туда его забрали из дома. В бригаде имени Сталина были недовольны этим, т.к. через связку Гурина – Ананко поддерживалась связь с Рудзянко (с городом). В скором времени, представился случай вернуть Ананко. Группа партизан бригады Ворошилова где-то в Заславльском районе попала в засаду и была рассеяна: из боя выходили ночью, по одному. Иван Ананко, вырвавшись из окружения, прибежал домой. Борис Рудзянко там и оставил его «на свою волю». Позже за ним приходил комиссар бригады им. Ворошилова Годлиевский (правильно – комиссар отряда «Патриот Родины» бригады имени Ворошилова Годлевский Станислав Иосифович262), но Рудзянко убедил его оставить Ивана Ананко в составе Сталинской бригады. Годлевский согласился, но взамен потребовал от Рудзянко и его подпольщиков поучаствовать в двух операциях.

Возле той же Петровщины в стороне от дороги с лета 1941 года стояли два советских подбитых танка – с них нужно было снять пулеметы.

А в гараже фирмы «ОТ» (занималась грузоперевозками) на Пулиховской слободе стоял под ремонтом бронеавтомобиль, тоже наш, трофейный. Годлевский планировал его угнать, вывести из города в деревню Новый Двор и передать его там партизанам. Установившийся с Рудзянко контакт в некоторой степени облегчал осуществление задуманного.

Танки они разоружили быстро, взяли четыре исправных пулемета.

А вот с бронеавтомобилем ничего не вышло. О его ремонте в гараже «ОТ» Годлевский явно узнал от Ивана Ананко – его двоюродный брат Сергей Ананко работал в том гараже шофером. Они решили угнать БА после завершения ремонта. Для этого был сформирован экипаж машины, в его состав вошли Сергей Ананко, еще один подпольщик – участвовавший в ремонте слесарь (его имени Рудзянко не знал) и прибывший в город партизан Василий – танкист по довоенной специальности. Василий поселился у Рудзянко, который должен был во всем ему помогать.

Ремонт бронеавтомобиля заключался в увеличении бронированности и перевооружении. В момент послеремонтных испытаний подпольщики и намеревались его угнать. Для обеспечения операции планировалось обрезать связь гаража с городом, а на случай провала Дмитрий Каликанов (подпольщик из группы Бабенко) должен был подать автомобиль для спасения экипажа.

Но ничего этого не понадобилось: броневик вышел из строя в день испытания, не выехав даже из ворот гаража: от тяжести вооружения и увеличения брони не выдержали нагрузки и лопнули все рессоры263.

***

Взрыв в Красном Урочище не уничтожил полностью имевшиеся там запасы авиационного бензина. В подземных хранилищах оставались еще 8, соединенных трубами резервуаров. Для их подрыва требовалась взрывчатка, но очередной приход из отряда Нины Гуриной оказался в этом отношении безрезультативным: она не принесла мины.

Работавших в Красном Урочище гражданских лиц и военнопленных, между тем, немцы начали переводить в городской филиал склада. В этих условиях взрыв нужно было подготовить и осуществить до тех пор, пока группа Бабенко еще оставалась работать на прежнем месте.

Жена Владимира Бабенко Валентина Подбережская, была дружна с двумя девушками – связными из отряда Димы (Давид Кеймах, руководитель особого соединения партизанских отрядов Барановичской области (ОСПО)264); девушки принесли ей оттуда шесть магнитных мин замедленного действия.

Это были, вероятно сложные по устройству и непростые в эксплуатации изделия. Рудзянко проверил их и рекомендовал Бабенко не использовать мины без подробного инструктажа, который предполагал организовать через два дня, поскольку в Слободе у него была назначена встреча со связными от Годлевского – эти события разворачивались, вероятно, одновременно с подготовкой операции по угону броневика.

Бабенко его не дождался. Форсируя события, он обратился за разъяснениями к постороннему инженеру (проживал в Грушевском поселке), после чего решил ставить мины самостоятельно. На территорию склада он переправил их под сиденьем автомобиля шефа предприятия, шофером у которого служил подпольщик из его группы.

Во время зарядки мин в бараке произошел взрыв – нужно полагать, от неправильного обращения с ними. В результате сгорел только барак; планировавшийся после взрыва вывод работавших в Красном Урочище пленных (около 30 человек) тоже не состоялся265. Со смертью Бабенко Рудзянко потерял связь с его группой (он там никого не знал) и лишился поступавшей от нее информации о движении поездов по станции Минск.

Еще одним результатом тех событий стал конфликт с Ниной Гуриной. Ближе к лету 1943 года Эмилия Кондрат, не дождавшись помощи от Рудзянко, ушла с сыном из города и оказалась в конечном итоге в бригаде имени Сталина – в отряде у Бурцева, который время от времени посылал в город на связь с подпольем.

Явившись в очередной раз в Минск, Кондрат сообщила Рудзянко, что Нина Гурина, докладывая в штабе бригады о проведении успешной, мартовской диверсии в Красном Урочище, приписала себе в заслугу ее организацию и вовсе не упомянула о решающей роли в осуществлении взрыва Владимира Бабенко и его группы. На очередной встрече с Гуриной Рудзянко обвинил ее в подлоге, прогнал из Минска и запретил впредь бывать на его конспиративных квартирах266.

В бригаде Нину Гурину представили к награде – ордену Красного Знамени (в основном, как раз-таки, за организацию взрыва в Красном Урочище). Начальник БШПД Петр Калинин снизил уровень награды, в мае 1944 года он подписал наградной лист о вручении ей ордена Красной Звезды267. Владимир Бабенко не получил ничего – только короткое упоминание в списке минских подпольщиков: «Погиб в 1943 г.»268.

***

В 1980-е годы много писавший о минском подполье журналист московских «Известий» Николай Матуковский в своем анализе деятельности Бориса Рудзянко высказал твердое мнение, что совершенные в городе с его участием диверсии были разработаны в абвере и осуществлены их агентом для прикрытия – завоевания доверия у партизан и подпольщиков269.

На наш взгляд, такое допущение вряд ли могло соответствовать действительности. По вполне очевидной причине: катастрофические последствия подобного рода «отвлекающих маневров» в некоторых случаях превосходили гипотетическую пользу для ее разработчиков (Ганзен), да и для ОКВ в целом.

В этот период в Минске и без того происходит целый ряд крупных диверсий. Перечисляя наиболее значимые из них, Рудзянко упоминает взрыв на заводе им. Мясникова, в СД (столовая?) и на других объектах. Агенты ОКВ, в том числе и он, сбились с ног в поисках диверсантов, но безуспешно. «Кто это признается, что он сделал…», – заявил он на явке у Ганзена, намекая на массовые расправы с виновными и заложниками. Ганзен, с его слов, согласился с таким его выводом, и заявил при этом, что Сталин будет благодарить Гитлера за агитацию белорусов – мол, виселицы и расстрелы способствовали выходу жителей городов и деревень к партизанам270.

К лету 1943 г. партизанское движение действительно стало приобретать угрожающие для немцев масштабы. Тактика работы немецкой разведки в этих условиях вынужденно изменилась. ОКВ стало засылать агентуру непосредственно в партизанские отряды. Ганзен предполагал и Рудзянко отправить в отряд, но тот убедил его не делать этого, так как боялся разоблачения.

***

Как пишут в шпионских романах, летом 1943 года он оказался на грани провала. При этом, разоблачение угрожало ему одновременно как со стороны абвера, так и у партизан со стороны Особого Отдела бригады имени Сталина.

Эмилия Кондрат давно просила его достать браунинг. Рудзянко не отказывал ей, обещал, но долгое время ничего не предпринимал для этого.

Вынужденный после разгрома подполья менять место жительства, он время от времени ночевал на улице Проводной, 22, у бывшей сожительницы Бурцева Лены (ее фамилию Рудзянко так и не вспомнил). Там он познакомился с ее соседом, который время от времени покупал у нее самогон. Он рассказывал, что был военнопленным, из лагеря бежал и осел в Минске и постоянно демонстрировал недовольство оккупационными порядками в городе. Рудзянко с ним не откровенничал, но предполагал при случае его использовать. Через полгода знакомства он спросил у него о браунинге, тот сразу же согласился помочь ему в приобретении пистолета271.

Они условились встретиться и произвести сделку на Железнодорожной улице. На подходе к месту встречи Рудзянко случайно встретил Эмилию Кондрат, которая шла по улице с не имеющей отношения к подполью подругой. Они поздоровались, перекинулись парой слов и разошлись.

В момент покупки браунинга Рудзянко был арестован переодетыми в гражданскую одежду агентами шуцполиции. Спустя минуту были задержаны и Эмилия Кондрат с подругой. В полиции (участок №4 напротив товарной станции) их допросили. Допрос вел немец, начальник отделения полиции. Кондрат хорошо говорила по-немецки. Она отказалась от Рудзянко, сказала, что знать его не знает, и, в конце концов, ее с подругой отпустили.

Положение Бориса Рудзянко оказалось намного хуже. Он не мог дать никакого удовлетворительного объяснения намерению купить пистолет и его резонно заподозрили в связях с партизанами. В сложившейся ситуации он вынужденно предъявил свое удостоверение агента ОКВ и продиктовал номер телефона Ганзена. Полицейский позвонил туда и получил подтверждение относительно его личности. После этого он приказал «продавцу» пистолета возвратить ему деньги (три тысячи рублей) и отпустил «покупателя» восвояси.

Если начальнику полицейского участка для освобождения арестованного Рудзянко достаточно было отданного по телефону распоряжения, то самого Ганзена не мог не заинтересовать Рудзянко в качестве заказчика закупаемого оружия – пусть это был даже всего лишь дамский пистолет. Его объяснения (пытался связаться с продавцом оружия для разоблачения группы, снабжающей партизан оружием) носили чересчур наивный характер для того, чтобы Ганзен им поверил. Он, вероятно, и не поверил своему агенту, но, по непонятной причине, сделал вид, что удовлетворен полученным ответом, высказал лишь очевидное замечание – мол, нужно было своевременно поставить об этом в известность ОКВ.

На этом история с покупкой пистолета, однако, не закончилась. Короткое время спустя полиция устроила засаду на квартире у Крутько Ольги на Пакгаузной, 3 – этот старый адрес своего проживания он оставил во время допроса в 4-м полицейском участке.

За разъяснениями он обратился к Ганзену. Тот рассказал, что на него донесла какая-то женщина. Ее фамилию Ганзен ему не назвал, но, судя по всему, эта женщина из неустановленного источника получала информацию о его связях с партизанами: она заявила, что Рудзянко поддерживает контакты с Бурцевым. Для ареста приходивших к нему от Бурцева связных и была оставлена засада на старой его квартире. История с покупкой пистолета усугубляла ситуацию.

Факт знакомства с Бурцевым Рудзянко, естественно, не отрицал, поскольку история его внедрения в подполье при посредничестве Никиты Никоноровича разворачивалось на глазах и под руководством Ганзена. Однако, естественно, он не мог упоминать ни о своем участии в организации вывода Бурцева к партизанам летом 1942 года, ни о последовавших вслед за тем контактах с ним через связных.

Его оправдания в этом отношении в целом были наивными.

«… если бы я и имел связь с партизанами и чувствовал себя в этом виновным, так уже сейчас я не пришел бы к вам, а пошел прямо в лес к партизанам», – внушал он Ганзену. Тот вроде бы и поверил ему, пообещал снять засаду, но, как опасался Рудзянко, имевшиеся у Ганзена в его отношении подозрения рассеяны не были.

В связи с этой историей не могли не возникнуть подозрения в его адрес и у партизан. Нам не известно, чем объяснял Рудзянко отсутствие последствий своего ареста, но подозрение в его адрес в связи с моментальным освобождением неизбежно должны были в бригаде возникнуть. Позже он написал по этому поводу объяснение в штаб Сталинской бригады272, но не был уверен в том, что сумел дать удовлетворительное объяснение этой истории. Возможно, подобного рода опасения и сдерживали его в присоединении к партизанам – будь то по заданию Ганзена, или же по собственной инициативе на почве внезапно проснувшегося патриотизма.

Тайный агент шуцполиции, «продававший» ему пистолет, погиб на следующий день после снятия засады в квартире на Пакгаузной улице. Он подорвался на мине, которую установили подпольщики в здании полиции на площади Свободы273.

***

На этом в целом закончилась деятельность Бориса Рудзянко в пользу подпольщиков и партизан. Вероятнее всего, по этой причине особых достижений в качестве агента абвера у него также уже не было.

Ганзен все чаще стал использовать его на выполнении примитивных заданий, которые обычно давались начинающим агентам, да и то только на первых порах. Рудзянко начал ездить железной дорогой в соседние с Минском города: слушать разговоры и т. п. Но контингент пассажиров, получивших разрешение на поездку, не предполагал разговоров о партизанах274. Никчемная командировка в Ригу (там находился главный штаб абвера в Остлянде275) на этом фоне выглядела событием неординарным – ее Рудзянко описывает на трех страницах276.

В конечном итоге все вылилось в торговлю сахарином: Рудзянко в чемодане вез его в Барановичи и продавал на рынке, а выручкой делился с Ганзеном277.

Выбор Барановичей для проведения махинаций, впрочем, не был случаен, Ганзен по роду службы часто бывал в этом городе. Вероятно, вызвано это было тем, что там удалось захватить и завербовать группу советских парашютистов. Ганзен, с его слов, от лица разведчиков и на их передатчике установил и поддерживал радиосвязь с партизанским центром в Москве.

«Он даже похвалился, что лично разговаривал с Михаилом Ивановичем Калининым», – утверждал позже в своих показаниях Борис Рудзянко. (Вероятно, Ганзен разговаривал все же не с Михаилом Ивановичем, а с Петром Захаровичем Калининым, если такой разговор имел место – прим. Е. Иоников.) Информацию о провале разведчиков в Барановичах Рудзянко передал в штаб бригады им. Сталина278.

Об участии Ганзена в радиоигре с Москвой упоминает и Валерий Надтачаев в одной из посвященных советским спецслужбам статей, правда, датирует он эти события летом 1942 года. Ссылаясь на послевоенные допросы Акселя Хансена, Надтачаев пишет, что тот от имени разведгруппы ГРУ Генштаба РККА передавал дезинформацию о движении воинских эшелонов к фронту279.

В перерывах между поездками в Барановичи Ганзен с Рудзянко и вовсе не брезговали воровством продуктов – под прикрытием ОКВ. Придуманная Ганзеном схема выглядела следующим образом. Рудзянко на складе в городской управе по выданным Ганзеном накладным получал в большом количестве продукты питания – якобы пайки для агентов. Как правило, это были хлеб (400 – 500 буханок за один раз), мясо, мука, крупа, мыло и другие пользующиеся спросом товары. На нанятой в «ОК» машине (шофер Ананко Сергей, двоюродный брат Ивана Ананко; позже уведет машину к партизанам280) он вывозил продукты и реализовывал их на рынке. Вырученные деньги делил с Ганзеном. Перед подпольем и окружающими оправдывался тем, что научился, якобы, подделывать документы и обманывать склад281.

***

В начале осени 1943 года Рудзянко заболел тифом и на долгое время оказался в заразной лечебнице №2 гор. Минска. После тифа открылась старая рана и он еще несколько недель пролежал в железнодорожной больнице. После этого заразилась тифом Лидия Островская и на их квартире по ул. Разинской, 87 был объявлен карантин – до ее выздоровления в январе 1944 года им запрещено было появляться в общественных местах, а соседям и родственникам не разрешалось их навещать.

В связи со сказанным получается, что Рудзянко в течение полугода не имел контактов с ОКВ. Впрочем, одна встреча с Ганзеном в этот период у него все же состоялась. Тот приходил его проведать, но, убедившись, что использовать агента пока не представляется возможным, тоже дал ему отсрочку, сказал явиться после снятия карантина на его новую конспиративную квартиру, располагавшуюся на улице Берсона, 12.

Содержала эту квартиру Веремей Оксана282.

Заинтересовавшись, Рудзянко выяснил, что раньше она проживала там с неким Громовым, которого в свое время и завербовала. Она называла его мужем. Как подозревал Рудзянко, довоенный ее муж был командиром РККА и воевал на фронте.

Громов был резидентом ОКВ, а для прикрытия содержал ларек на Червенском рынке. Там агенты абвера получали вознаграждение водкой и продуктами.

В середине лета 1943 года Громов был разоблачен. Произошло это отчасти случайно. В тот день он был приглашен на устроенную подпольщиками вечеринку. В кармане висевшего на вешалке плаща кто-то из присутствовавших обнаружил его удостоверение «ОКВ». Здесь же Громов и был убит выстрелом из пистолета. После случившегося подпольщики заподозрили в работе на абвер и Оксану Веремей, но найти подтверждений этому не смогли.

Позже она сумела отомстить за убийство Громова. Полгода спустя она собрала по надуманному поводу у себя на квартире около десяти человек подпольщиков и выдала их немцам.

Ганзен подтвердил эти события283.

Как и было уговорено, в конце января 1944 года Рудзянко посетил эту явку. Полного выздоровления еще не произошло, он сильно хромал, поэтому особо сложными заданиями Ганзен его обременять не стал.

На той же встрече Рудзянко отпросился поехать в Койданово на базар за продуктами. Ганзен отпустил его на несколько дней. Рудзянко нанял соседа (у того была лошадь и он занимался извозом) и 15 февраля отправился с ним в Койданово. По пути заехали в деревню Красная Горка к двоюродному брату возчика, переночевали там и рано утром втроем выехали – с тем расчетом, чтобы успеть на базар. На шоссе недалеко от деревни они подорвались на мине. Возчик был легко ранен, его брат погиб, а Рудзянко взрывом повредило несколько костей пяточного сустава правой ноги. Попутной машиной его доставили в Койдановскую больницу, где оказали первую помощь и переправили в Минск в немецкий госпиталь на Комаровке. 19 февраля 1944 года в госпиталь пришел Ганзен, на следующий день по его распоряжению Бориса Рудзянко отправили в лазарет в город Вилейка, где он лечился до апреля 1944 года включительно, но полного излечения, вероятно, не произошло. Весь май Рудзянко пролежал дома у Островской на улице Разинской, 87284.

В июне 1944 года он несколько раз приходил на конспиративную квартиру по ул. Берсона, 12, но, ввиду состояния здоровья, никаких заданий Ганзен ему уже не давал. В конце месяца он собрал своих агентов на последнюю явку в Минске. Рудзянко, помимо Оксаны Веремей, в их числе называет нескольких человек – некоего Павла с женой, Макарова и двух молодых девушек. Эта встреча была короткой. Ганзен объявил собравшимся, что в связи с наступлением русских они эвакуируются в Познань. Отправление было назначено на следующий день. После этого им выдали паек и отправили собираться к отъезду.

Они пошли в ресторан к Жилко (Жилко Ануфрий, агент ОКВ, содержал ресторан на Комсомольской ул. дом №18 или 20, точно Рудзянко не вспомнил), распили полученную в пайках водку. Это было грустное застолье. Пили молча, разговоров об эвакуации не вели. Потом разошлись готовиться к бегству из города.

Борис Рудзянко даже и не пытался уехать. Весь следующий день он просидел дома, полагая, что в суматохе разыскивать его не станут. Сложно судить о причинах такого решения. Его ссылки на слабое здоровье (он по-прежнему ходил при помощи палочки) не выглядят убедительными – вряд ли это могло воспрепятствовать выезду в Познань.

Позже это свое решение он объяснял «нежеланием блуждать на чужбине», давалось оно ему непросто, но, с его слов, он решил умирать на Родине285. «Не поехал я потому, что не хотел дальше продолжать свою предательскую деятельность. События показали мою ошибку. И я не желал ее повторять и укрылся от отправки»286. Оставаясь, он, тем не менее, не рассчитывал попасть под арест, а, вероятно, предполагал и на этот раз приспособиться и выжить в новых условиях. С приходом Красной Армии Рудзянко попытался легализоваться. Как это видно по записям в Учетно-послужной картотеке (хранится в ЦА МО РФ), 30 июня 1943 года его признали пропавшим без вести (приказ №06270 по Западному фронту). Позже, уже после освобождения Минска в документ была внесена дополнительная надпись (со ссылкой на Кагановичский райвоенкомат Минска) о нахождении Бориса Рудзянко в плену с 28 июня 1941 до 1 июля 1942 года.

О его предательстве и вербовке в ту пору известно не было, худшее, в чем его могли обвинить, это торговля сахарином вместо борьбы с врагом. Но, как это было показано выше, на лето 1942 года приходится начало его деятельности в подполье, в это время у него установились связи с партизанским отрядом имени Сталина и появилась репутация преданного борца с оккупантами. Как засвидетельствовал на состоявшемся 7 сентября 1959 года заседании Бюро ЦК компартии Белоруссии старший оперуполномоченный технического отдела КГБ при СМ БССР подполковник Бровкин, «… партизаны дали Рудзянко такую характеристику, когда встал вопрос о его аресте, что мы были немножко озадачены, не попадет ли нам за такую фигуру»287.

Он был арестован в сентябре 1944 года. Решающую роль в этом, вероятно, сыграл Блажнов – так, по крайней мере, поведал в 1968 году сам Иван Никитович в интервью авторам повести о «Неизвестной» Льву Аркадьеву и Аде Дихтярь.

Блажнов оставался едва ли не единственным выжившим участником событий той осени 1941 года (после малоинформированных соседок Ольги Щербацевич и самого Рудзянко, разумеется) и, вероятно, одним из немногих, кто имел основания подозревать его в предательстве. Находясь в партизанском отряде, он слышал, что Борис Рудзянко остался цел и невредим в тех событиях, открыто под своей фамилией проживал в оккупированном городе, причем с материальной точки зрения проживал весьма неплохо. При этом, вывезенный подпольщиками гетто в декабре 1941 года к партизанам, Иван Блажнов не мог достоверно знать о сотрудничестве Рудзянко с немецкими спецслужбами – единственное, в чем он мог того подозревать, это в предательстве группы Ольги Щербацевич.

Блажнов И. Н. Мест. Драчково, 1967 г. Кадр документального фильма «Казнен в сорок первом»

После освобождения Минска Рудзянко начал активно разыскивать его, бывшего комиссара партизанской бригады «Белорусь». С какой целью – остается только догадываться. Выше мы упоминали, что Рудзянко подозревал Блажнова в вербовке (видел его со спины в преддопросной комнате вместе с Зориным, Истоминым и Гребенниковым)288. Это противоречило истории со спасением у Маркевич за вешалкой. На последних страницах своих показаний Рудзянко еще раз упоминает об этом своем предположении: «По моим подозрениям необходимо проверить принадлежность к агентуре… Блажнова (имя не знаю) … в прошлом старший политрук, работник политотдела штаба 5 СК… После освобождения Минска он был секретарем Кагановичского райкома партии»289.

Последний раз он интересовался Блажновым в сентябре 1944 года, прочитав в газете «Советская Белоруссия» сообщение о награждении того орденом Красной Звезды290.

Встретив вскоре после этого на улице у здания Кагановичского райкома партии жену одного из партизан бригады, Рудзянко начал расспрашивать ее о нем, но женщина, заподозрив неладное, не стала отвечать, хотя и работала с Блажновым в одном здании. Расставшись с Рудзянко, она тотчас же отправилась в кабинет к секретарю райкома. Чуть позже в тот же кабинет вошел следователь НКГБ, Блажнов поведал ему о подозрениях в адрес Рудзянко, и вскоре тот был арестован291.

В итоге он был осужден и приговорен к семилетнему сроку за совершенное в 1941 году предательство группы Ольги Щербацевич.

Возможно, в некотором отношении такой исход его даже устраивал. Существовавшие в ту пору юридические нормы разовое предательство, пускай даже получившее общественный резонанс, оценивало в пять, семь или десять лет лагерей. Измена Родине каралась жестче. А о его сотрудничестве с немецкими спецслужбами на допросах в 1944 году речи не велось, Блажнов об этом явно не знал, следствие подобного рода информацией также не располагало. Сам же Рудзянко, разумеется, скрывал эту часть своей деятельности в оккупированном Минске. Как он потом пояснял – струсил, боялся строгости наказания292. Это открылось много позже, уже в 1950 году.

Подробности его нового разоблачения не известны. Абверовские архивы отправились вслед за сотрудниками в Познань, позже – в Германию. Создатели документального фильма «Предатели. Дело лейтенанта Рудзянко», правда, утверждают, что в процессе разработки советскими спецслужбами Акселя Христенсен—Хансена (Ганзена) были обнаружены документы, подтверждавшие вербовку Бориса Рудзянко и его сотрудничество с немецкими спецслужбами293. Увы, авторы датируют произошедшее (ошибочно?) 1951 годом, тогда как первые его допросы по вновь открывшимся обстоятельствам состоялись в 1950 – на шестой год его нахождения в заключении294.

На допросах 1950 – 1951 г.г. он вполне отдавал себе отчет, что наступил тот момент, когда ему придется отвечать за содеянное. Это его пугало, Рудзянко выстраивал систему оправданий, при этом, похоже, вынужден был оставаться в определенных рамках правдивости. Он понимал, что его показания вполне могли быть подтверждены или опровергнуты имевшимися к тому времени у следствия показаниями официальных лиц и документами ОКВ, партизанской бригады имени Сталина и участников подпольного и партизанского движения. Поэтому, с его слов, он говорил правду295. (Явные попытки фальсификации, на наш взгляд, проявляются, скорее, в замалчивании отдельных фактов его сотрудничества с абвером – как это было показано выше, он даже не упоминает о попытке восстания военнопленных в минских 4 января 1942 года и о своем участии в его подавлении).

Он пытался убедить следствие в том, что нанесенный его деятельностью вред подполью окупается той работой, которую он проделал в пользу партизан. «Я сдавал немцу людей, которые здесь болтались в Минске и абсолютно никакой пользы не приносили партизанскому движению»296, – так рисует характер своего сотрудничества с абвером Борис Рудзянко. Повторим, что его Показания датированы 1950-м годом, когда отношение к Минскому подполью продолжало оставаться весьма неоднозначным – как полагают многие современные историки, еще с 1942 года с подачи Цанавы и Пономаренко Минский подпольный комитет считался подставным, созданным немецкими спецслужбами для выявления патриотически настроенной активной части горожан. Рудзянко явно знал о таком отношении вернувшегося в Минск с Красной Армией партийного, военного и чекистского руководства БССР, и, похоже, пытался на этом сыграть.

Борис Рудзянко, 1950 г. Кадр документального

фильма «Казнен в сорок первом»

«Я считаю весь Минский подпольный комитет лжепартизанским. Настоящие комитеты создавались на базах партизанских бригад и отрядов и оттуда руководили партизанским движением всего прилегающего района… В своей практической деятельности в ОКВ я ни одного настоящего, действующего партизана не продал и всячески старался помочь ему уйти в отряд», – утверждал в этой связи он в своих показаниях.

Переход на сторону врага скрывать к тому времени было уже бессмысленно, но указать на причины такого поступка его, вероятно, настоятельно попросили. Рудзянко объясняет предательство собственной слабостью («… трусость моя не дала мне возможности стать на более верный путь и поэтому я очутился в руках немецкой контрразведки»), но пытается при этом некоторым образом приуменьшить последствия измены: «… ни одного арестованного при отправке, ни в городе, ни на маршруте». Скрыть такое было бы невозможно ни в коем случае.

Обвинения в засылке к партизанам агентуры ОКВ под видом пополнения, Борис Рудзянко, разумеется, также отвергал: неоднократно высказанные утверждения о честной работе в пользу партизан заставляли его отрицать даже предположения о подобного рода деятельности. В подтверждение этому он, кстати, приводит немаловажный в нашем исследовании факт. Как утверждает Рудзянко, завербованный абвером Сергей Истомин, в свое время был отправлен в партизанский отряд им. Сталина, а он через Гурину сообщил об этом командованию отряда297. Вводить следствие в заблуждение в этом случае он был не в состоянии: и документы отряда, и Нина Гурина могли подтвердить или опровергнуть сказанное. Правда, Истомин, судя по всему, не был казнен в отряде, но и в списках бригады имени Сталина тоже не значится298. Много позже, уже в 1972 году, в ходе мероприятий по установлению личности «Неизвестной», органы КГБ БССР провели опрос нескольких десятков человек, так или иначе причастных к событиям – в их числе был и Истомин Сергей299. Этот факт говорит о том, что он явно не был расстрелян в отряде как разоблаченный агент.

Ведущие дело Рудзянко следователи не могли обойти вниманием вопрос и о том, остался он в освобожденном Минске или же он был оставлен противником? Его разъяснения по этому поводу в целом носили общий характер. Рудзянко утверждал, что не получал (и не мог получить) задания от ОКВ остаться в Минске для проведения агентурной работы и объяснял это состоянием здоровья – в течение нескольких последних месяцев он не выполнял никаких заданий абвера, да и с Ганзеном за это время у него было лишь пару свиданий неофициального характера, а в момент отъезда немцев из города Минска тому было уже не до заданий – так внезапно службы ОКВ покинули город.

«Кроме того, немцы мне задания немцы не могли дать, ибо я у них уже был один раз замечен в двойственности работы», – отрицал он подозрения в свой адрес, подразумевая историю с покупкой браунинга300.

Впрочем, доказанная его вина и без этого тянула на суровое наказание.

Новый приговор был ему вынесен 16 мая 1951 года. Военный Трибунал Белорусского военного округа признал его виновным по статье 63 Уголовного кодекса БССР 1928 года (измена Родине, аналог ст. 58 УК РСФСР в редакции 1926 г.); будучи военным на момент совершения преступления, Борис Рудзянко попал под вторую, отягчающую вину часть этой статьи, которая в виде наказания предусматривала только высшую меру – расстрел301. Тут ему немного не повезло. В 1950 году в СССР (и в БССР, естественно) была восстановлена отмененная в 1947 году смертная казнь за преступления, связанные с изменой Родине, шпионажем и диверсионной деятельностью.