Я – мнемоскан, загруженное сознание, скопированная личность, и всё же, несмотря на малочисленность внешних индикаторов моего внутреннего психического состояния, я по-прежнему весьма и весьма материален.

Веками находились люди, утверждавшие, что помнят, как их дух покидал тело. Но что такое разум, разлучённый с телом? Что запись образованных моими нейронами узоров станет делать без тела, которое даёт им форму?

Я всегда скептически относился к рассказам о внетелесном опыте, о том, как вы глядите сверху на собственное тело. В конце концов, чем вы в таком положении глядите? Точно не глазами – они же часть вашего тела. Может ли внетелесная сущность что-либо ощущать? Чтобы зарегистрировать фотоны, нужно их чем-то зафиксировать: сетчаткой – чтобы увидеть свет, кожей – чтобы ощутить тепло. Бестелесный дух не может видеть.

Но даже если он и имеет какие-то чувства, никто и никогда не рассказывал ни о чём, кроме обычного зрения, во время нахождения вне тела. Они видят мир вокруг себя таким же, каким всегда его видели, только под другим углом. Они не видят инфракрасные лучи, не видят ультрафиолет – зрение без глаз оказывается совершенно таким же, как зрение с глазами. Но если глаза не являются необходимой частью зрения, то почему, если их выколоть или просто прикрыть чем-нибудь, это непременно приводит к потере зрения? А если внетелесное восприятие чисто случайно совпадает с тем, что может видеть обычный человеческий глаз, то почему дальтоники вроде меня никогда не рассказывали о том, как видели мир в новых, прежде не виданных оттенках, когда оказывались вне тела?

Нет, зрение невозможно без тела. «Мысленный взор» – не более чем метафора. Бестелесный разум невозможен, по крайней мере, не человеческий разум. Наш мозг – это часть нашего тела, а не что-то отдельное.

И эта монада, которая являлась мной – эта неразделимая комбинация мозга и тела, – была по большей части рада снова оказаться дома, хотя я/мы/она должны были признать, что всё это было очень странно. Теперь, когда у меня появилось полноцветное зрение, всё выглядело по-другому. У меня пока не было полной уверенности, но некоторые вещи, которые, как я считал, раньше подходили друг другу по цвету, теперь резали глаз.

Более того, вещи стали другими на ощупь. Моё любимое кресло уже не было таким удобным; я практически не ощущал ковер под босыми ногами; богатая текстура древесины лестничных перил, на некоторых сучках едва заметно выпуклая, в других местах вдавленная, теперь стала равномерно ровной; диванный пуфик, который я обычно подкладывал под спину, лишился своей приятной шершавости.

И Ракушка по-прежнему не признавала меня, хотя после долгого подозрительного обнюхивания всё-таки съела еду, которую я ей дал. Но когда она не ела, то всё время проводила пялясь в окно гостиной в ожидании прихода хозяина.

Завтра – в понедельник – я увижусь с мамой. Как всегда, это была обязанность, исполнения которой я вовсе не жаждал. Но сегодня, в этот прекрасный осенний воскресный вечер, меня ждало веселье: сегодня была одна из тех маленьких вечеринок в пентхаузе Ребекки Чонг. Это будет здорово; немного радости мне не помешает.

Я поехал к Ребекке на метро. Несмотря на выходной, в поезде было много народу и многие в открытую на меня пялились. Канадцы всегда были известны своей вежливостью, но тут это качество внезапно полностью им отказало.

Даже несмотря на то, что было много свободных мест, я решил простоять всю дорогу на ногах, повернувшись ко всем спиной и делая вид, что изучаю карту линий подземки. Со времён моего детства метро медленно, но верно росло; совсем недавно была открыта новая линия в аэропорт, а другую продлили до самого Йоркского университета.

Когда поезд пришёл в Эглинтон, я вышел и отыскал коридор, ведущий ко входу в дом Ребекки. Там я представился консьержу, который, надо отдать ему должное, был совершенно невозмутим, когда звонил в квартиру Ребекки, чтобы убедиться, что меня там ждут.

Я поднялся на лифте на верхний этаж и по короткому коридору подошёл к нужной двери. Там я секунду помедлил, собираясь с духом, и затем постучал. Дверь распахнулась, и я оказался лицом к лицу с прекрасной Ребеккой Чонг.

– Привет, Бекс, – сказал я и уже собрался было склониться к ней для нашего обычного поцелуя в губы, но тут она отступила на полшага назад.

– О господи, – сказала Ребекка. – Ты… Боже, ты правда это сделал. Ты говорил, что собираешься, но…

Она застыла, раскрыв рот в удивлении. Я впервые обрадовался, что не имею внешних индикаторов внутренних переживаний.

– Можно войти? – спросил я наконец.

– Э-э-э… конечно, – ответила Ребекка. Я вошёл в её пентхаус. Невероятно красивые виды, как реальные, так и виртуальные, заполняли его стены.

– Всем привет, – сказал я, ступая с мраморного пола прихожей на берберский ковёр.

Сабрина Бондарчук, высокая и стройная, с волосами, как я теперь мог видеть, жёлтого цвета, стояла у камина с бокалом белого вина в руке. Она удивлённо охнула.

Я улыбнулся, полностью осознавая, что из-за отсутствия характерной ямочки моя улыбка сейчас не такая, как прежде.

– Привет, Сабрина, – сказал я.

Она всегда обнимала меня при встрече, но в этот раз не сделала ни единого движения в мою сторону, а без сигнала с её стороны я также не решился.

– Это… это потрясающе, – сказал лысый как колено Руди Аккерман, ещё один старый друг, – мы с ним летом после первого курса ходили в поход по Восточной Канаде и Новой Англии. Под «этим» Руди явно подразумевал моё новое тело.

– Последнее слово техники, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо. – Со временем они будут выглядеть натуральнее, уверен.

– Да оно и сейчас очень клёвое, – сказал Руди. – Так… так что, у тебя теперь суперсила?

Ребекка всё ещё не пришла в себя; Сабрина же произнесла голосом телевизионного диктора:

– Он – мнемоскан. Она – раввин-вегетарианец. Они воюют с преступностью.

Я засмеялся.

– Нет, сила у меня совершенно нормальная. Суперсила идёт за отдельную плату. Но вы же меня знаете: я любовник, а не боец.

– Это так… странно, – сказала наконец Ребекка.

Я посмотрел на неё и улыбнулся так тепло, так человечно, как только смог.

– Странность костей не ломит, – сказал я, но она не засмеялась шутке.

– На что это похоже? – спросила Сабрина.

Будь я по-прежнему из плоти и крови, я бы, конечно, сделал бы глубокий вдох, собираясь с мыслями.

– Это иначе, – ответил я. – Постепенно привыкаю. Кое-что весьма неплохо. У меня больше не болит голова, по крайней мере, до сих пор не болела. И проклятые боли в левой лодыжке исчезли. Но…

– Что? – спросил Руди.

– Ну, я всё ощущаю как бы в низком разрешении, так сказать. Такое чувство, что входящей сенсорной информации меньше, чем было раньше. Со зрением всё в порядке – кстати, я больше не дальтоник, – хотя я иногда осознаю, что изображение, что я вижу, состоит из пикселов. Но вот обоняние практически отсутствует.

– Когда рядом Руди, это не так уж плохо, – сказала Сабрина. Руди показал ей язык.

Я всё время пытался встретиться взглядом с Ребеккой, но каждый раз, когда смотрел на неё, она отводила глаза. Я тосковал по её кратким прикосновениям, по её руке у меня на предплечье, по касанию её бедра, когда мы сидим рядом на софе. Но за весь вечер она ни разу меня не коснулась. Она даже смотрела в мою сторону редко.

– Бекс, – сказал я ей наконец, когда Руди отправился в ванную, а Сабрина ушла смешивать себе коктейль. – Это по-прежнему я, ты ведь знаешь.

– Что? – спросила она, словно не имела понятия, о чём я говорю.

– Это я.

– Ага, – сказала она. – Конечно.

В повседневной жизни мы редко называем имена – как свои, так и других. «Это я», – говорим мы, когда звоним по телефону. Или: «Смотрите, кто пришёл!» – когда кого-то приветствуем. Так что, возможно, то была моя паранойя. Но до конца того вечера никто, даже моя милая, милая Ребекка, не назвал меня Джейком.

Я вернулся домой в поганом настроении. Ракушка зарычала на меня, когда я подошёл к входной двери, и я зарычал в ответ.

* * *

– Здравствуйте, Ханна, – поприветствовал я экономку, входя на следующее утро в мамин дом через главный вход.

Маленькие глаза Ханны округлились, но она быстро пришла в себя.

– Здравствуйте, мистер Салливан, – ответила она.

Внезапно я услышал, как говорю то, чего никогда раньше не говорил:

– Зовите меня Джейк.

Ханна явно была удивлена, но подчинилась:

– Здравствуйте, Джейк.

Я был готов её расцеловать.

– Как она?

– Боюсь, не слишком хорошо. В этом своём настроении.

Моя мать и её настроения… Я кивнул и направился вверх по лестнице – совершенно не напрягаясь, разумеется. Хотя бы эта перемена была приятной.

Я задержался, чтобы заглянуть в комнату, которая раньше была моей: частично для того, чтобы посмотреть, как она выглядит с моим новым зрением, частично – чтобы потянуть время и собраться с духом. Стены, которые я всегда видел серыми, на самом деле оказались бледно-зелёными. Так много открылось мне теперь и о столь многих вещах. Я двинулся дальше по коридору.

– Привет, мама, – сказал я. – Что делаешь?

Она сидела в своей комнате и расчёсывала волосы.

– А тебе не всё равно?

Как мне не хватало способности вздыхать.

– Мне не всё равно. Мне не всё равно, мама, и ты это знаешь.

– Думаешь, я не смогу узнать робота, когда его увижу?

– Я не робот.

– Ты не мой сын. Что стало с Джейком?

– Я Джейк, мама, – сказал я.

– С оригиналом. Что стало с оригиналом?

Забавно. Я не вспоминал о нём несколько дней.

– Он, должно быть, уже на Луне, – сказал я. – Дорога туда занимает три дня, а он уехал в прошлый вторник. Сегодня он, наверное, проходит деконтаминацию на Луне.

– «На Луне», – повторила мама, качая головой. – И правда на Луне.

– Нам уже пора ехать, – сказал я.

– Что за сын бросает отца-инвалида и отправляется на Луну?

– Я не бросил его. Я здесь.

Она не смотрела на меня, она сидела лицом к стоящему на бюро зеркалу и обращалась к моему отражению в нём.

– Именно так ты – настоящий ты – поступал с Ракушкой, когда уезжал из города. Оставлял за себя робокухню её кормить. А теперь ты пришёл и сюда – ходячая и говорящая робокухня, пришёл сюда вместо настоящего тебя, чтобы делать то, что настоящий ты должен был делать.

– Мама, пожалуйста…

Мама покачала головой моему отражению в зеркале.

– Не приходи сюда больше.

– Господи Иисусе, мама, ты что, мне не рада? Мне больше ничто не грозит – ты этого не понимаешь? То, что случилось с папой, никогда не случится со мной.

– Ничего не изменилось, – сказала моя мать. – Ничего не изменилось для настоящего тебя. Мой мальчик по-прежнему носит в голове эту штуку, эту АВМ; мой сын по-прежнему рискует жизнью.

– Я…

– Уходи, – сказала она.

– А как же поездка к папе?

– Ханна меня отвезёт.

– Но…

– Уходи, – сказала моя мать. – И не приходи больше.