Вероятнее всего, не соответствует действительности и утверждение Ивана Новикова о том, что Рудзянко в Центральном сквере наблюдал за казнью преданных им подпольщиков.

Новиков повествует: «А недалёка ад іх, на бакавой алейцы стаяў здраднік Барыс Рудзянка са сваім шэфам з абвера – ваеннаяй фашысцкай конрразведкі. Шэф унушальна гаварыў новаму паслугачу:

Через сутки их разлучили, Рудзянко перевели в 75 камеру139.

О своем первом допросе он поведал подробно. Утром на третий день пребывания в тюрьме его под конвоем отправили в расположенное около еврейского кладбища рядом с гетто красное двухэтажное здание (улицу Рудзянко не вспомнил, но предполагал, что до войны там находились детские ясли; вероятнее всего, этот дом сохранился по адресу ул. Коллекторная, 3 – двухэтажное красного кирпича здание 1898 года постройки).

Когда его привели в комнату, откуда задержанных забирали на допрос, там уже было несколько человек мужчин и женщин. Среди них был и Владимир Щербацевич. Было видно, что его уже допрашивали, так как он был сильно избит.

– любуйся на справу сваіх рук і добра запамятай, што камуністы не даруюць табе гэтага. Цяпер у цябе толькі адна дарога – з намі. І служыць ты будзеш усёй душой. І калі што будзе не так, – я ўласнай рукой з асалодай застрэлю цябе. Зарубі сабе гэта на носе

Здраднік нічога не адказаў. Ён ведаў, што шэф выканае сваё абяцанне»140.

В действительности все обстояло иначе.

После казни подпольщиков от него вряд ли уже можно было ожидать каких-либо значительных сведений, допросы прекратились, но его продолжали держать в тюрьме. Недели через две (Рудзянко датирует произошедшее последними числами ноября) его вызвали в канцелярию тюрьмы. Там находились фон Якоби и незнакомый зондерфюрер141. Как позже ему стало известно, это был переводчик майора Крибитца, главы Abvernebenstelle Minsk (Рудзянко называет его руководителем Минского филиала абвера (Обер Командо Вермахт – ОКВ Фербиндунгштелле)142. Далее по тексту, вслед за Рудзянко, мы будем называть эту службу коротко – ОКВ.

Вербовка произошла быстро. Через фон Якоби ему поставили условие: «или работать с нами, или… не уйдешь живым из этих стен» – в этом отношении Иван Новиков был прав. На размышление предоставили сутки.

На следующий день его снова вызвали в канцелярию. Находившиеся там фон Якоби и переводчик потребовали от Рудзянко дать расписку о работе в пользу немцев. Эта расписка представляла собой анкету с полными демографическими данными и с припиской в конце: я, такой-то, должен сообщать немецким властям об отдельных лицах и группах, ведущих подрывную деятельность против немцев и установленной ими власти. Дальше следовала подпись.

Рудзянко не был героем – спасая свою жизнь, он бежал из лазарета, пытался вырваться за линию фронта и, вероятно, выдал несколько человек из группы Ольги Щербацевич. «Умирать не хотелось, я струсил, и на следующий день дал согласие работать в пользу немцев»143.

После оформления подписки фон Якоби передал его незнакомому зондерфюреру, переводчику майора Крибитца. Тот вывел его из тюрьмы и отвел в фельдкомендатуру (улица Маркса). Там ему оформили еще один документ – свидетельство об отпуске из плена. Такое свидетельство получали военнопленные, которых освобождали из лагерей. Это свидетельство называлось «Легитамация», (так в тексте у Рудзянко, правильно, вероятно, «Легитимация» – документ, подтверждающий законность чьих-либо прав, полномочий и пр.); оно представляло собой развернутый лист бумаги, на одной стороне которого на русском языке, а на другой на немецком указывались полные данные «вольноотпущенника» и его подписка в том, что он не будет предпринимать никаких действий против немецкой армии и установленной немцами власти. Документ регистрировался в комендатуре.

Рудзянко расписался за получение «Легитимации», порядковый номер его документа состоял из четырех цифр, что свидетельствовало о довольно значительном количестве выпущенных из лагерей пленных – не менее десяти тысяч человек.

ПРИМЕЧАНИЕ 4: Как сообщает польский историк белорусского происхождения Юрий Туронак, летом 1941 года командование Вермахта издало приказ об освобождении из лагерей красноармейцев белорусов, а также украинцев, литовцев, латышей и эстонцев; на военнопленных русских, евреев и представителей иных национальностей этот приказ не распространялся. 8 сентября того же 1941 года приказ был продублирован и содержал требование о скорейшем освобождении указанных категорий военнопленных. В результате тысячи красноармейцев были отпущены по домам и несколько месяцев могли спокойно там проживать144 – вплоть до марта 1942 года, когда был издан новый приказ Вермахта, возвращавший в лагеря отпущенных из плена красноармейцев145. Известный белорусский коллаборационист Евгений Колубович, вероятно, справедливо называл эту акцию немецких властей едва ли не главной причиной, побудившей тысячи бывших окруженцев и военнопленных примкнуть к набиравшему в Белоруссии силу партизанскому движению146.

Борис Рудзянко, однако, имел лишь незначительные основания рассчитывать на освобождение по обозначенным выше основаниям. Побег из лазарета, укрывательство с фальшивыми документами и обнаруженный при аресте наган делали это маловероятным. Вполне вероятно, что согласие на сотрудничество давало ему единственный шанс на выживание.

Зондерфюрер предложил ему выбрать кличку, но он не стал этого делать и все время работал под своей фамилией. Получив формальное право на проживание в городе, Рудзянко поселился у Крутько Ольги Герасимовны. Она проживала в Грушевском поселке, в доме №3 по Пакгаузной улице (нынешняя ул. Константина Хмелевского). В свое время с ее сыном Арсением он учился Минском политехникуме и в 1931 году также снимал у нее квартиру. Он рассказал Крутько свою историю – без факта вербовки, разумеется. Сказал, что находился в тюрьме, что обвиняли его в попытке выхода за линию фронта, но выпустили, так как факты не подтвердились147.

Позднее, уже после окончания войны, Рудзянко попытается если и не оправдаться, то проанализировать свой переход на сторону врага. Доподлинно неизвестно, ставились ли перед ним вопросы, которые он должен был осветить при написании показаний в 1950 году. Впрочем, возможно, и по собственной инициативе он предпринял попытку показать, почему не бежал из города после своего освобождения – реально такая возможность у него должна была появиться некоторое время спустя после вербовки. В свое оправдание Рудзянко приводит такое обоснование: уйти в никуда – бессмысленно, связей с партизанами у него не было, да и партизан, как таковых, в то время практически еще не существовало. Ко всему прочему, он был настолько слаб (незажившая рана, госпиталь, тюрьма), что уйти в лес не мог физически. Даже 4 месяца спустя он все еще хромал и ходил с палочкой. Кроме того, предательство (Рудзянко стыдливо говорит о «сделанном в тюрьме поступке») грозило бы известными последствиями – узнай партизаны о его подписке о сотрудничестве с абвером148.

Ему дали два дня на обустройство, а на третий день назначили явку в сквере около Дома Красной Армии (здесь, как мы помним, были казнены Ольга Щербацевич, Николай Кузнецов и мужчина в штатском). За два дня он немного привел себя в порядок. Но чувствовал себя слабым, потому что в тюрьме почти не кормили.

Майор Крибетц

Первую свою явку в качестве агента абвера он датирует декабрем 1941 года. В один из дней этого месяца (точное число Рудзянко не вспомнил) в 10 часов утра знакомый ему зондерфюрер и незнакомый майор, прогуливались по скверу возле здания ДКА. Он последовал за ними. На входе сотрудники абвера приказали часовому пропустить его и провели на четвертый этаж левого крыла. В то время здание было занято под офицергайм (так у Рудзянко; на всех снимках – зольдатенгайм), но было полупустое. Они зашли в одну из комнат, где и состоялось его знакомство с начальником немецкого разведывательного органа в Минске под названием «ОКВ» (обер командо Вермахт) Фербиндунгштелле майором Крибитцом (Рудзянко его называет Крибецом).

Это был мужчина лет сорока пяти, без особых примет, полный блондин высокого роста, имел светлые глаза, лицо правильное, овальное, – так рисовал его внешность Рудзянко.

ПРИМЕЧАНИЕ 5: После войны Крибитц успешно прошел денацификацию, жил в Западной Германии и поступил на службу в «организацию Гелена» (будущую федеральную разведслужбу ФРГ – БНД), активно работал против СССР и, по словам бывшего руководителя пресс—группы Института национальной безопасности РБ Николая Смирнова, являлся объектом совместной разработки внешних разведок МГБ ГДР и ПГУ КГБ СССР149.

Их беседа длилась около двух часов. Майор Крибитц установил места и порядок очередных явок и проинструктировал Рудзянко в работе: тот должен был заявлять в ОКВ о лицах и группах, которые ведут подрывную деятельность против немецких властей. Для их выявления он должен был ходить по улицам Минска и слушать, о чем говорят жители города, поддерживать разговоры, ведущиеся против немцев, знакомиться с теми, кто вел подобного рода беседы, входить к ним в доверие, а в случае подозрения в направленной против германских властей деятельности, немедленно сообщать о них в ОКВ. При этом его деятельность не должна ограничиваться пассивным наблюдением, полученный от Крибитца инструктаж позволял Рудзянко ставить себя в беседах антинемецки, высказывать отрицательные эмоции к происходящему. Для выявления людей, действующих против немцев, он должен был посещать общественные места: столовые, рестораны, магазины, кино, театры, базары. Основной целью его работы должен был стать поиск лиц, оставленных в городе для подпольной работы против немцев. Вместе с тем, работать он должен был не спеша, чтобы не разоблачить себя.

Тогда же ему выдали карточки для питания во всех столовых горда (первоначально в Минске было всего три общегородских столовых – две на фабрике-кухне и одна на площади Свободы). Легализацию в городе ему обеспечили, выписав удостоверение служащего торговой организации Центрального торгового общества «Восток». Оно находилось в здании по Советской улице за Западным мостом, налево, если смотреть от центра города по направлению к товарной станции.

Борис Рудзянко —

служащий ЦТО «Восток»

А вот удостоверение о том, что он состоит на службе в ОКВ и оружие Рудзянко получил лишь в середине лета 1942 года.

Следующая встреча с представителями Абвера была назначена через две недели, там же, в ДКА в 10 часов утра. Если по каким-то причинам агент или его кураторы окажутся не в состоянии явиться на встречу, она автоматически переносилась еще на две недели. Если же явка срывалась и во второй раз, Рудзянко мог обратиться напрямую в штаб ОКВ, располагавшийся по улице К. Маркса, если идти от вокзала – по левую сторону улицы… (здание бывшей партшколы (ул. Маркса, 31). Но это разрешалось делать только в крайнем случае.

На протяжении первых двух недель он редко выходил в город. На второй встрече с представителями Абвера, состоявшейся в последних числах декабря, никаких материалов для них он не предоставил, сославшись на плохое самочувствие.

Проводивший встречу зондерфюрер не выразил недовольства и не настаивал на форсировании событий, поскольку торопливость могла повредить выполнению полученного на первой явке задания. Очередная встреча ему была назначена через две недели, там же, у Дома Красной Армии150.

Итак, если верить Рудзянко, первоначально майор Крибитц и его подчиненные не ставили перед ним сверхзадач – и тем более не предполагали, что несколько месяцев спустя он внесет существенный вклад в разгром подпольного партийного комитета в Минске. На первых порах они видели в нем заурядного агента, каких было много.

Как это следует из показаний Рудзянко, полученные инструкции в целом носили общий характер. На первых порах от него не требовали внедрения в подполье и проведения агентурной разведки.

Архивные документы в сочетании с изысканиями современных исследователей, правда, говорят другое. В частности, составленная Отделом абвера «Остланд» Оперативная сводка за период с 1 января по 31 марта 1942 г. гласит: «… доверенное лицо (агент) №2027 отделения абвера в Минске сообщил, что 4 января в лазарете для военнопленных в Миске произойдет восстание. Военнопленные вооружены и должны объединиться с действующей вблизи Минска партизанской группой. Благодаря своевременному доносу восстание было предотвращено. Предводители арестованы. Общее число арестованных составляет 413 человек»151.

Бывший начальник центра информации и общественных связей КГБ БССР, а позже ученый секретарь Белорусского государственного музея истории Великой Отечественной войны Валерий Надтачаев, сылаясь на документы из архива КГБ утверждает, что под номером Е-2027 советские спецслужбы однозначно идентифицировали Бориса Рудзянко. Последнего под видом больного разместили в лазарете. За две недели он сумел войти в доверие и выявить каналы побега и лиц, изготавливавших фальшивые документы»152.

ПРИМЕЧАНИЕ 6: Вопрос о том, куда в качестве агента мог быть внедрен Борис Рудзянко, остается открытым.

Большинство исследователей полагает, что речь идет о лазарете в Политехническом институте, правда конкретных подтверждений этому нам не встречалось, только косвенные. Например, Давид Фабрикант в посвященной Маше Брускиной повести сформулировал это так: «… [Рудзянко] направили обратно в госпиталь, чтобы выявил… членов подпольного комитета»153. Особенности построения фразы («направили обратно в госпиталь») позволяет предполагать, что под госпиталем в данном случае подразумевается лазарет в политехническом институте. Против этой версии может свидетельствовать тот факт, что там многие из числа раненых и персонала знали о побеге Рудзянко и его возвращение в лазарет вместо виселицы не могло не вызвать у окружающих подозрений.

Хранящиеся в Национальном архиве РБ немецкие документы, между тем, рисуют весьма широкий масштаб готовившегося восстания, которое не ограничивалось одним только «заговором» в лазарете политехнического института. В сводке полиции безопасности и СД №156 от 16 января 1942 г. говорится, что оно должно было охватить практически весь Минск. Из этих же документов, однако, видно, что немецкие спецслужбы в значительной степени преувеличивали потенциал восстания и гипертрофировали его возможные результаты – в том случае, если бы восстание состоялось.

В ходе расследования, якобы, было установлено следующее.

Некоторые участники заговора из числа военнопленных служили денщиками и санитарами в немецком военном госпитале, располагавшемся в здании бывшего политехникума (здание сохранилось по проспекту Независимости №85 (во дворе Академии Искусств.)

Занимаясь уборкой и отоплением помещений, допущенные в здание военнопленные имели возможность время от времени слушать по имеющимся в холле и в жилых комнатах приемникам московские радиопередачи и иметь представление о ситуации на фронте, прогнозировать темпы наступления Красной Амии под Москвой и приближения линии фронта к Минску. Исходя из сказанного, был установлен срок начала восстания – 4 января 1942 года.

Здание политехникума

Там же, в лазарете для немецких офицеров тайно были изготовлены карты города Минска и его окрестностей с нанесением объектов для нападения (комендатура охраняемых областей Белоруссии, здания охранной полиции, окружного комиссариата, штаба танковых войск, аэродром «Восточный» (или аэродром НКВД, располагавшийся в районе современных улиц Столетова – Уральской), лагеря военнопленных, завод имени Октябрьской революции). Согласно раскрытым немцами планам в 5 часов утра 4 января 1942 года «приписанные» к госпиталю военнопленные под предлогом выполнения своих обычных обязанностей должны были войти в здание, завладеть оружием в комнатах офицеров и запереть их в отдельном помещении. После этого, обрезав телефонную связь, восставшие должны были захватить охрану здания (караул), обезоружить ее и запереть вместе с офицерами.

Одновременно с этим должно было начаться восстание и в других местах города. Поднять его должны были несколько заранее сформированных вооруженных групп. Согласно немецким документам, в распоряжении у заговорщиков (так их называли немцы) находилось около 400 частей полуавтоматических винтовок, пулеметов, пистолетов, а также некоторое количество ручных гранат и 3000 патронов. Этот арсенал попал в руки военнопленных по халатности оккупационных властей. Дело в том, что во дворе Политехнического института с довоенной поры стояли сараи, в которых в первые месяцы оккупации хранилось трофейное советское оружие, при этом, как сообщал Иван Новиков в документальной повести о Минском подполье, охраны там практически не было154. Особенность формулировки в немецком документе (400 частей – выделено нами – винтовок, пулеметов и т.д.) позволяет предполагать, что на указанном складе оружие хранилось в неисправном, поломанном и разобранном виде. Планировавшие восстание пленные, обнаружив это, стали выносить содержимое складов и собирать из пригодных к использованию деталей пригодное к использованию оружие, прятать его и переправлять через подземные отопительные каналы к местам сосредоточения боевых групп – в другие лазареты и лагеря военнопленных, а также к упомянутому политехникуму. Всего было создано несколько вооруженных боевых групп общим числом 300 человек155.

Названные боевые группы должны были поднять одновременные восстания в упомянутых лазаретах, а также в лагере военнопленных на заводе им. Ворошилова.

После этого, довооружившись захваченным оружием, в первую очередь и при любых обстоятельствах, восставшие должны были захватить аэродром «Восточный» в Минске. К вечеру 4 января 1942 г. на помощь восставшим должен был прибыть партизанский отряд (700 человек, базировался в 20 километрах восточнее Минска), а также предусматривалась высадка советского десанта на захваченный аэродром.

Как установило проведенное СД расследование, в расположенном рядом с политехническим институтом радиозаводе был похищен и доставлен в лазарет коротковолновый радиопередатчик. Один из руководителей готовящегося восстания, некто Озоров, на протяжении 23 дней поддерживал радиосвязь с Москвой и Ленинградом; там, якобы, обещали помочь восставшим десантом. (Невозможно представить, чтобы Москва (или Ленинград) всерьез восприняла сообщения незнакомых лиц с оккупированной территории с незнакомой радиостанции – Е. Иоников.) Совместными усилиями с партизанами и десантом они должны были освободить всех находившихся еще в лагерях военнопленных и предпринять попытку прорыва через линию немецкого фронта (всего предполагалось освободить из лагерей до 10 тысяч человек – так в тексте немецкого документа)156.

Во многом на основании упомянутых выше немецких документов отечественные исследователи в некоторых случаях рисовали весьма эпические масштабы готовившегося восстания. В основу этого были положены зачастую даже надуманные факты, высказанные отдельными участниками событий и, соответственно, были сделаны ложные выводы.

2 января 1978 года бывший секретарь Минского подпольного горкома второго созыва (1943 – 1944 г.г.) Савелий Лещеня сообщал по этому поводу в Москву секретарю ЦК КПСС Зимянину, что в макете готового к изданию первого тома «Всенародной борьбы против немецко-фашистских захватчиков в Белоруссии в период ВОВ» говорилось о готовившемся в Минске вооруженном восстании в декабре 1941 – январе 1942 г.» как о бесспорном факте. Сам Лещеня полагал это утверждение ошибочным и обвинял его авторов (историки Вера Давыдова и Степан Почанин, а также «не внушающий доверия» участник событий Константин Григорьев) в фальсификации истории Минского подполья157.

«В Минском подполье это был еще организационный период, только был создан [подпольный] горком, не была налажена связь с партизанскими отрядами. Даже позже, когда в Минске подпольное движение было более развито и была установлена связь с ЦК и обкомом, с партизанскими бригадами, такой задачи перед подпольным горкомом не ставилось»158, – подводил итог сказанному Савелий Лещеня. – Вооруженное восстание в общегородских масштабах в декабре – январе никем не готовилось и не могло готовиться.

От себя добавим несколько означенных в немецких документах фактов, которых не могло быть на деле по определению.

1. Связь готовивших восстание военнопленных с семьюстами готовых ворваться в Минск партизанами не может соответствовать действительности по той причине, что партизанского движения окрестностях Минска как такового не было. Так, например, прятавшаяся в лесах Логойского района группа окруженцев майора Воронянского осенью 1941 года состояла из 11 человек159, к зиме ее состав несколько увеличился, однако, принимать в расчет при планировании захвата города такипе группы, вероятно, было бы ошибочным.

2. Невозможно представить, чтобы Москва (или Ленинград) всерьез восприняла сообщения незнакомых лиц с оккупированной территории с незнакомой радиостанции.

3. Информация о якобы участии минского подполья в организации восстания практически отсутствует, если не считать утверждение Константина Григорьев в процитированной Лещеней статье «Вклад Минских подпольщиков»: «В Минске создали повстанческий штаб, в который вошло 11 человек – члены бюро Городского Комитета Партии и Военный совет… председателем штаба был избран Победит – Казинец… в распоряжении имелось 500 винтовок, три деревянных бочки патронов, пулеметы, 9 танковых пулеметов и др. Количество вооруженных людей составило примерно 2600 – 2800 человек… Начало восстания назначено на 4 января 4 часа утра. Но восстание не было поднято. Вражеской агентуре удалось раскрыть планы подполья»160. Никто другой из числа минских подпольщиков об участии в подготовке восстания не упоминает, как не упоминал об этом и сам Григорьев ранее – на допросах в НКБ/МГБ 1944 – 1946 г.г.

Вместе с тем, нельзя игнорировать вовсе неединичные факты сопротивления находившихся в лагерях и лазаретах Минска военнопленных. Основной целью которых было, конечно, не организация всеобщего восстания, а спасение – побег, возможно, даже массовый. Трехсот вооруженных собранными из частей винтовок самых храбрых бойцов явно недостаточно для овладения городом с пятитысячным немецким гарнизоном, но вполне могло бы хватить для того, чтобы истребить охрану лазарета или лагеря военнопленных и вырваться из города.

И вот здесь Борис Рудзянко вполне мог сыграть зловещую роль – достаточно было узнать и выдать одного или нескольких организаторов готовившегося побега, и катастрофа становилась неизбежной. Немецкий трофейный документ, не называя имени агента, говорит, что соответствующее сообщение от осведомителя было получено 29.12.1941 г.161. Реакция последовала мгновенно (и не суть важно, об общегородском восстании или о массовом побеге шла речь).

Получив первичную информацию, немцы действовали последовательно: сначала они изъяли имевшийся у заговорщиков радиопередатчик и планы города с нанесенными на них объектами нападения. Затем был арестован помощник главного организатора восстания (Озорова) с поименными списками его контактов (так в тексте), что позволило установить связного с партизанскими группами, действовавшими вне Минска. В конечном итоге (по состоянию не позже 16 января, этой датой датирован цитируемый документ) были арестованы все 300 человек военнопленных, которые готовились для нанесения первого удара (то есть, были вооружены)162.

Конечным результатом событий, к которым, вероятно, Борис Рудзянко имел если и не прямое, то косвенное отношение, стала массовая расправа с военнопленными. Как сообщалось в составленном Омельянюком в мае 1942 года письме белорусского народа Сталину, 18 января 1942 года на Пушкинской и Советской улицах Минска было убито более тысячи человек из числа заключенных в лагерях и лазаретах бойцов Красной Армии163. Произошедшее имело и еще одно следствие. По указанию полиции безопасности и СД было прекращено существование русского военного лазарета в политехническом институте, а весь русский персонал немецкого госпиталя в Минске ликвидирован с целью устранения опасности164.

***

Борис Рудзянко ни словом не упоминает о событиях, связанных с подготовкой восстания в лазарете и о возможном своем в них участии. Как это видно с его слов, после второй встречи с опекавшими его офицерами абвера он начал посещать столовые и открывшиеся к тому времени Суражский и Червенский рынки – с целью выполнения полученного задания. Предложенная им датировка таких «хождений в народ» (конец декабря 1941 – начало января 1942 года), возможно, и объяснялась попыткой создания своеобразного алиби относительно его участия в описанных выше событиях.

В первых числах января в столовой на фабрике-кухне он увидел некоего Соболевского, который в свое время вместе с ним погибал в госпитале в Политехническом институте. Тот заявил, что знал о его побеге – после ухода их группы в лазарете проводилось следствие, немцы допрашивали медперсонал и некоторых военнопленных. Соболевский заявил также, что позже он и сам оттуда бежал и на момент их встречи свободно проживал в городе, так как сумел сделать себе надежные документы: раздобыл в подвале военкомата на площади Свободы военный билет, а бланки паспортов покупает у надежных людей. Сказал, что может изготовить документы и для Рудзянко – за деньги. Тот, сославшись на свое бедственное финансовое состояние, отказался; Соболевский предложил ему обращаться за помощью позже, когда появятся деньги.

Ганзен

На очередной явке (состоялся в середине января 1942 года там же в

ДКА) Рудзянко рассказал своим кураторам о встрече с Соболевским и о возможности покупки у него документов. Кроме Крибитца и зондерфюрера на встрече присутствовал третий офицер – Ганзен Александр, которого майор Крибитц назначил его куратором – тот должен был держать с связь и отдавать Рудзянко задания. Внешность Ганзена Рудзянко передает следующими словами: высокого роста, худощав. Светлый брюнет, лицо продолговатое, глаза светлые, нос длинный с горбинкой. По-русски говорил не совсем чисто, слегка картавя, букву «р» произносил как «гр»; зубы имел длинные и редкие, в ногах был кривоват165.

ПРИМЕЧАНИЕ 7: Датчанин по происхождению (его настоящее имя Аксель Христенсен—Хансен), он проходил службу в абвере под именем Ганзен. Это был «крепкий орешек». Как сообщает Николай Смирнов, Ганзен лично завербовал в Минске 16 человек из числа советских граждан166. В ноябре 1944 года он бежал из Германии в нейтральную Швецию, где и легализовался под именем Аксель Христенсен – Хансен. Возможно, это было связано с тем, что один из его родственников участвовал в заговоре против Гитлера 20 июля 1944 года и погиб в гестапо.

В конце 1950-х или в самом начале 1960-х КГБ БССР (при поддержке органов внешней разведки и контрразведки ГДР и ПНР) выманил Акселя Хансена в Восточный Берлин, откуда самолетом его доставили в Минск, где он и получил от военного трибунала Белорусского военного округа шестилетний срок – но не за преступления, совершенные в годы войны (Абвер не являлся преступной организацией, по факту одной только принадлежности к этой структуре Ганзен не мог быть объявлен в розыск в БССР, для этого он должен был совершить конкретные преступления), а за шпионскую деятельность: как утверждает Николай Смирнов, в послевоенные годы он сотрудничал со спецслужбами США и Англии.

Он не досидел отмеренного ему срока. 28 декабря 1963 года Постановлением Президиума Верховного Совета СССР Аксель Хансен был досрочно освобожден из мест заключения и передан шведским властям (его обменяли на советского разведчика, арестованного одной из спецслужб Западной Европы)167.

Выслушав историю с Соболевским, Крибитц предложил заказать у него паспорт и военный билет – для его ареста и выяснения лиц, занимающихся подделкой документов.

Расплатиться за документы майор Крибитц предложил водкой и опустил для этой цели 4 литра. Соболевский согласился на такого рода обмен и принял заказ.

В конце января1942 года в момент передачи документов в столовой фабрики-кухни Соболевский был арестован органами СД. Вместе с ним был арестован и Рудзянко, но его арест был мнимый – на улице он бросился бежать, проводившие арест латыши из СД преследовали его только до первого переулка. Организовавший дело Ганзен непосредственно в инсценировке не участвовал, но наблюдал за событиями со стороны.

На состоявшейся вслед за тем явке Ганзен сообщил, что Соболевский оказался агентом шуцполиции (местная белорусская полиция, базировалась на площади Свободы) и практиковал реализацию паспортов со специальными отметками на печати – еле заметный надрез. Впоследствии при обнаружении таких паспортов (прописка, проверка документов на улицах города и в других случаях) их владельцев арестовывала полиция.

Сам Рудзянко получил от Ганзена немецкий паспорт. По этому паспорту он прописался в Управе по адресу проживания (Пакгаузная ул. дом №3). В целях конспирации Ганзен предложил ему торговать сахарином168 – это давало стабильный и довольно крупный в его условиях доход и объясняло окружающим причины частых посещений рынков города169.

В те же дни у него состоялась случайная встреча, во многом предопределившая и его собственную судьбу, и судьбу городского подполья в Минске. В январе 1942 года, помывшись в бане, он возвращался домой и случайно на улице Замковой встретился с Бурцевым Никитой Никоноровичем170 – с ним, как мы помним, Рудзянко был пленен вместе с госпиталем в Старом Селе и в июле 1941 года оказался в располагавшемся в политехническом институте лазарете. Из-за ранения Бурцев не участвовал в организованном Ольгой Щербацевич побеге и еще некоторое время оставался «долечиваться».

В составленных для МГБ показаниях Борис Рудзянко передает поведанную Бурцевым историю побега и, нужно отметить, выглядит эта история чересчур фантастической для того, чтобы быть правдивой – одно только неизвестно, сам ли Никита Никонорович ее сочинил, или же Борис Рудзянко вложил ее в уста бывшего приятеля, пытаясь того скомпрометировать.

Звучит эта история так.

Бурцев был старшим политруком и во время нахождения в лазарете на него был донос, немцы еще при Рудзянко допрашивали его несколько раз. После бегства их группы его снова допрашивали, а через шесть дней вместе с неизвестным майором Красной Армии отправили в тюрьму на Володарскую улицу.

На площади перед тюрьмой машина остановилась и сопровождавший их офицер пошел ко входу, чтобы часовые открыли ворота для проезда. Дверь машины осталась незапертой, и Бурцев выбрался наружу. Как нельзя кстати, рядом оказался люк водопроводного колодца, и он был открыт. Бурцев влез в колодец и закрылся крышкой. Спустя короткое время он слышал, что вернувшийся офицер обнаружил его исчезновение, посуетился в поисках, но не обнаружил, машина въехала в тюремный двор. О судьбе оставшегося в машине майора Бурцеву ничего не было известно. Ночью он выбрался из колодца и попытался выйти из города. Утром, не дойдя до окраины, он встретил двух женщин и попросил у них убежища. Как оказалось, это были жены красных командиров, вероятно по этой причине они приютили Бурцева у себя на квартире в районе улицы Танковой.

Спустя короткое время эти женщины достали ему немецкий паспорт, с которым он и проживал несколько месяцев171. В целях дальнейшей легализации он устроился сапожником на обувной фабрике, позже его отправили в открытую городской управой мастерскую по мелкому ремонту обуви. Мастерская располагалась по улице Свердлова, во втором одноэтажном деревянном доме вслед за угловым каменным четырехэтажным – на перекрестке с Советской; если идти от фабрики-кухни вниз по Свердловской направо, перейдя Советскую. Одну половину дома занимала закусочная-пивная, вторую – сапожная мастерская172.

Уже при первой встрече он сообщил Борису Рудзянко о своих контактах с подпольем, в том числе – о знакомстве с «членом подпольного ЦК компартии Белоруссии» по кличке Клим. Под несуществующим названием его должности Рудзянко явно подразумевал вхождение Клима (это подпольный псевдоним Константна Хмелевского) в состав подпольного горкома. Отметим, однако, что Хмелевский будет введен в состав подпольного комитета лишь в мае 1942 года173 – после гибели Владимира Омельянюка (после 26 мая 1942 года). Рудзянко в своих показаниях, вероятнее всего, приписывает Хмелевскому членство в этом руководящем органе с более ранних времен.

Возможное установление связей агента с подпольщиком явно нерядового уровня, тем не менее, заинтересовало Ганзена. Он приказал Рудзянко добиваться знакомства с «Климом», не форсируя при этом событий174.

После этого Рудзянко неоднократно встречался с Бурцевым, однако знакомство с «Климом» раз за разом откладывалось. Бурцев некоторое время не мог его отыскать175. Это происходило, вероятно, ранней весной сорок второго года – во время первого разгрома минского подполья, когда уцелевшие его участники скрывались в городе и пригородных деревнях, а отдельные из них (даже из числа руководителей, например, Константин Григорьев) и вовсе отошли от дел.

Контакты самого Бурцева с подпольем, похоже, были ограниченными, его там мало кто знал, и он не особо прятался в ходе развернувшихся в марте 1942 года арестов. В одно из условленных воскресений Никита Никонорович пришел на квартиру к Рудзянко, пробыл весь день и остался ночевать, так как они изрядно выпили и засиделись, а вечером по улицам города Минска ходить запрещалось. Именно на этой встрече Бурцев рассказал ему историю своего побега от тюремных ворот.

В начале лета 1942 года он, по выражению Рудзянко, «приженился» к проживавшей на улице Пролетарской, 22, кв.1 женщине. Ее звали Лена; вместе с семнадцатилетней дочерью она торговала самогоном, что давало некоторую возможность для существования176.

Связей с Климом Бурцев еще не восстановил, но обещал привести его на квартиру к Рудзянко сразу же, как только найдет подпольщика. Кураторы из Абвера не форсировали событий. Они рекомендовали своему агенту продолжать общение с Бурцевым и стараться связаться с Климом177.

В эти же дни он завел несколько знакомств.

На квартиру к Крутько Ольге Герасимовне, у которой, напомним, проживал Рудзянко, часто заходил ее сосед, Бабенко178 Владимир Тимофеевич. Он приносил ей дрова за горячую пищу. Бывший политрук, Бабенко попал в плен, бежал, пристроился столяром на Товарной станции. Позже работал на складе (ул. Толстого) и в его филиале в Красном Урочище, располагавшемуся на выезде из города по Могилевскому шоссе»; этот факт в свое время сыграет важную роль в развитии дальнейших событий.

О Бабенко Рудзянко не сообщил Ганзену. Зато сам не единожды заводил с ним разговоры на опасные по тем временам темы, что и привело некоторое время спустя к установлению доверительных отношений. Жил Бабенко по соседству с Рудзянко на Пакгаузной улице, дом №10, затем по протекции Ольги Крутько поселился у ее сестры Гарбуз Надежды, проживавшей на улице Толстого, 28. Сестер (Гарбуз и Крутько) часто навещал их племянник из деревни Слобода (правильно – Дворицкая Слобода) пригородного с Минском Строчицкого сельсовета Ананко Иван Дмитриевич. Он был знаком с Рудзянко еще с 1930 года, когда тот, обучаясь в техникуме, снимал у Ольги Крутько квартиру.

Об этом знакомстве Рудзянко также ничего не сообщил Ганзену. Однажды Ананко рассказал ему, что в лесах в окрестностях Строчиц еще со времен летних боев 1941 года местные жители находят много бесхозного оружия и боеприпасов. В середине весны 1942 года вместе с Бабенко они наведались к Ананко и отыскали в тех лесах 10 винтовок, а также около 10 тысяч патронов к ним. Найденное зарыли в нескольких тайниках там же в лесу179.

Вскоре после этого состоялась и его встреча с Климом. В апреле, или скорее даже в мае 1942 Никита Бурцев привел того к нему на Пакгаузную. Рудзянко было чем удивить подпольщика – у него, мол, есть своя подпольная группа (Бабенко, Ананко), которая не отсиживалась по теплым квартирам, а занималась делом – собрала 10 тысяч патронов и 10 винтовок, которые он готов передать партизанам. Это, вероятно, понравилось Климу, тот назвал ему свое настоящее имя – Хмелевский Константин – и рассказал о весеннем разгроме подпольного комитета, а также о стоящей теперь перед выжившими подпольщиками задачей по возобновлению деятельности организации. После этого он предложил Рудзянко включиться в борьбу. Тот, естественно, согласился с предложением, но ничего конкретного о его использовании в подполье Хмелевский в тот раз не сказал. После угощения, которое Рудзянко приготовил, он оставил ему сводку Совинформбюро и обещал еще к нему заходить180.

На следующей встрече с Ганзеном, состоявшейся на явочной квартире на Комсомольской улице, рядом с рестораном Жилко181, Рудзянко рассказал о знакомстве с Хмелевским и о возобновлении деятельности подпольного комитета. Ганзен потребовал описать наружность Хмелевского, после чего дал указание Рудзянко предпринять попытку войти в состав комитета для выявления его дальнейшей работы.

Хмелевский стал довольно часто бывать у него. На первых порах, однако, он не привлекал Рудзянко к активной подпольной деятельности. Зная о том, что тот, торгуя сахарином, имеет неплохой и стабильный доход, Хмелевский ожидал от него экономической помощи – деньгами. Позже, не имея постоянного места жительства, он все чаще оставался ночевать у Рудзянко, а затем и вовсе перешел к нему жить и стал у него питаться182.

Ну а далее случилось то, в чем, собственно, и состояла основная заслуга Бориса Рудзянко в его деятельности в качестве агента абвера: он занял нерядовую должность в минском партийном подполье, что и поспособствовало в конечном итоге его разгрому.

Рассмотрим хронологию событий тех дней. В начале мая 1942 года состоялось совещание уцелевшей после мартовских арестов части подпольного актива. На нем в том числе рассматривался вопрос об организационной перестройке подполья; в частности, было принято решение о создании подпольных райкомов партии. В довоенном Минске существовало три района (Ворошиловский, Сталинский и Кагановичский – профессор Игнатенко в Энциклопедии «Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне» называет его на современный лад Октябрьским183); в каждом из них работал райком партии. В условиях подполья, однако, было принято решение разукрупнить входящие в компетенцию райкомов районы, результатом чего стало создание еще двух партийных подпольных организаций – Железнодорожного райкома и подпольного райкома в гетто. (Современные исследователи часто называют его Тельмановским райкомом, однако, как полагала много лет изучившая историю партийного подполья в Минском гетто А. П. Купреева, это условное название, в 1942 году этот райком не называли по имени находившегося в тюремном заключении довоенного руководителя компартии Германии Эрнста Тельмана; в большинстве выявленных документов и воспоминаний проходит название подпольный РК КП (б) Б в еврейском гетто города Минска184.)

Секретарем Кагановичского подпольного райкома был назначен Константин Хмелевский. Возглавив райком, он предложил Борису Рудзянко войти в его состав. Осторожничая, дабы не вызвать подозрений, тот начал отказываться, мотивируя свои сомнения тем, что является лишь кандидатом в члены партии и, согласно Уставу, не имеет права входить в состав райкома. Хмелевский настаивал, полагая, что в условиях подполья допустимы некоторые отступления от Устава. Попросив один день на размышление, Рудзянко сообщил Ганзену о поступившем от Хмелевского предложении и тот дал указание принять его.

Вскоре после этого Хмелевский пригласил его на организационное заседание райкома. Оно состоялось в мае 1942 года в рабочем кабинете третьего члена организации – начальника пожарно-сторожевой охраны плодовоовощной базы №1 (ул. К. Либкнехта, 43) по имени Николай, его фамилии Рудзянко не вспомнил (сейчас достоверно установлено, что это был Корженевский Николай Константинович).

На собрании были распределены обязанности членов подпольного райкома. Возглавивший комитет Хмелевский осуществлял связь с подпольным горкомом, так что Рудзянко на первых порах не имел выхода на его членов и даже не представлял, кто входил в состав общегородского комитета. Корженевский должен был вести вербовку сочувствующих партизанам людей, проверять их надежность и направлять в партизанский отряд имени Сталина, с которым подполье поддерживало отношения через связных. На Рудзянко возлагались обязанности помогать комитету деньгами и участвовать в отправке пополнения к партизанам. Он должен был провожать отобранных Корженевским людей до условленного места за городом и передавать их проводникам из отряда185 имени Сталина, базировавшегося в то время в Дзержинском районе.

На очередной встрече с Ганзеном (явка состоялась на конспиративной квартире абвера по улице Островского – но, естественно, вне территории гетто) он рассказал о своем вхождении в состав подпольного райкома и о распределении обязанностей между его членами, но умолчал о второй части полученного от «Клима» поручения касательно связей с партизанами.

Позже, в своих показаниях и, надо полагать, на допросах в органах МГБ Рудзянко следующим образом истолковывал свое участие в событиях 1942 года: полагая подпольный партийный комитет чисто идеологическим, не ведущим настоящей борьбы, а, возможно, и подставным, инспирированным немецкими спецслужбами, он работал в его составе на пользу противника. А вот что касается связей с партизанами – тут, с его слов, он действовал честно, полагая, что партизаны ведут настоящую борьбу с немцами.

Вряд ли это была осознанная попытка затеять «двойную» игру – особенно на том, начальном этапе его сотрудничества с Ганзеном. Не будучи глупым человеком, он понимал, что в том случае, если Абвер будет информирован о его участии в выводе людей к партизанам, то рано или поздно Ганзен потребует их выдачи вместе со связными; первый же его провал неминуемо грозил бы ему расшифровкой и ликвидацией: Жан (Иван Кабушкин), с которым он в скором времени познакомится, специализировался в подполье на разрешении подобного рода конфликтов – уничтожал разоблаченных провокаторов.

В начале июня 1942 г. он познакомился с Ниной Гуриной, проводницей (связной) из партизанского отряда имени Сталина.

Их первая встреча состоялась за городом, между Минском и деревней Петровщина (в районе современной станции метро «Петровщина»). Рудзянко привел и передал связной пять или шесть человек, которых отобрали в городе член райкома Николай Корженевский и некто «Дед» – подпольщик с довоенным стажем Василий Сайчик (до 1939 года работал в Западной Белоруссии против поляков).

Нина Гурина

Для завоевания доверия партизанской связной Рудзянко рассказал ей о спрятанном по пути ее следования в районе Строчиц оружии, которое та в скором времени увезет в отряд. В свою очередь, Гурина, со слов Рудзянко, не советовала ему чересчур откровенничать с городским комитетом, ибо горком не внушал особого доверия партизанам, об этом говорили многие командиры отрядов, а сама Гурина к партийному подполью Минска относилась даже с некоторой опаской. В результате они договорились, что Гурина будет держать связь с городским подпольем только через него, встречаясь в городе только на указанных им квартирах.

О знакомстве с Гуриной Рудзянко также не сказал Ганзену, так как ее возможный провал грозил бы ему гибелью. А вот Сайчика он выдал: сообщил о существовании члена подпольного партизанского комитета по кличке «Дед», о котором ему, якобы, рассказал Хмелевский, и описал его внешность186.

В том же июне 1942 года агент абвера Борис Рудзянко поучаствовал в сборе подписей, которые Минский подпольный комитет собирал под составленным Владимиром Омельянюком письмом Сталину от имени белорусского народа.

Текст письма ему дал Хмелевский, Рудзянко ознакомил с ним нескольких своих знакомых и собрал их подписи, а потом снял копию письма и отдал его Ганзену; при этом не ясно, скопировал ли Рудзянко подписи и адреса подписавших187. Получившая аналогичное задание от подпольного горкома Мария Осипова (в 1943 году будет участвовать в подготовке убийства Кубе, Герой Советского Союза), не имея к письму претензий по содержанию, отказалась собирать подписи (с адресами подписавших!) и сожгла его в печке, что потом некоторые участники подполья ставили ей в вину188.

Вторая встреча с Ниной Гуриной состоялась в конце июня 1942 года. Вдвоем с одним из партизан отряда она приехала в город на подводе под видом «западницы» (в то время крестьяне с Западной Белоруссии везли в Минск продукты питания, где обменивали их на одежду и промышленные товары). В квартире у Рудзянко Гурина забрала приготовленные для отряда медикаменты, после чего тот проводил ее до Петровщины, где передал под опеку связной очередную группу уходивших в отряд минчан (около 10 человек – их проверкой занимались Хмелевский, Корженевский и «Дед» (Василий Сайчик)).

Об этом контакте с Гуриной он также умолчал в ОКВ по названой выше причине189.

В июле 1942 года Хмелевский был доизбран в состав городского подпольного комитета – на место убитого 26 мая Владимира Омельянюка. Должность секретаря Кагановичского подпольного райкома занял Николай Корженевский190.

Примечательно, что Борис Рудзянко в своих показаниях, как это было сказано выше, не вспомнил фамилии секретаря Кагановичского райкома, членом которого он состоял. В июне 1948 г. заместитель министра Госбезопасности БССР генерал-майор Ручкин в сообщении заместителю министра ГБ СССР генерал-лейтенанту Огольцову секретарем подпольного Кагановичского райкома называет некоего Рожновского – прокурора Барановичской области предвоенной поры191. На допросе 18 октября 1950 года Рожновским назвал его и Рудзянко192. Разгадка, на наш взгляд, кроется в том, что прокурором Барановичской области перед войной работал все же Николай Константинович Корженевский193, а «Рожновский» – это неудачное производное от забытой участниками событий его фамилии.

Практически ежедневные контакты с Корженевским и особенно с членом горкома Хмелевским, позволяли Борису Рудзянко по крупицам накапливать сведения о подполье. Впрочем, в своих показаниях, он раз за разом пытается показать, что в силу сложившихся обстоятельств он не имел доступа к секретной информации, объясняя это тем, что подполье воспринимало его скорее в качестве «кормильца», а потом уже в качестве «боевика», при этом ему, якобы приходилось финансировать за счет торговли сахарином не только антинемецкую деятельность подпольщиков, но и кормить их в буквальном смысле этого слова. И даже более того.

Однажды Константин Хмелевский обратился к нему с просьбой о выделении средств для членов комитета, а также для приобретения бумаги для типографии и для оказания денежной помощи наборщику. Для этой цели, с его слов, он выдал Хмелевскому 18 тысяч рублей, позже еще несколько раз передавал ему по 2 – 3 тысячи.

При получении денег Хмелевский говорил, что раздаст их членам комитета под расписку; это заинтересовало людей в абвере и там предложили своему агенту добыть ведомость с подписями членов подпольного комитета. На следующий день, однако, Хмелевский явился к Рудзянко в новом костюме, стоимость которого поглотила практически всю выданную ему сумму. Позже Николай Корженевский рассказывал ему, что Хмелевский накупил в счет полученных средств большое количество продуктов и отнес их к своей сожительнице Лене.

На очередной явке в абвере Рудзянко доложил об итогах этой «операции», но там только рассмеялись: и среди коммунистов, мол, есть жулики194.

Деятельность Рудзянко в качестве агента немецкой контрразведки принято считать едва ли не основным звеном в событиях, которые привели к разгрому Минского партийного подполья осенью 1942 года. Его показания, однако, по вполне понятной причине не содержат упоминаний, которые бы подтверждали его причастность к аресту или гибели того или иного подпольщика – в этом отношении деятельность Бориса Рудзянко может показаться чуть ли не бесполезной для немецкой контрразведки.

Имеющиеся в открытом доступе архивные документы лишь в общих чертах позволяют судить лишь о некоторых его преступлениях.

В хранящейся в Национальном архиве РБ выписке из его архивно-следственного дела (само это дело хранится в каком-то другом архиве) инкриминированные ему обвинения носят довольно общий характер: «… как агент германской контрразведки [Рудзянко] установил, что в Минске продолжает существовать подпольный Горком партии и лично познакомился с Котиковым, Ковалевым и другими активными участниками комитета.

Рудзянко показал, что он подробно информировал германскую контрразведку о деятельности комитета, его участниках, конспиративных квартирах, а также передавал немцам листовки и другие печатные материалы, которые выпускались и распространялись комитетом»195. (Из перечисленного лишь адреса конспиративных квартир могли на деле привести к арестам их хозяев и посетителей; остальное носит общий характер: словесный портрет Деда или Жана давал некоторую возможность для их опознания в случае ареста, но способствовал таковому лишь в незначительной степени).

Действительно, Борис Рудзянко выяснил, что во главе Минского подпольного комитета стоит некто Ковалев; лично он с ним не общался, но сумел раздобыть сведения о том, что до июня 1941 года тот занимал пост секретаря Заславльского райкома партии, а Константин Хмелевский до войны входил в круг его общения196 (Константин Григорьев на одном из своих допросов в НКГБ в апреле 1945 года показал, что Хмелевский приходился Ковалеву родственником197).

О Ковалеве он донес Ганзену. Тот рекомендовал ему познакомиться с ним, но как это видно из предлагаемого Рудзянко описания событий, он не успел найти и выдать руководителя городского подполья. В начале октября 1942 года Ковалев был арестован без его участия – секретаря подпольного горкома выдал один из его соратников (подробнее об этом см. в очерке «Алексей Котиков».

В августе Хмелевский познакомил его с членом подпольного комитета Ватиком (Вацлав Никифоров) и выполнявшим особые поручения горкома Жаном (Иван Кабушкин, специализировался на ликвидации лиц, заподозренных в предательстве).

На очередной встрече со своими хозяевами (уже в сентябре месяце) Рудзянко указал на Ватика и Жана, но не назвал ни их фамилий, ни адресов проживания, поскольку не знал этого; его донос, вероятно, содержал лишь словесное описание их внешнего вида198.

На состоявшемся 18 октября 1950 года допросе в числе выданных им подпольщиков Рудзянко называет также «Котика» (Алексея Котикова» и «Диму» (Дмитрия Короткевича), ну и Хмелевского с Корженевским, разумеется199. При этом в первых двух случаях его участие в предательстве явно ограничивалось очередным описанием внешности подпольщиков: ни их имен (настоящих и по подложным документам), ни явок и мест обитания он не знал и знать не мог.

***

А вообще, по вполне очевидной причине Борис Рудзянко предпочтение отдает рассказам о контактах с партизанами, которые выльются в конечном итоге в прямое его участие в довольно серьезных диверсиях, которые проводил отряд имени Сталина в Минске.

В середине июля у него на некоторое время оборвалась связь с абверовскими офицерами, которые не являлись на назначенные встречи, а в штаб ОКВ идти он опасался. Так продолжалось вплоть до сентября, все это время Рудзянко, можно сказать, работал только на пользу партизан (с его слов, разумеется).

В июне 1942 года отряд имени Сталина из-под Дзержинска перебазировался в Ивенецкий район Барановичской области, где вошел в подчинение Особому соединению партизанских отрядов (ОСПО, с августа месяца) во главе с Давидом Кеймахом. Контакты с Минском в результате передислокации стали осуществляться реже, но утрачены не были. Городское подполье продолжило снабжать партизан людьми, оружием, боеприпасами, медикаментами, одеждой и т.п.). Всего за период лета – осени 1942 года (до формирования бригады) из Минска в отряд было отправлено более 120 человек200 и, надо полагать, Борис Рудзянко поучаствовал в этом довольно основательно.

Очередная операция по выводу минчан в лес была проведена в августе 1942 года. Хмелевский отобрал и через связку Рудзянко – Гурина отправил в отряд имени Сталина очередную группу пополнения – всего девять человек, в их числе «Толик Малый» (Анатолий Левков, будет упомянут ниже в связи с проведенной с участием Рудзянко диверсией) и небезызвестный нам Бурцев Никита Никонорович (в отряде сразу получит должность помкомвзвода201, а в процессе формирования бригады в ноябре месяце будет назначен командиром вновьсформированного отряда им. Суворова202; наделавшие шума протоколы Доппарткома упоминают об отправлении в январе 1942 года Никиты Бурцева в Руденский район в отряд к полковнику Ничипоровичу203, но мы не уверены в этом источнике; впрочем, если попытка отправления Никиты Бурцева к Ничипоровичу и имела место, то окончилась она его возвращением в Минск.

Никита Бурцев

С этой же группой уходили в лес несколько скрывавшихся в городе и его окрестностях командиров РККА из числа окруженцев 1941 года. Один из них – названный Рудзянко по имени Карпов Иван Карпович204 в октябре 1942 года сменит на посту погибшего в бою начальника штаба отряда Гулевича Павла Ивановича205.

Ближе к вечеру одного из дней середины августа 1942 года группа выдвинулась из города. Выходили по одному, с Разинской и Грушевской улиц. Впереди на подводе следовали Рудзянко с Ниной Гуриной. С наступлением темноты добрались до леса у деревни Слобода Строчицкого сельсовета. Там Рудзянко из тайника, устроенного в свое время с Владимиром Бабенко и Иваном Ананко, выдал идущим 7 винтовок и патроны206.

В абвере довольно равнодушно отреагировали на уход Бурцева – к тому времени, вероятно, Рудзянко представлял уже больший интерес, чем рядовой, как там казалось, подпольщик.

Между тем, накануне выхода в партизанский отряд Бурцев «передал» ему свою подпольную группу, в которой насчитывалось 13 человек. Ее руководителем считался Кондрат Иван. Родом из Латвии, он работал на обувной фабрике, отсюда его знакомство с Бурцевым. Жена Кондрата Эмилия, работала переводчицей в фирме «Тролль» (отделение универмага «Тролль и компания» в Минске, до 100 и более работников, просуществовала до 1944 года207) и, как фольксдойче, имела немецкий паспорт. В группу также входили их семнадцатилетний сын, а также инженер-химик Гуськов и группа Гордона из гетто (9 человек)208.

К семье Кондрат Рудзянко относился с подозрением, особенно предвзято – к Эмилии, которая, как он полагал, слишком смело высказывала недовольство оккупационными властями, а потом и вовсе поменяла немецкий паспорт на латышский; после того, как минским фольксдойче разрешили репатриацию в Германию, она, не желая уезжать, начала просить Рудзянко переправить ее в партизанский отряд. Тот на первых порах ей отказал.

Просился у него в партизаны и еще один член группы – Гуськов, но и в его случае Рудзянко некоторое время воздерживался.

Гурина и, надо полагать, штаб партизанского отряда воспринимали Бориса Рудзянко как надежного и сведущего в тонкостях нелегальной деятельности представителя городского подполья. Показательно, что он раз за разом подтверждал такое о себе мнение и неоднократно доказывал свои организаторские способности, выполняя довольно сложные поручения партизан руками имевшихся в его распоряжении подпольщиков, не подставляя при этом себя ни перед абвером, ни перед партизанской разведкой.

Сказанное вполне подтверждается примерами. В том же августе 1942 года Рудзянко Гурина передала ему задание достать пишущую машинку. Для проверки подозрительного Гуськова он поручил ему эту работу. Через пару недель тот приобрел печатную машинку в одном из домоуправлений на Пулиховой слободе и перенес ее на квартиру Кондрата, Рудзянко переправил ее в Слободу к Ананко, откуда ценный для отряда груз и забрала Нина Гурина.

Позже (Рудзянко датирует события концом сентября) Гурина передала ему указание штаба отряда вывести из гетто группу Гордона (В списке участников минского подполья значится Гордон Мордух Хаймович – но он ушел в партизанский отряд в феврале 1942 года209). Из показаний Рудзянко явствует, что Гордон должен был вынести из гетто золото, собранное там для выкупа людей во время погромов210. В назначенный день под водительством Кондрата группа Гордона (9 человек) вышла из гетто, на условленном месте (все там же у Слободы) их ждала Нина Гурина. С этой группой Рудзянко отправлял и Гуськова, но тот поднял некоторым образом бунт. Из всех уходящих вооружен был только Гордон. При встрече с Гуриной Гуськов обвинил ее в предательстве и потребовал у Гордона наган, чтобы убить Гурину. Гордон нагана не дал, Гуськов испугался, бежал и вернулся в город – так рассказывал об инциденте Рудзянко.

Позже он все же отправил Гуськова в отряд, где в связи с происшествием особый отдел проводил расследование. Чем закончилось дело, Рудзянко не было известно; после освобождения Минска, он встретил Гуськова в городе, на его расспросы тот отвечал, что струсил в тот день и передумал идти в партизаны211.

***

В начале октября 1942 года Хмелевский сообщил ему об исчезновении Ковалева и Котикова. Он обошел все явки в городе, где их можно было застать, но безрезультатно: они не появлялись там уже несколько дней. Вывод напрашивался неутешительный – их, вероятно, арестовали212.

Напомним, что первым в ту осень исчез Вацлав Никифоров, произошло это в ночь с 24 на 25 сентября. Имел ли к этому отношение Рудзянко – не известно, как это было показано выше, он знал его только по кличке (Ватик), но описал в абвере внешность подпольщика. Подробностей ареста Ватика, кажется, никто не знает. Один из самых активных участников движения Василий Сайчик на состоявшемся 6 декабря 1942 года собеседовании в Белорусском штабе партизанского движения (а позже и на допросах в НКВД) обвинял в его аресте секретаря горкома Ивана Ковалева – тот, якобы опасаясь, что Никифоров разоблачил его провокационную деятельность в подполье, выдал Ватика немцам213. Впрочем, практически все утверждения Сайчика относительно сотрудничества Ивана Ковалева с немецкими спецслужбами построены на догадках. Например, Сайчик «… узнал… от Казаченка, … что ему известно со слов связной „Зины“, что Ковалев является провокатором…»; и еще: «… Тетя Нюра [подпольщица Анна Ширко] … говорила, что Ковалев посещает гестапо»214.

Вторым в очереди, похоже, значился Алексей Котиков, который, с его собственных слов, 27 сентября был случайно задержан белорусской полицией в столовой на Комаровке. Как полагали некоторые из переживших войну минских подпольщиков (Лидия Драгун), в столовой Котиков употреблял спиртное, у него, что называется, «развязался язык» и дежуривший там агент-осведомитель (вспомним Рудзянко образца января 1941 года) вызвал полицию. Котиков был задержан и доставлен в ближайший полицейский участок на Логойском тракте. После того, как на допросе выяснилось, что в их сети попал подпольный работник, его передали в СД215.

Там после нескольких допросов Котиков выдал Ивана Ковалева. 3 или 4 октября он привел на его конспиративную квартиру (улица Пугачевская, хозяин – Богданов) агентов СД, которые арестовали Ковалева, а также пришедшего вместе с ним секретаря Ворошиловского подпольного райкома Николая Шугаева и, разумеется, отца и сына Богдановых216.

Как видно из сказанного, причастность Рудзянко к первым трем арестам членов подпольного горкома и схваченных вместе с ними подпольщиков рангом пониже выглядит маловероятной. А вот в отношении Хмелевского с Корженевским этого не скажешь.

Константина Хмелевского некоторое время не трогали. Как полагали в абвере, оставаясь на свободе, он неизбежно станет искать остававшихся на свободе подпольщиков (в первую очередь, членов горкома и райкомов). Исходя из сказанного, Ганзен дал своему агенту указание поучаствовать вместе с Хмелевским в таком розыске. В целом в абвере сделали верное предположение. Как сообщает Борис Рудзянко, в разгар арестов Хмелевский действительно предпринял попытку собрать скрывавшихся от арестов знакомых ему подпольщиков и увести их в партизанский отряд. Эта его попытка в сложившейся обстановке оказалась безуспешной. Хмелевский не только не сумел отправить в лес избежавших арестов подпольщиков (даже Корженевского и Рудзянко, который, кстати, (с его слов) вполне серьезно обдумывал возможность воспользоваться моментом и уйти к партизанам), но и сам не смог выбраться из города.

Как полагал Рудзянко, в отряде к тому времени располагали сведениями о происходивших в городе событиях и прекратили контакты с Минском через Гурину и через других связных. Была ли это ошибка со стороны командования или злой умысел, Рудзянко не знал, но полагал, что часть людей на первых порах можно было бы вывести из города и, тем самым, спасти от арестов217.

Николай Корженевский был схвачен 2 октября 1942 года218. Ни архивные документы, ни известные нам исследования историков не не упоминают обстоятельств его задержания, что, впрочем, никоим образом не свидетельствует о непричастности к этому Бориса Рудзянко. Николай Корженевский мог быть арестован по одному только факту знакомства с ним, как и Константин Хмелевский. Покинуть город он не мог по названной выше причине, к тому же опасался за участь жены с дочерью; его нерешительность, впрочем, не спасла семью. 7 марта 1943 года его супруга Олимпиада (Ядя) Венедиктовна была арестована и в конце апреля погибла в тюрьме219. Малолетнюю дочь Корженевских Галину (1939 года рождения) приютили родители Яди Венедикт и Мария Мишко220.

Несколько позже, в июне 1943 год та же учать постигла и Николая Константиновича – он умер под пытками в июне 1943 г221.

Примерно 8 – 10 декабря222 после многодневных допросов из СД в тюрьму на ул. Володарской были отправлены секретарь подпольного горкома Иван Ковалев, члены городского комитета Дмитрий Короткевич, Вячеслав Никифоров, Константин Хмелевский, а также секретари Сталинского и Ворошиловского подпольных райкомов Назарий Герасименко и Николай Шугаев. По непонятной причине некоторое время их содержали в одной камере с несколькими рядовыми подпольщиками. Один из них, оставивший воспоминания о тех событиях Георгий Сапун, с горькой иронией напишет потом о некотором чувстве гордости от того, что оказался в их компании223. Николай Корженевский в составленном Георгием Сапуном перечне узников того застенка, как видим, отсутствует; о нем не упоминают в своих воспоминаниях и другие подпольщики из числа прошедших СД и тюрьму на Володарской улице (см., например, воспоминания надежды Цветковой224).

Хмелевский был арестован позже других. В начале октября он пропал из поля зрения немецких спецслужб. Рудзянко его разыскивал, но безуспешно. Как позже выяснилось, некоторое время ему удавалось скрываться в городе.

Оказавшийся позже в одной тюремной камере с ним Георгий Сапун в написанном в 1945 году для НКГБ БССР отчете рассказал о некоторых деталях ареста Хмелевского (очевидно, со слов последнего). 10 дней он прятался в подвале одного из домов на Сторожовке, ожидая, когда в городе разрядится атмосфера, а на 11-е сутки покинул свое убежище225 и был схвачен тотчас же после того, как вышел на улицу.

Во время задержания он отстреливался, ранил двух или трех агентов, после чего пытался покончить с собой, но браунинг отказал и его схватили живым226.

Позже Ганзен рассказал Рудзянко, что Хмелевский был арестован службой безопасности и СД: там не было твердой договоренности с абвером о времени его задержания. В результате случилась накладка: оставленный Ганзеном для приманки остававшихся на свободе подпольщиков, он был арестован службой безопасности и СД227.

Рудзянко предполагал, что СД вышла на Хмелевского самостоятельно – через его любовницу, ее имени и фамилии он не вспомнил. Она проживавшую на ул. Либкнехта, ее 17-летняя дочь поддерживала тесные связи с немцами; частые посещения Хмелевским этой семьи не могли не вызвать у них к нему интереса228.

Заключенные в камере подпольщики пытались проанализировать сложившуюся ситуацию и выяснить, кто мог выдать городское подполье. После очных ставок на допросах в университетском городке (там находилось СД) с Алексеем Котиковым они знали, что тот выдал Ковалева и некоторых других активных участников движения, но не мог быть причастным к арестам всех собравшихся в их камере подпольщиков229 (в частности, Вячеслав Никифоров был арестован раньше Котикова и, следовательно, тот не мог его выдатьна своем допросе).

На Бориса Рудзянко в это время никто из подпольщиков не мог и подумать. В Национальном архиве РБ хранятся несколько записок, которые Константин Хмелевский в январе 1943 года сумел передать из тюремной камеры подпольщику Мише. Хранящиеся в Национальном архиве РБ копии записок имеют пометку, что фамилия Миши не установлена230. Николай Смирнов уверенно утверждает, что получателем его записок являлся Михаил Трусов231 (не путать с Кириллом Трусом, казненном 26 октября 1941 года). Константин Хмелевский был дружен с ним, одно время даже жил у него232, возможно по этой причине Трусов полагал себя вхожим в подпольные круги и выдавал себя посвященным в некоторые тайны организации. В Справочнике «Мінскае антыфашысцкае падполле» Трусов Михаил Михайлович упомянут среди связанных с подпольем лиц одной строкой: «Погиб на фронте в 1944 году»233. Борис Рудзянко подозревал в нем конкурента – агента СД.

На первых порах Константин Хмелевский с некоторой даже заботой интересуется у того судьбой Рудзянко. 17 января он пишет Мише: «…Сообщи, видишься ли с Б. и часто ли, где живет и что делает? Какие разговоры?»234 Возможно, Хмелевский даже пытался уберечь Рудзянко от ареста. Об этом ему рассказал сам Трусов. Уже после разгрома подполья он разыскал Рудзянко и сообщил, что после ареста Хмелевского к нему приходила неизвестная женщина, которая носила Хмелевскому передачи в тюрьму; тот сумел передать ей для Рудзянко записку, в которой предупреждал того об опасности и рекомендовал ему скрыться235.

Его беспокойство за Рудзянко вполне объяснимо – Константин Хмелевский понимал, что СД будет искать и задерживать всех лиц, имевших с ним любые контакты. В ходе событий, вероятно, уже в конце ноября или даже в декабре 1942 года Рудзянко и на самом деле был арестован, а на квартире у него проводился обыск. Понятно, что его не продержали в СД и 15 минут, выпустили сразу же, как только узнали о его работе на Ганзена. Как он сам полагал, поводом для ареста и обыска явился тот факт, что Хмелевский был прописан по одному с ним адресу (о возможных неприятностях в этой связи у хозяйки квартиры Ольги Крутько Рудзянко не сообщает)236.

Несколько дней спустя, после очередного допроса, Хмелевский, однако, резко поменял свое к нему отношение; в очередной записке он предостерегает Мишу от контактов с Рудзянко: «… Был 21-го опять целый день на допросе, устал, еле пришел, но допрос еще не закончен, вызовут, возможно, сегодня опять. Миша! Я хорошо не уверен, но с Б. прекрати всякие встречи. Привет всем. Спасибо»237.

В связи со сказанным неизбежно встает вопрос, что же произошло на допросе в СД? Что дало повод Константину Хмелевскому заподозрить Рудзянко?

Иван Новиков выдвинул такое предположение: следователь СД, в попытке уличить Хмелевского в знакомстве с Жаном (Иваном Кабушкиным), упомянул об их совместном участии в выводе одной из групп минских подпольщиков в партизанский отряд. Хмелевский помнил, что третьим участником той операции был Рудзянко; Жану он полностью доверял, поэтому сделал вывод, что донести на них мог только Рудзянко238. Это довольно неожиданная догадка Новикова, помимо прочего, ставит под сомнение утверждения Рудзянко о попытках сокрытия от абвера своих контактов с партизанами.

Второй возможной причиной возникших у Хмелевского подозрений в его адрес может быть описанный выше факт несостоявшегося ареста Рудзянко – вполне очевидные длительные контакты, какие установились у того с Хмелевским, должны были привести к безусловному его аресту, допросам, очной ставке и проч.

Рудзянко, вероятно, не мог быть арестован даже для создания своего рода алиби. В ходе продолжавшегося все эти дни погрома, он получил задание продолжить поиски остававшихся на свободе знакомых ему подпольщиков (здесь особый интерес для абвера представлял Жан), а также разыскать подпольную типографию.

Еще до арестов, летом 1942 года Рудзянко установил, что в городе работала подпольная типография, в которой печаталась издаваемая горкомом газета. Речь, вероятно, шла о «Звяздзе», выпуск всех номеров которой (кроме изданного в мае первого номера) Рудзянко застал уже в качестве члена подпольного райкома.

На одной из встреч с Ганзеном он сообщил тому о типографии и вручил один экземпляр газеты. Ганзен дал ему задание разыскать типографию, однако он не смог его выполнить, поскольку, с его слов, о ее местонахождении не знал даже Хмелевский – основной его информатор239. Самостоятельные поиски редакции и типографии также ни к чему не привели, он полагал, что они были хорошо законспирированы и к моменту начавшихся в сентябре арестов уцелевшие работники ушли в глубокое подполье240.

Разыскать Жана Рудзянко тоже не смог, утверждал, что не видел его с середины лета 1942 года, сетовал, что того в ходе продолжавшихся арестов в городе трудно было найти. Согласимся и с этим его утверждением, Жан был хорошим конспиратором, легко и часто менял внешность и убежища. А вообще вне города, у партизан, ему грозила не меньшая вероятность быть арестованным – только уже своими. Это, возможно, его и погубило – вырвавшись из Минска в ноябре 1942 года, он встретил у партизан недоверие, во многих отрядах (за исключением бригады Старика – Василия Пыжикова) его подозревали в контактах с немецкими спецслужбами и планировали отправить за линию фронта – со всеми вытекающими последствиями. Он раз за разом уходил с заданиями в опасный Минск и был арестован 4 февраля на одной из явочных квартир. Борис Рудзянко к его аресту отношения не имел (подробнее о Жане см. «здесь»).

***

Как полагал Рудзянко, на этом Минский подпольный комитет прекратил свое существование. Ко времени написания показаний в 1950 году он, вероятно, уже был знаком с возникшей в Москве еще в 1942 году концепцией о провокационной сущности Минского подпольного горкома партии и о поголовном предательстве в составе этой организации. «Впоследствии я узнал, что Ковалев вместе с эсдэвцами (так в тексте, имелись в виду агенты СД) ставили капканы по улицам и вылавливали остальных членов комитета»241. – сообщал Рудзянко жаждущим правды следователям МГБ. И пересказывал им полученную от упомянутого выше Трусова историю. В феврале 1943 года тот поведал ему о состоявшемся на заводе им. Мясникова собрании рабочих, на котором Иван Ковалев публично раскаивался в подпольной деятельности, призывал рабочих бороться против партизан и укреплять мощь немецкого государства. Говорил Ковалев с трибуны, а в президиуме сидели Хмелевский, Котик, Ватик и Дима (Короткевич). Позже, летом 1943 года, Рудзянко еще раз встречался с Трусовым и тот утверждал, что вся названная пятерка была отправлена немцами в Германию на курсы пропагандистов. С Ганзеном на эту тему он не разговаривал242.