– Дамы и господа, – произнёс голос в интеркоме лунобуса, – как вы можете видеть на своих мониторах, мы готовимся перейти на обратную сторону Луны. Поэтому просим вас выглянуть в иллюминаторы и бросить последний взгляд на Землю; она не будет видна из вашего нового дома.

Я повернулся и уставился на полумесяц планеты, голубой и прекрасный. Это был вид, знакомый мне с детства, но когда Карен и остальные старики были детьми, никто ещё не видел Землю такой.

Карен сидела рядом со мной; Квентин Эшберн, мой сосед по космоплану, ушёл поболтать с пилотом лунобуса об их общей радости и гордости. Карен родилась в 1960-м, а «Аполлон-8» лишь в декабре 1968 года удалился от Земли достаточно далеко, чтобы заснять её всю. Конечно, я не запомнил бы дату вроде декабря 1968-го, но каждый знал, что люди впервые высадились на Луне в 1969-м, и я знал, что «Аполлон-8» – первый пилотируемый корабль, покинувший околоземную орбиту, – летал на Рождество предыдущего года. Учитель в моей воскресной школе в ознаменование этого события как-то раз проиграл нам трескучую запись, на которой один из космонавтов читает из Книги Бытия.

Теперь же, однако, мы с Карен оба в последний раз смотрели на планету, породившую и нас, и всех наших предков до единого. Хотя нет, это, конечно, было не вполне так. В Солнечной системе жизнь зародилась лишь раз – на Марсе, не на Земле. Жизнь попала на третью планету с четвёртой около четырёх миллиардов лет назад, принесённая туда метеоритами. И хотя Земля, до которой всего около четырёхсот тысяч километров, никогда не будет видна с обратной стороны Луны, Марс, легко заметная, яркая точка цвета крови, цвета жизни, будет часто виден на ночном небе Верхнего Эдема. И неважно, что он и находится в тысячу раз дальше Земли.

Я проследил, как ночная часть Земли, чечевицеобразная под этим углом, словно чёрный кошачий зрачок, примыкающий к светлому полумесяцу дневной стороны, коснулась серого лунного горизонта.

Ну что ж. Если я и не буду скучать по чему земному, так это по её гравитации – по крошечному уколу боли, который я чувствовал каждый раз, когда наступал на левую ногу.

Но кого из людей мне будет не хватать? Мамы, конечно, – хотя, разумеется, у неё будет новый, долговечный я. И я буду скучать по некоторым друзьям – хотя, если задуматься, их число не так велико, как можно бы было предположить. Похоже, я уже примирился с мыслью, что никогда больше не увижу бо́льшую их часть, несмотря на то что в большинстве случаев последним, что я им сказал и они мне ответили, было «пока». Чёрт, интересно, как мои друзья сойдутся с новым мной. Хорошо бы было узнать…

Да, да, по одному другу я точно буду скучать. По одному весьма особенному другу.

Я смотрел на Землю… на Ребекку.

Под горизонт ушло уже больше Земли, чем оставалось над ним, а лунобус продолжал свой полёт.

Я попытался опознать ту часть родной планеты, которую сейчас видел, но на ней было столько облаков, что я не мог ничего разобрать. Так много скрыто, даже прежде, чем доберёшься до поверхности вещей…

Я посмотрел на Карен Бесарян, которая вглядывалась в маленькое окошко у нашего ряда кресел. Её изборождённое морщинами лицо было мокрым от слёз.

– Вы будете по ней скучать, – сказал я ей. Она кивнула.

– А вы разве нет?

– Не по планете, нет, – ответил я. Всего по одному человеку на ней.

Вся тёмная часть Земли опустилась под горизонт, был виден лишь крошечный голубой сегмент. На секунду я подумал, что вижу сияющую белизну на Северном полюсе – она бросалась в глаза с околоземной орбиты, хотя, по словам Карен, сильно уменьшилась с тех пор, когда она была ребёнком. Но, разумеется, ориентация была совсем не та: мы летели параллельно лунному экватору немного к югу от него, так что Земля лежала на боку и её ось была направлена горизонтально. Оба полюса уже были глубоко под горизонтом.

– Уходит… – тихо сказала Карен рядом со мной.

Земля была нестерпимо яркой на фоне чёрного неба; будь у Луны атмосфера, закаты Земли – которые можно наблюдать лишь из движущегося корабля, поскольку в любом месте видимой стороны Земля всегда находится в одной и той же точке неба, – были бы потрясающим зрелищем. Хоть я был дальтоником и понимал, что упускаю некоторые аспекты зрелища, видимые остальным, мне всё равно всегда нравились закаты.

– Уходит… – снова сказала Карен. Над горизонтом виднелся лишь крошечный светлый бугорок.

– Ушла.

И так оно и было – полностью и навсегда. Все те люди, кого я знал, все места, где бывал.

Моя мать.

Мой отец.

Ребекка.

С глаз долой.

Из сердца вон.

Лунобус мчался дальше.

* * *

После катастрофического визита к маме я вернулся к себе домой. Ракушка продолжала пялиться в окно в ожидании кого-то другого.

Я не помнил, когда в последний раз плакал, а сейчас я был совершенно на это не способен.

Но мне хотелось. Слёзы – это катарсис, они удаляют всякое из ваших систем.

Моих систем. Моих грёбаных систем.

Я лёг на кровать: не потому, что устал, теперь я никогда не уставал, – а потому, что я всегда так делал, когда думал. Я посмотрел в потолок. Прежний я проглотил бы сейчас таблетку. Но новый я и этого сделать не мог.

Конечно, я мог сесть в машину и поехать в Маркхэм, в офис «Иммортекс».

Возможно, доктор Портер сможет что-то сделать, отрегулирует какой-нибудь гадский потенциометр, но…

Но это снова вызвало бы к жизни мою боязнь «обращаться за помощью» – глупую, упрямую, но неотъемлемую часть того, кто я есть, а сейчас мне меньше всего хотелось действовать так, как мне не свойственно. Иначе я начну думать о себе так же, как думали обо мне мать, моя собака и единственная женщина, которую я любил: что я своего рода эрзац, самозванец, фальшивка.

Кроме того, завтра у меня всё равно назначена встреча с Портером. Все недавно загруженные должны его посещать для проверки и регулировки, и…

Карен.

И Карен тоже должна это делать.

Конечно, она могла уехать домой в Детройт, но разве разумно было бы мотаться в соседнюю страну каждые несколько дней? Нет, Карен рациональная женщина. Она наверняка остановилась где-то в Торонто.

– Но где именно?

«Фэйрмонт-Ройал-Йорк-отель».

Мысль будто взорвалась в моей синтетической голове. Отель, в котором проходила презентация. Прямо напротив железнодорожного вокзала.

Я посмотрел на телефон.

– Телефон, звонить, «Фэйрмонт-Ройал-Йорк-отель»; видео отключить.

– Соединяю, – сообщил телефон.

Ответил уверенный женский голос:

– «Ройал Йорк». С кем соединить?

– Здравствуйте, – сказал я. – У вас останавливалась Карен Бесарян?

– Боюсь, что нет.

Эх… Хорошая была мысль, но…

– Спасибо… хотя нет, постойте. – Она же была знаменитостью! А значит, вероятно, остановилась не под тем именем, под которым её хорошо знали. – Мисс Коэн, – сказал я, внезапно вспомнив её девичью фамилию. – У вас проживает мисс Карен Коэн?

– Соединяю.

Карен, без сомнения, знала, кто ей звонит: отельный коммутатор проинформировал её об этом. Конечно, оставалась возможность, что её нет в номере, но…

– Алло, – произнёс голос с южным выговором.

В этот момент я понял, что она не могла ещё испытать того же, что пережил я, если не возвращалась домой, к родственникам и друзьям. Но, как я сказал, она не могла не знать, кто звонит, так что я не мог просто бросить трубку.

– Здравствуйте, Карен.

– Привет, Джейк.

Джейк.

Моё имя.

– Привет. Я… – Я понятия не имел, что сказать, но тут мне пришла в голову мысль переложить это затруднение на неё. – Я подумал, что вы, должно быть, ещё в городе. Подумал, может быть, вам одиноко.

– Как это мило! – восхитилась Карен. – У вас есть идеи?

– Хм-м…

Она сейчас в центре Торонто. Прямо посреди театрального квартала. Слова сложились сами:

– Не хотите сходить в театр?

– О, с превеликим удовольствием, – ответила Карен. Я повернулся к своей телестене.

– Браузер, список театров в центре Торонто, где ещё есть билеты на сегодня на хорошие места.

На экране появился список театров и идущих в них спектаклей.

– Знаете Дэвида Уиддикомба?

– Шутите? – отозвалась Карен. – Один из любимых моих драматургов.

– Его «Кота Шрёдингера» дают сегодня в «Ройал Алекс».

– Звучит неплохо!

– Замечательно, – обрадовался я. – Я заеду за вами в полвосьмого.

– Отлично, – сказала она. – Это… просто отлично.