Лунобус, как я успел разглядеть перед посадкой, был весьма простым устройством: центральный модуль в форме кирпича с огромными конусами дюз, торчащими из заднего конца, и два цилиндрических топливных бака, приделанных по бокам. Сам лунобус был серебристо-белый, а баки, как мне сказали, окрашены в цвет, средний между синим и зелёным. В нескольких местах был нанесён логотип Hyundai, а также эмблема Объединённых Наций на каждом боку ближе к корме.

Переднюю сторону кирпича занимало широкое окно кабины пилота, который, похоже, не любил, когда его называли водителем. Лунобус мог взять на борт четырнадцать пассажиров. В салоне было восемь крутящихся кресел вдоль одного борта и шесть вдоль другого, в промежутке за вторым креслом висели скафандры. Рядом с каждым пассажирским креслом располагался иллюминатор, примерно такой же, как в самолёте, на них даже были такие же опускающиеся виниловые шторки.

За последними двумя рядами с одной стороны был маленький туалет, а с другой – тесная шлюзовая камера. «Горе тому бедолаге, который их перепутает», как сказал пилот во время предстартового инструктажа.

Пассажирский салон занимал лишь половину длины корпуса; в другой половине располагались грузовой отсек, двигатели и системы жизнеобеспечения.

Лунобус обычно летал по маршруту от ЛС-1 на видимой стороне до Верхнего Эдема и кратера Чернышева на обратной стороне. В Чернышеве располагалась обсерватория SETI, огромные телескопы которой вслушивались в небо в поисках разговоров инопланетян. «Иммортекс» сдавала SETI часть Верхнего Эдема и позволила построить там вспомогательный радиотелескоп, давая учёным тысячадвухсоткилометровую базу для интерферометрии. В Верхнем Эдеме постоянно присутствовало несколько специалистов SETI, и двое из сегодняшних пассажиров лунобуса были радиоастрономами.

Согласно информации на мониторах, свисающих с потолка, мы приближались к Верхнему Эдему. Серая, изрытая оспинами кратеров поверхность Луны уносилась назад под льющуюся из динамиков пассажирского салона песню, которую я никогда не слышал. Песня была довольно неплохая.

Карен, летевшая на соседнем со мной кресле, подняла голову и улыбнулась.

– Какой отличный выбор, – сказала она.

– Что? – не понял я.

– Музыка. Это из «Кошек».

– А что это?

– Мюзикл – из времён ещё до вашего рождения, основанный на книге Т. С. Элиота «Популярная наука о кошках».

– И как это связано?

– Вы ведь знаете, куда мы направляемся?

– В Верхний Эдем, – сказал я.

– Да. Но где это?

– На обратной стороне Луны.

– Правильно, – сказала Карен. – Но если быть более точным, это в кратере Хевисайда.

– И?

Она пропела:

– А что такое «слой Хевисайда»?

Карен снова улыбнулась.

– Не расстраивайтесь, мальчик мой. Полагаю, бо́льшая часть людей, смотревших мюзикл, этого не знали. В мюзикле это кошачья версия рая. Но вообще-то «слоем Хевисайда» раньше называли ионосферу.

Мне было странно слышать от миниатюрной старушки разговоры об ионосфере, но я в очередной раз напомнил себе, что она была автором «Диномира».

– Видите ли, – продолжала она, – когда обнаружилось, что радиосигналы принимаются на больших расстояниях, даже за горизонтом, все были озадачены – ведь электромагнитные волны распространяются по прямой. Так вот, британский физик по имени Оливер Хевисайд предположил, что в атмосфере, должно быть, существует электрически заряженный слой, от которого радиоволны отражаются. И он оказался прав.

– Так что в честь него назвали кратер?

– На самом деле два. Один здесь, на Луне, второй – на Марсе. Но, видите ли, мы не просто направляемся в кратер Хевисайда. Мы едем в лучшее место на свете – идеальный дом престарелых. Рай для состарившихся кошек.

– Рай, – повторил я. По спине пробежали мурашки.

* * *

Торонто. Август. Тёплый бриз с озера.

Пьеса была великолепна, возможно, лучшая пьеса Уиткомба, а вечер выдался тёплым и приятным.

А Карен выглядела… ну, не сказать, что потрясающе – это уже было бы преувеличением. Она была обычной тридцатилетней женщиной, но одетой со вкусом. Разумеется, на нас глазели, но Карен ничуть не смущалась. Она даже сказала одному парню, что, если он не перестанет пялиться, она включит тепловое зрение.

Так или иначе, я не мог пожаловаться на внешность Карен. На мне самом, когда я был натуральным, взгляду особо не на чем было остановиться: тощий, лопоухий, со слишком близко посаженными глазами и…

И…

Забавно. Я помнил все эти вещи лишь потому, что Триста, та жестокая девочка из школы, перечислила мне их, загибая пальцы, когда я пригласил её на свидание – ещё один «великий момент» в любовной биографии Джейка. Я не помнил её слов, но…

Но у меня были трудности с формированием ментального образа себя самого. Психологи «Иммортекс» рекомендовали избавиться от всех своих прежних фото у себя дома, но у меня таких просто не было. И всё же я лишь через несколько дней смог заставить себя посмотреться в зеркало, и даже тогда – ведь мне теперь не нужно было бриться – это был лишь поверхностный взгляд. Смогу ли я и правда забыть, как выглядел раньше?

Но, невзирая на внешность, восьмидесятилетней женщине было, несомненно, легче положить ладонь на колено сорокачетырёхлетнему мужчине, чем наоборот.

И, к моему глубочайшему замешательству, Карен сделала именно это в номере отеля после спектакля, когда мы сидели рядом на роскошном, обитом шёлком диване в гостиной. Она подняла руку со своего колена, двигая её очень медленно и давая мне кучу времени на то, чтобы жестом, мимикой или словом дать понять, что мне не нравится её очевидная траектория, – и положила её мне на правое бедро над самым коленом.

Я ощутил тепло её касания – не тридцать семь градусов Цельсия, но явно выше комнатной температуры.

И давление я тоже ощутил: мягкое нажатие её пальцев на эластичный пластик, покрывающий механику и гидравлику моего колена.

Рука биологической Карен была бы покрыта старческими пятнами, с полупрозрачной сморщенной кожей и разбухшими артритными суставами.

Но эта рука…

Эта рука была с безупречной кожей и серебристо-белыми ногтями. Я отметил, что на ней нет обручального кольца, которое я видел у неё на презентации в «Иммортекс». Наверное, подумал я, оно отправилось с биологическим оригиналом на Луну.

И всё же эта рука…

Я чуть-чуть качнул головой, пытаясь избавиться от образа её прежней биологической конечности, который память накладывала на новую и гладкую синтетическую.

Я вспомнил, как много лет назад посещал курс психологии, на котором преподавательница рассказывала об интенциональности – способности мозга изменять окружающую реальность. «Я не думаю о том, как двигаю рукой, – говорила она. – Не разрабатываю план, в соответствии с которым сокращаются и расслабляются отдельные мышцы. Я просто двигаю рукой!» И всё же я понимал, что то, что я сделаю сейчас, будет иметь огромные последствия, определит дальнейший путь, моё будущее. Я обнаружил, что колеблюсь, и…

И моя рука пошевелилась. Я увидел, как она слегка дёрнулась. Но я, должно быть, отменил движение, аннулировал первичный импульс, воспользовался тем осознанным вето, о котором говорил Портер, потому что моя рука практически сразу снова замерла.

Просто двигай рукой!

И наконец рука задвигалась: повернулась в плечевом суставе, согнулась в локтевом, крутанулась в запястье, слегка согнула пальцы – и моя ладонь легла на её.

Я ощутил на ладони тепло и…

Электричество? Так ведь это называют? Покалывание, реакция на касание другого – да, чёрт возьми, именно так! – на другого человека.

Карен смотрела на меня, её камеры – её глаза, прекрасные зелёные глаза – сфокусировались на моих.

– Спасибо, – сказала она.

Я видел своё отражение в её глазах. Мои брови устремились вверх, как всегда, слегка зацепившись за что-то по пути.

– За что?

– За то, что видишь настоящую меня.

Я улыбнулся, но она отвела взгляд.

– Что?

Несколько секунд Карен молчала.

– Я… я была вдовой не так долго, всего два года, но Райан… у Райана был альцгеймер. Он не мог… – Она запнулась. – Прошло столько времени.

– Подозреваю, что это как ездить на велосипеде.

– Думаешь?

Я закрыл глаза и слушал голос Карен, который, должен признать, был тёплым, живым и очень человеческим.

– Это ничего, – сказала она, прижимаясь ко мне. – Времени у нас хоть отбавляй.

– Точно, – согласился я с улыбкой.

И Карен тоже улыбнулась мне своей идеально симметричной улыбкой. Она снимала роскошный двухкомнатный номер. Мы перешли в спальню и там…

Чёрт, это оказалось совершенно лишено сексуальности. Я хотел, чтобы это было сексуально, но получилось лишь трение пластика о тефлон, кремниевые микросхемы и синтетическая смазка.

С другой стороны, Карен, похоже, это нравилось. Я знал старый анекдот о том, что если есть вишнёвое мороженое каждый день, а потом вдруг перестать, то через некоторое время по-настоящему захочется вишнёвого мороженого. А после нескольких лет, полагаю, и вишнёвое мороженое покажется вкусным…

В конце концов Карен кончила – если в данной ситуации применим этот термин. Она прикрыла свои стеклянные глаза пластиковыми веками и издала несколько раз от раза более резких и более гортанных звуков, в то время как её механическое тело стало даже более жёстким, чем раньше.

В это время и я почувствовал себя где-то на грани оргазма; я всегда ощущаю возбуждение, когда кто-то испытывает оргазм благодаря мне. Но не было всплеска, пика, максимума, и возбуждение быстро прошло. Когда я вышел из неё, мой протезный член был по-прежнему напряжён.

– Привет, незнакомец, – тихо сказала Карен, глядя мне в глаза.

– Привет, – ответил я. И улыбнулся, сомневаясь, что на искусственном лице будет просто отличить искреннюю улыбку от вымученной.

– Это было… – сказала она и замолчала, подыскивая слово. – Это было хорошо.

– Правда?

Она кивнула.

– Я никогда не кончала во время акта. Мне нужно было… хм-м, в общем, сам понимаешь. – Она довольно усмехнулась. – Должно быть, в отделе телесного конструирования в «Иммортекс» и женщины работают.

Я был рад за неё. Но я также знал, что старинная поговорка права: секс происходит не между ног, а между ушей.

– А тебе как? – спросила Карен. – Тебе понравилось?

– Это было… – Я замолчал. – Э-э-э… думаю, к этому надо привыкнуть.