Мы пересели с космоплана на лунный корабль – металлический арахнид, предназначенный исключительно для полётов в вакууме. У меня был отдельный спальный отсек, наподобие тех отелей-гробов в Токио. Когда я выбирался из него, наслаждался невесомостью, хотя Квентин продолжал донимать меня рассказами о лунобусах и других интересных только ему вещах. Если бы он хотя бы бейсболом увлекался…
– Итак, запомните, – объявил нам один из сотрудников «Иммортекс» на третье утро нашего путешествия, – лунная база, где мы собираемся совершить посадку, – это не Верхний Эдем. Это частная международная научно-исследовательская и конструкторская лаборатория. Она построена не для туристов и на ней нет никаких особых удобств – так что не расстраивайтесь раньше времени. Обещаю, что Верхний Эдем понравится вам несравнимо больше.
Я слушал и думал о том, что Верхнему Эдему и правда стоит оказаться получше. Конечно, я поучаствовал в виртуальном туре и прочёл все материалы. Но я буду скучать… – чёрт, да я уже скучаю! – по Ракушке, по Ребекке, по маме, по…
Да, по отцу тоже. Я думал, он для меня обуза, думал, что я буду рад свалить заботы о нём на другого меня, но оказалось, что меня очень печалит мысль о том, что я никогда больше его не увижу.
Слёзы в невесомости повисают в воздухе. Вот что самое удивительное.
Я встретился с доктором Портером, чтобы обсудить проблему с выбалтыванием мыслей, которые собирался держать при себе.
– А да, – сказал он, кивая. – Видел такое раньше. Я кое-что отрегулирую, но это довольно тонкая проблема интерфейса между умом и телом.
– Вы должны это починить. Пока сам я не решу что-то сделать, ничего не должно происходить.
– О, – сказал Портер, и его брови ликующе взмыли вверх, – но люди так не работают – даже натуральные, биологические. Никто из нас не инициирует своих действий сознательно.
Я покачал головой.
– Я изучал философию, док. Я не готов отказаться от понятия свободной воли. Отказываюсь верить, что живу в детерминированной вселенной.
– О, конечно, – ответил Портер. – Я совсем не это имел в виду. Скажем, вы входите в комнату, видите в ней кого-то знакомого и решаете протянуть ему руку для приветствия. Конечно, ваша рука не поднимется немедленно – сперва что-то должно случиться у вас в мозгу, верно? И это «что-то» – электрические изменения в мозгу, которые предшествуют преднамеренному действию, – называется потенциалом готовности. Так вот, в биологическом мозгу потенциал готовности наступает за пятьсот пятьдесят миллисекунд – чуть больше половины секунды – до того, как ваша рука начинает двигаться. На самом деле неважно, какое именно преднамеренное действие вы совершаете: потенциал готовности в мозгу наступает за пятьсот пятьдесят миллисекунд до начала моторных реакций. Пока понятно?
– Ага, – сказал я.
– Только вот ничего не понятно! Видите ли, если вы просите людей явным образом обозначить момент, когда они принимают решение что-то сделать, они сообщают, что эта идея посетила их где-то за триста пятьдесят миллисекунд до начала моторных реакций. Один учёный по имени Бенджамин Либет доказал это много лет назад.
– Но… это ведь явно погрешность измерения, – сказал я. – Ну, то есть вы же говорите о миллисекундах.
– Не обязательно. Разница между пятьюстами пятьюдесятью миллисекундами и тремястами пятьюдесятью – это пятая часть секунды, довольно существенная продолжительность, которую легко измерить с высокой точностью. Этот базовый эксперимент с восьмидесятых годов был повторён многократно, и эти данные надёжны как скала.
– Но они не имеют смысла. Вы говорите…
– Я говорю, что наши представления о том, какой должна быть последовательность событий, и то, какова она на самом деле, не согласуются. Интуитивно мы думаем, что последовательность должна быть следующей: сначала мы решаем пожать руку старине Бобу, потом наш мозг, во исполнение этого решения, начинает посылать сигналы руке о том, что он хочет совершить рукопожатие, и после этого наша рука начинает подниматься. Так ведь? Но на самом деле происходит следующее: сначала мозг начинает посылать сигналы о том, что хочет рукопожатия; потом вы осознанно принимаете решение пожать руку старому другу; и лишь затем ваша рука начинает двигаться. Мозг начинает движение по дороге к рукопожатию до того, как вы примете осознанное решение его совершить. Ваше осознанное мышление перехватывает руководство действием и убеждает себя, что это оно его инициировало, но в реальности оно лишь зритель, наблюдающий за действиями вашего тела.
– То есть вы и правда утверждаете, что свободы воли не существует?
– Не совсем. Наше сознательное мышление обладает свободной волей наложить на действие вето. Действие начинается за пятьсот пятьдесят миллисекунд до того, как что-либо придёт в движение. Двести миллисекунд спустя действие, которое уже началось, привлекает внимание вашего осознаваемого «я» – и у него есть триста пятьдесят миллисекунд на то, чтобы нажать на тормоза, прежде чем что-либо произойдёт. Сознание не инициирует так называемые «преднамеренные действия», однако может вмешаться и прервать их.
– Правда? – сказал я.
Удлинённое лицо Портера энергично закивало.
– Вне всякого сомнения. Если подумать, каждый наверняка испытывал нечто подобное: вот вы лежите в постели, спокойный и расслабленный, потом смотрите на часы и думаете, что вообще-то уже пора вставать, уже поздно, можно опоздать на работу. Вы можете подумать так полдюжины раз или больше – и вдруг внезапно вы и правда встаёте: действие началось до того, как вы осознали, что наконец-то всерьёз, окончательно решили подняться с постели. А всё потому, что вы не принимали этого решения умом; ваше подсознание приняло его за вас. Это оно – а не осознаваемый вы – решило раз и навсегда, что действительно пришло время собираться на работу.
– Но у меня не было такой проблемы, когда я был в натуральном теле.
– Это благодаря малой скорости химических реакций. Но ваше новое тело и новый мозг работают на электрических, а не химических скоростях, так что механизм вето иногда вступает в игру слишком поздно для того, чтобы успеть сделать то, что должен. Но, как я сказал, я это могу отрегулировать. Простите, мне для этого нужно оттянуть кожу у вас на затылке и вскрыть вам череп…
Наконец настало время возвращения домой. И когда я добрался до своего дома в Норт-Йорке, мне уже не терпелось снова увидеть мою любимую рыжую ирландскую сеттершу.
– Ракушка! – позвал я, входя в дверь. – Сюда, девочка! Я дома!
Ракушка стремглав сбежала вниз по лестнице, но остановилась как вкопанная, когда меня увидела. Я ожидал, что она начнёт радостно прыгать и лизать меня в лицо, но ничего подобного. Она вытянула передние лапы, приподнялась на задних, прижала уши к голове и злобно на меня гавкнула.
– Ракушка, это же я! Я вернулся.
Собака гавкнула снова, потом утробно зарычала.
– Ракушка, девочка, это же я! Честное слово!
Рычание стало громче. Входная дверь всё ещё была открыта, и я подумал было отступить через неё. Однако нет, чёрт побери. Это мой дом.
– Ну же, малышка, это же я! Я, Джейк.
Ракушка прыгнула. Я успел отступить на полшага назад, но она упёрлась передними лапами мне в грудь и громко залаяла.
– Ракушка, Ракушечка! – сказал я ей. – Сидеть, маленькая! Сидеть!
Ракушка в жизни никогда никого не кусала, но сейчас она укусила меня. На мне была рубашка с коротким рукавом; она сомкнула челюсти на моём голом предплечье и дёрнула головой назад, выдирая кусок пластикожи и обнажая оптоволоконные нервы, эластичные тяжи мышц и голубоватую металлическую арматуру внутри. Она присела на задние лапы и обнюхала кусок пластика, потом развернулась и, скуля, убежала по лестнице обратно наверх.
Моё сердце не забилось чаще – потому что у меня не было сердца. Дыхание не перехватило – потому что я не дышал. В глазах не защипало – я не умел плакать. Я просто стоял там, ничего не делая, лишь медленно качая головой, и чувствовал себя брошенным и одиноким.
Похожий на паука лунный корабль совершил посадку у небольшой группы зеркальных куполов неподалёку от кратера Аристарх. После трёх дней невесомости иметь хоть какой-нибудь вес казалось невыносимым, хотя сила тяжести здесь была весьма умеренной, вшестеро меньше, чем на Земле.
Сотрудник «Иммортекс» очень правильно сделал, предупредив нас: станция была чисто утилитарной, если не сказать больше, – мы словно очутились на подводной лодке. К сожалению, нам предстояло оставаться здесь три дня, проходя процедуры обеззараживания. При наличии сотен потенциальных точек отправления с Земли и всего одной возможной точки прибытия на Луну было разумно держать оборудование для дезинфекции именно здесь, а не на Земле.
Это была первая постоянно действующая база на Луне. Изначально её построили китайцы, поэтому множество надписей и табличек и до сих пор были на китайском, а сейчас базой управлял международный консорциум. Официально она называлась «ЛС-1» – «Лунная Станция-1», но в честь прибывающих иммигрантов кто-то установил большой щит с надписью «Остров Эл-Эс» [14] – каламбур, о смысле которого я догадался лишь через пару секунд.
И я действительно был иммигрантом: этот мир, этот безвоздушный пыльный шар станет моим домом на всю оставшуюся жизнь, долгую или короткую. Конечно, здесь, на Луне, сосуды в моём мозгу будут подвергаться меньшим нагрузкам, так что я, вероятно, протяну дольше, чем если остался бы на Земле.
Может быть. В любом случае доктора Верхнего Эдема будут точно знать, что делать, если со мной случится… инцидент. Завещание о жизни, которое я составил на этот случай, является частью контракта, а контракт положено соблюдать.
– Пассажиров «Иммортекс», – произнёс голос через интерком, – просим пройти на деконтаминацию.
Я вприпрыжку двинулся вдоль по коридору, хотя на душе у меня было совсем не весело.