Об их пребывании в тюрьме и допросах известно немного. Точнее, о допросах членов группы Труса и Щербацевич сведений не имеется – если не считать упомянутый выше рассказ Рудзянко об очной ставке с Ольгой. О нахождении в заключении некоторых героев нашего повествования имеются свидетельства очевидцев.

Каминская Степанида Ермолаевна в тюрьме оказалась случайно. В августе или в сентябре 1941 года она пешком пришла в Минск из д. Охотичи Могилевской области на розыски пропавших в первые дни войны сестры и племянницы. Узнав, что они успели эвакуироваться, Степанида Ермолаевна хотела взять из их квартиры что-либо из вещей, но проживавший там мужчина заявил об этом в полицию, что и привело к ее аресту103.

Сентябрь и октябрь месяцы 1941 она провела в подвальной камере №10 в тюрьме по Володарской улице. Сначала (в октябре и, вероятно, недолго) ее соседкой по камере была Надежда Янушкевич. Каминской она запомнилась главным образом истязаниями, которым та подверглась на допросах – как физическим (она была очень сильно избита), так и моральным (у нее отняли грудного ребенка)104.

Ирина Воронкова и В. Кузьменко пишут, что младенца немцы выбросили из окна на камни тюремного двора105. Младшая сестра Ольги и Надежды Евгения Михневич не подтверждает сказанного – см. выше106.

Некоторое время спустя Янушкевич увели из камеры, соседкой Каминской по камере стала Ольга Щербацевич. Ее тоже часто вызывали на допросы, и она тоже была сильно избита. Когда заключенных выгоняли на работы, Ольга каждый раз подходила к девушке, которая сидела в 7 камере вместе с портнихой Леной Островской. Много позже Степанида Каминская узнала эту девушку на фотографиях, которые увидела в музее истории Отечественной войны среди казненных вместе с Володей Щербацевичем подпольщиков. Володю Каминская также помнила, но видела его, вероятно, лишь мельком, в коридорах107.

Зоя Павловна Маркевич те несколько суток, в течении которых ее продержали в тюрьме, прежде, чем выпустить, также успела посидеть в одной камере с Ольгой. Снятый в 1967 году документальный фильм «Казнен в сорок первом» содержит ее рассказ о тех днях – главным образом, об истязаниях, которым подвергалась Ольга. Касаясь своего освобождения, она, кстати, говорит, что Рудзянко ее не опознал108 и она вышла из тюрьмы.

***

О казни подпольщиков известно больше – об этом высказались исполнявшие приговор солдаты из литовского батальона, свидетели из числа минчан, в том числе лично знакомые с приговоренными, а также историки и писатели, которые на основании полученной от свидетелей информации попытались воспроизвести ход тех событий – правда, не всегда удачно.

Отдельные эпизоды того дня нашли свое отражение в документальной повести Ивана Новикова «Руины стреляют в упор». В рассказе о казни Ольги Щербацевич и членов ее группы он, вероятно, для придания большего драматизма событиям придумал и описал несколько сцен, не имевших места в действительности. Так, например, он изобразил душещипательную сцену встречи Ольги Щербацевич с сыном Владленом у виселицы.

«Толькі каля шыбеніцы яна зноў убачыла сына. Яго прывезлі ў кузаве грузавой аўтамашыны.

Скручаны дротам, ён не мог стаяць на нагах, кат трымаў яго за каўнер.

– Сыночак, родненькі, любы мой… – ірванулася да Валодзі, але другі кат стукнуў яе пісталетам па галаве і пацягнуў назад.

Валодзя падняў апухлыя павекі і квола, бездапаможна, усміхнуўся.

– Вылюдкі, звяры, – крычала Вольга Фёдараўна, – дайце мне хоць з сынам развітацца…

– Нічога, на тым свеце сустрэнешся, – здзекліва прамовіў кат, накінуўшы ёй пятлю на шыю.

Валодзю Шчарбацэвіча, Кірылу Труса і яшчэ адну дзяўчыну, імя якой дагэтуль не устаноўлена, карнікі павялі далей, да брамы драждавога заводу. Іх павесілі там109». (В более раннем издании романа Новиков утверждал, что Ольга и Владлен Щербацевичи были казнены вместе, повешены на ветвях раскидистого дерева в городском сквере110.)

Документы свидетельствуют, что такой встречи матери с сыном и такого диалога не было. Как это было показано выше, разоблачены подпольщики были службой абвера (обер-лейтенант и его переводчик фон Якоби), но казнь, как пишет К. Доморад, проводила полиция безопасности и СД111 при участии солдат и офицеров 2-го литовского вспомогательного полицейского батальона под командованием майора Антанаса Импулявичуса. Как сообщает в своем исследовании Петрас Станкерас, 6 октября 1941 г. батальон в составе двух немецких рот и двух литовских рот полиции был направлен в Белоруссию»112 – поротно в районы Минска, Борисова и Слуцка, всего 23 офицера и 464 рядовых. Практически с момента прибытия батальон приступил к борьбе «с армией большевиков и большевистскими партизанами». 14-го октября батальон проводил облаву еврейского населения в Смиловичах, 15 – 16-го октября – в Логойске, 18-го – в Минске и 21 октября в Койданове (Дзержинске)113. 20 – 21 октября 1941 г. Борисовская часть батальона участвовала в уничтожении еврейского гетто в Борисове114.

Казнь подпольщиков в Минске немцами также была проведена руками солдат и офицеров этого батальона. Профессор Литвин в своем исследовании приводит рассказ Юозаса Книримаса – рядового полицейского Импулявичуса. Процитируем этот рассказ полностью.

«В воскресенье утром (точная дата не названа) примерно в 9 – 10 часов солдатам было приказано… надеть шлемы (каски115) и взять винтовки… Командир батальона Импулявичюс повел батальон в центр Минска, к тюрьме. Подойдя к тюрьме… Импулявичюс … [через] Гецевичюса116 [тот знал немецкий язык] переговорил с немецкими офицерами… и передал командирам… чтобы они выстроили солдат по кругу на площади возле тюрьмы… После того, как солдаты были построены, открылись тюремные ворота и из двора тюрьмы выгнали группу людей, состоящую из мужчин и женщин. Я помню только двух женщин, а остальные были мужчины. Сколько было мужчин, не помню, но кажется, человек 7 – 8. Они были распределены группами по три человека. На груди у одного… была таблица с надписью на немецком и русском языках. На ней было написано что-то о партизанах, но, так как я не знаю ни немецкого, ни русского, то прочитать не смог. Об этом мне сказали другие солдаты. Их вывела группа немецких солдат. Окружившие арестованных солдаты конвоировали в сторону городского сада. Солдаты батальона, также окружившие их, шли рядом. Когда пришли в городской сад, там уже были приготовлены виселицы. Городской сад был расположен возле минского театра. Каким образом были приготовлены виселицы, не помню. Не доходя до театра Гецевичюс назначил солдат, которые будут вешать. Среди них были Варнас, Шимонис, я, Вепраускас и Ненис. Мы должны были накинуть петли на обреченных. Насколько помню, в городском саду повесили четверых – трех мужчин и одну женщину. Петли накидывали Шимонис и Вартас. В городском саду вешали в двух местах по два человека. В одном месте один человек упал, так как развязалась веревка. Я поднял этого мужчину (нами точно установлено, что веревка оборвалась на месте казни О. Ф. Щербацевич – А. Литвин) и поддержал, пока Варнас прикрепил веревку. После этого я его отпустил, и он остался висеть. После этого пошли на другое место, но сейчас я не помню этого места, там надо было повесить мужчину и женщину. Они были повешены на телеграфных столбах, к которым были прибиты бревна. Здесь был использован автомобиль. В кузове автомобиля были мужчина и женщина. Мужчину повесил на вышеуказанном столбе Вепраускас. Я повесил женщину. Перед казнью Гецевичюс дал мне выпить водки, я выпил около 300 грамм. Перед каждой казнью давали пить всем. Водку выдавал Гецевичюс, который, видимо, получал ее для этих целей. Кроме того, других арестованных вешали в других местах города Минска, но кто вешал, я не видел, только знаю, что солдаты нашего батальона. От Гецевичюса я узнал, что повешены были советские партизаны. Было казнено более 8 человек. Казнью руководил Гецевичюс…»117.

Это одно из первых свидетельств о состоявшейся казни. Полученное от участника событий, оно основано на фактах, но все же содержит несколько ошибок (вероятно, за давностью лет Юозас Книримас перемешал отложившиеся в памяти кадры многих казней, в которых он участвовал). Вячеслав Андреевич Ковалевич исправляет некоторые нарочитые или невольные ошибки этого рассказа. В 1941 году Ковалевичу было 14 лет, он жил в доме на Коммунистической в одном подъезде со Щербацевичами, учился в одной школе с Володей (тот был на два года старше) и своими глазами видел происходившую в тот день в городском сквере казнь.

Профессор Литвин приводит и его рассказ о казни первых минских подпольщиков.

«Однажды, день не помню, я шел на Суражский рынок. Возле кино „Центральный“, что по улице Советской, движется колонна гитлеровцев (две шеренги – справа и слева), а посередине три человека гражданских, со связанными сзади руками. Среди них я узнал тетю Олю, мать В. Щербацевича. На груди у нее была фанерная доска с надписью: „Мы партизаны, стреляли в немцев“. Их привели в сквер напротив Дома офицеров. Там было летнее кафе. Перед войной его стали ремонтировать. Сделали ограждение, столбы, а на них прибиты доски. О. Щербацевич с двумя мужчинами подвели к этому ограждению и стали на нем вешать. Сначала повесили мужчин. Когда вешали тетю Олю, веревка оборвалась. Подбежали два фашиста – подхватили, а третий закрепил веревку. Она так и осталась висеть. После этого я услышал, что опять ведут партию. Я выбежал на улицу Энгельса и увидел приближавшуюся группу, в которой я узнал Володю. Вероятно, палачи увидели, что место занято, повернули и пошли вниз к дрожжевому заводу. Я пошел следом… На улице Ворошилова дорогу перегородили каратели. Когда я подошел, Володя стоял уже на табуретке»118.

Как оказалось, немцы фотографировали проводившиеся в тот день казни, а по некоторым данным даже снимали на кинопленку. Все годы оккупации в Минске существовала частная фотомастерская фольксдойче Бориса Вернера. Работавший у него в мастерской Козловский Алексей Сергеевич, (после войны преподаватель БПИ), засвидетельствовал следующее.

Приблизительно в ноябре 1941 г. в мастерскую сдали для изготовления фотографий пленку. Козловский проявил ее и увидел, что на ней были запечатлены эпизоды казни людей в Минске – мужчины, девушки и подростка. Всего на пленке было 8 кадров, он по заказу сделал по три отпечатка с каждого снимка, и, на свой страх и риск – еще по одному отпечатку и спрятал их в металлической коробке у себя в подвале с величайшей осторожностью, так как давал подписку не делать и не сохранять никаких дубль-отпечатков.

После освобождения Минска он сдал органам Советской власти 287 фотографий, запечатлевших злодеяния оккупантов, в их числе – снимки, сделанные немецкими офицерами с мест казни интересующих нас подпольщиков119.

Позже (в 1946 году в Польше и в 1950 году в Каунасе) были обнаружены еще несколько фотографий и негативов, имеющих прямое отношение к описываемым событиям. (Всего на сегодняшний день известны около 30 таких фотографий. Последний снимок поступил в Музей Великой Отечественной войны в 1996 году120.)

Имея несколько свидетельств от участников и очевидцев, а также фотоснимки с мест событий, попытаемся воссоздать картину того дня.

Отметим, что на первых порах дата казни подпольщиков указывалась довольно неопределенно. Как это было показано выше, Юозас Книримас из литовского батальона обошел стороной этот вопрос, а сосед и приятель Володи Щербацевича Вячеслав Ковалевич не вспомнил дня и месяца произошедшего.

Упомянутая выше справка КГБ при Совмине БССР по архивному делу Бориса Рудзянко (датирована 24 мая 1968 г.) относит казнь подпольщиков на ноябрь месяц. Допрошенная в свое время в качестве свидетельницы выжившая в тех событиях Зоя Павловна Маркевич (в 1941 году жила этажом ниже Щербацевичей и спасла Блажнова за вешалкой) показала, что Ольга Щербацевич и арестованные вместе с ней ее родственники и друзья были повешены 6 – 7 ноября 1941 года, 10-летняя на то время дочь Зои Павловны Люда оказалась невольной свидетельницей произошедшего121.

Составленный 26 июня 1972 года во втором Управлении КГБ при СМ БССР документ по неясной причине двояко датирует казнь патриотов: в преамбуле указаны точные день, месяц и год (26 октября 1941 года), а в заключительной его части указываются весьма расплывчатые сроки: «как свидетельствуют немецкие трофейные документы [казнь состоялась] в октябре – ноябре 1941 года…»122.

Современная историография днем казни подпольщиков вполне уверенно называет 26 октября 1941 года, правда, нам удалось найти лишь косвенное подтверждение этому. Одна из фотографий с мест казни имеет датирующую надпись на немецком языке: Minsk 26 okt. 1941 (см. фото).

Фото, датирующее казнь

В остальном историки довольно подробно описывают события того дня – опираясь, в том числе и на процитированные выше рассказы его участников и свидетелей.

В воскресенье утром 26 октября 1941 года из ворот городской тюрьмы по улице Володарской вывели 12 человек. Это были приговоренные к смерти подпольщики из группы Ольги Щербацевич и Кирилла Труса, а также нескольких военных и гражданских лиц, вероятно, не входивших в ее состав. От себя отметим, что из числа бежавших из лазарета в политехническом институте пленных среди них был только Леонид Зорин.

Для устрашения населения казни должны были состояться в нескольких местах города123. Приговоренных разделили на четыре группы и, как констатировал Константин Доморад, под барабанный бой и лай сторожевых собак повели к местам казни: в городской сквер (возле Дома Красной Армии), на улицу Карла Маркса (при пересечении ее Комсомольской улицей), к дрожжевой фабрике «Красная заря» на улице Ворошилова (сегодня – Октябрьская) и на площадь перед Комаровским рынком124. Упомянутые в показаниях Юозаса Книримаса фанерные щиты были заранее изготовлены и содержали надпись на немецком и русском языках: «Мы партизаны, стрелявшие по германским солдатам» (надпись на одном из четырех щитов гласила о стрельбе по германским войскам).

В первой группе шли Ольга Щербацевич, муж ее сестры Надежды Николай Кузнецов и неизвестный мужчина в штатском. Младшая сестра Ольги Евгения Михневич в послевоенных воспоминаниях сообщала, что это был работавший в минской полиции под псевдонимом «Филька» подпольщик125; надежных подтверждений этому, однако, у нас не имеется. Их проконвоировали по Володарской улице, на пересечении с Советской повернули налево и подвели к месту казни в сквере напротив Дома Красной армии. Немецкий офицер заявил согнанным к месту казни минчанам (среди них были и дети), что всех непокорных ожидает такая же участь.

Приведенное выше свидетельства Вячеслава Ковалевича о том, как была устроена виселица (ограждение приготовленного к ремонту летнего кафе) подтверждается фотоснимками, его заявление об инциденте при повешении Ольги Щербацевич (обрыв веревки с петлей) вероятнее всего, соответствует действительности. Вопреки старой традиции, казнь не была отменена, двое полицейских подхватили женщину, а третий наново закрепил веревку126. (Как видим, Юозас Книримас в своих показаниях ошибался в деталях, но не факте).

Мужчина в штатском, Ольга Щербацевич, Николай Кузнецов

Позже (в мае 1942 года) в Центральном сквере оккупантами были повешены и другие подпольщики. В 1979 году на месте казни подпольщиков был установлен памятный знак. Неудачная надпись на знаке (о ее содержания в отношении Исая Казинца мы поговорим в следующем нашем очерке) может оставить ошибочное представление о том, здесь же были повешены сестра и брат Ольги Щербацевич. Это не так.

.

Памятный знак в Центральном сквере

Надежда и Петр Янушкевичи (Доморад ошибочно называет его Петром Щербацевичем127, то есть наделяет фамилией репрессированного мужа Ольги), а также политрук Леонид Зорин были повешены на ветвях большого дерева на улице Комсомольской. После июньских бомбежек здесь был пустырь – с места казни был виден дом Наркомлеса на перекрестке с Комсомольской. После войны эта часть улицы была застроена, но установить место казни подпольщиков можно: слева на фото за спиной у Надежды Янушкевич – старое двухэтажное здание красного кирпича, сегодняшний адрес Маркса, 12-а, в нем размещается администрация Национального исторического музея Беларуси.

Надежда Янушкевич, Леонид Зорин, Петр Янушкевич

Упомянутое старое дерево, вероятно, стояло ближе к Комсомольской, если мы не ошиблись в наших расчетах, сегодня это крохотный дворик – въезд через арку напротив дома по ул. Маркса, 21. Младшая сестра Ольги и Надежды Евгения Михневич сообщает, что в момент, когда палач пытался поправить петлю у нее на шее, Дина ударила его ногой и сама покончила с собою. От удара с ее ноги слетела туфелька128. Вполне вероятно, что это придуманная деталь в описании тех страшных событий. Однако на фотографии с места казни Надежда Янушкевич запечатлена без туфельки на правой ноге.

Владимира Щербацевича казнили вместе с Кириллом Трусом и долгое время остававшейся неизвестной девушкой. Их повесили на юго-восточной окраине города, на улице Ворошилова (сейчас Октябрьская), на воротах дрожже-паточной фабрики «Красная Заря». Ближайший путь к ней от тюрьмы ведет по той же Володарской улице, пересекает Советскую, Маркса и Кирова, оставляет по левую руку стадион «Динамо» и выходит к улице Ворошилова. Вячеслав Ковалевич, как это было показано выше, рисует другой маршрут к месту казни этой группы – от Центрального сквера по улице Энгельса129 на Ульяновскую к мосту через Свислочь на Ворошилова.

Путь на эшафот

Обитатели близлежащих домов стали свидетелями этой казни. Жевжик Нина Антоновна в годы войны жила с семьей в доме, который стоял рядом с фабрикой, ее муж Иван Степанович работал там кочегаром. 26 октября 1941 г. в первой половине дня они увидела, как от моста через Свислочь по улице Ворошилова вели трех человек со связанными сзади руками. В середине шла девушка со щитом на груди. Их подвели к воротам фабрики.

Кто-то из фашистов постучал в дверь к соседям, требуя табуретку, но там испугались, не откликнулись и не открыли дверь. После этого немцы вынесли стулья из будки заводского весовщика. Ворота на заводе были раскрыты. Офицер набросил веревку на перекладину и сделал петлю. Первой к виселице подвели девушку130.

Проживавшая в те годы в доме на Ляховке (практически напротив места казни – сейчас на том месте находится концертный зал «Минск») Лисовская Александра Климентьевна, тоже стала свидетельницей развернувшейся трагедии. Немцы выгнали их семью смотреть на повешение. Ей в ту пору было восемь лет, но она запомнила некоторые детали, не самые важные – на первый взгляд.

Процитируем рассказ Александры Лисовской.

«… по улице, прямо по середине мостовой (она была вымощена булыжником) шли трое, окруженные со всех сторон немцами. Девушка была посередине и у нее на груди висела табличка, а по сторонам от нее шли мужчина в меховой безрукавке и подросток в пиджаке и серой кепке. Такие тогда носили все минские мальчишки. Колонна дошла до дрожжевого завода и у транспортных ворот остановилась. Там их повесили. Я запомнила: когда они шли по улице, мальчик все время смотрел по сторонам, как будто кого-то искал, словно хотел что-то кому-то сказать или что-то передать. Мужчина был весь в щетине, очень измученный, злобно смотрел на немцев. Тогда, в сорок первом, мне, ребенку, девушка показалась очень красивой и очень спокойной»131.

Как это видно из сказанного, их вешали не на входных воротах фабрики, у которых сейчас установлен памятный знак погибшим, а у транспортных ворот, ближе к стадиону «Динамо». Вероятное подтверждение слов Александры Лисовской содержит фотография казненного Кирилла Труса: светлое здание с арочным окном у него за спиной можно и сегодня увидеть у транспортных ворот предприятия.

Судя по сохранившимся фотоснимкам, как и указывали свидетели, неизвестную девушку повесили первой. О ее эмоциях в момент казни сложно судить, ее сфотографировали со спины. Лев Аркадьев и Ада Дихтярь в повести «Неизвестная» приводят слова свидетеля казни Петра Борисенко, который объясняет эту деталь. «Девушка, когда ее на табурет поставили, взяла и отвернулась к забору… Палачи хотели, чтобы стояла она лицом к улице, к толпе, а она отвернулась, и всё тут. Сколько ее ни толкали, ни пытались повернуть, она все стояла спиной»132.

Вторым в очереди был Владлен Щербацевич. Когда немецкий офицер набрасывал петлю ему на шею, юноша заплакал133. Когда очередь дошла до Кирилла Труса, в его глазах читался ужас.

26 октября 1941 года. У ворот дрожжевой фабрики

Сказанным мы ни в коей мере не хотим засвидетельствовать слабость казненных. Человеческая реакция на близкую смерть редко бывает такой, как это изображают в плохом кино. Заслуга этих людей была не в отсутствии слез и страха в глазах, а в их поступке.

Елена Островская и двое мужчин в военной форме.

Елену Островскую и двух военных, имена которых не установлены до сегодняшнего дня, казнили на Комаровской площади, недалеко от простоявшего там все годы оккупации танка Т-34. Их повесили на Л-образном телеграфном столбе, к опорам которого (как и заявлял Юозас Книримас) была прикреплена перекладина. Подробностей этой казни и особенностей поведения казненных не сохранилось. Составленный в 1995 году и, вероятно, остающийся наиболее полным список участников Минского подполья (около 6 тысяч человек) Елену Островскую упоминает лишь в списке лиц, которые значатся в документах в связи с деятельностью подполья. О ее казни и дальнейшей судьбе авторы-составители списка, вероятно, еще не знали134.

Из названных нами участников событий, таким образом, избежали виселицы лишь несколько человек. Выше мы упоминали, что Зоя Павловна Маркевич, жившая этажом ниже Щербацевичей, спрятавшая Ивана Блажнова во время облавы в доме на Коммунистической, спустя некоторое время после допросов была освобождена. Также мы упоминали о подозрениях Рудзянко в адрес Блажнова и констатировали их несостоятельность – несмотря на некоторые шероховатости в рассказах самого Ивана Никитовича.

Судьба Евгении Макейчик, у которой скрывались Сергей Истомин и Николай Гребенников, остается неизвестной, но, как это видно из вышеизложенного, она не была казнена. Неизвестна дальнейшая участь и самих Истомина и Гребенникова. Борис Рудзянко в своих показаниях уверенно говорит об их аресте (он якобы встретил их в преддопросной комнате) и последовавшей вслед за тем вербовке органами абвера. Много позже, уже в 1972 году КГБ при СМ БССР в ходе расследования дела по установлению личности неизвестной патриотки, казненной вместе с Владленом Щербацевичем и Кириллом Трусом, осуществлял розыск и опрос лиц, служивших в 5-м стрелковом корпусе РККА, раненых командиров, которых спасали члены подпольной группы Ольги Щербацевич. В числе опрошенных, в частности, упоминаются и контактировавшие с Рудзянко Истомин Сергей и Гребенников Николай135, но это говорит лишь о том, что они выжили. В открытом архивном доступе мы не обнаружили протоколов собеседований с указанными лицами и, таким образом, не можем даже предполагать, в каком качестве они допрашивались, следовательно, мы не можем судить и о том, подвергались ли они послевоенным репрессиям. Сборник «Мінскае антыфашысцкае падполле» упоминает Сергея Истомина и Николая Гребенникова в списке лиц, которые проходят по документам Национального архива в связи с деятельностью минского подполья – без указания каких-либо сведений в этой части136. Вместе с тем, ни на сайте «Партизаны Белоруссии», ни в базе данных об участниках Великой Отечественной войны «Память народа» сведений о летчике Сергее Истомине и лейтенанте Николае Гребенникове среди нескольких десятков их однофамильцев мы не нашли, тогда как информация о пропавшем без вести Борисе Рудзянко в последнем источнике содержится и мы ее используем в нашем исследовании.

Медсестры инфекционной больницы, которые помогали Ольге Щербацевич выводить из госпиталя раненых командиров и политруков, лечить и прятать их в городе, Агата Петуховская и Михайлина Заровская вероятнее всего избежали ареста и более чем вероятной в противном случае казни. В подписанной 23 мая 1968 года заместителем председателя Комитета Госбезопасности при СМ БССР Рудаком Справке по материалам архивного уголовного дела на Бориса Рудзянко приводится рассказ о событиях от Агаты Петуховской. Этот же документ в своей резюмирующей части упоминает в качестве допрошенной свидетельницы и Михайлину Заровскую137. Сказанное позволяет полагать, что эти женщины не были казнены и пережили войну.

Что касается неизвестных. Установить имена неопознанных мужчин (мужчина в штатском из числа казненных в городском сквере и двое военных с Комаровской площади) вероятнее всего уже невозможно. И если относительно мужчины в штатском имеются хотя бы некоторые предположения (подпольщик «Филька»), то имена военных никогда и никем не назывались даже предположительно138. Иначе обстоит дело с девушкой, казненной вместе с Владленом Щербацевичем и Кириллом Трусом на воротах дрожжевой фабрики. Долгое время и ее относили к числу неизвестных, однако в этом случае время от времени появлялись гипотезы и проводились исследования. В конечном итоге имя неизвестной было установлено:

Памятный знак у дрожжевой фабрики до 2008 года

Памятный знак на месте казни у дрожжевой фабрики 2024 год

Паммятный знак на месте казни подпольщиков 2024 г.

вместе с Кириллом Трусом и Владленом Щербацевичем у ворот дрожжевой фабрики была повешена выпускница 28-й средней школы Минска Мария Брускина. 29 февраля 2008 г. решением Минского городского исполнительного комитета на памятном знаке, установленном недалеко от места казни подпольщиков, появилось имя М. Б. Брускиной.

Отметим, однако, что далеко не все белорусские историки – в их числе и цитируемые нами Воронкова, Кузьменко, Доморад и Литвин – согласны с таким решением, полагая, что положенные в его основу исследования не были проведены на удовлетворительном уровне. Впрочем, эта тема заслуживает отдельного нашего исследования. «Неизвестной» будет посвящен один из очередных наших очерков.