Мы остановились на том, что слуга гостиницы рассказал Лао Цаню о зяте хозяина, которого бросили в клетку. Холст его отдали Цзиньсы, и дело на этом было прекращено.

– Я понял, в чем тут причина! – молвил Лао Цань. – Это не что иное, как ловушка, подстроенная сыщиками! Естественно, что твоему хозяину теперь приходится выпрашивать труп зятя. Но ведь ты говоришь, он был честным, простым человеком. Зачем людям понадобилось губить его? Твой хозяин ничего не пытался разузнать об этом?

– Как только его взяли, я сразу сообразил, в чем дело! – отвечал слуга. – Все произошло потому, что зять хозяина был остер на язык. Вот что я слышал от людей: в городе, в одном из маленьких переулков к западу от южных ворот, жили отец с дочерью. Отцу было за сорок, а дочери – лет восемнадцать. Девушка в полном соку, но замуж еще не вышла. Отец ее занимался мелкой торговлей. Они жили в доме из трех комнатушек с соломенной крышей, который выходил во двор, обнесенный земляной стеной. Как-то раз девушка стояла у ворот, и ее увидел проезжавший мимо Ван Сань, по прозвищу Татуированный. Он какой-то там начальник в конном гарнизоне. Она приглянулась ему, и, уж не знаю как, ему удалось ее завлечь. И вот однажды, надо же случиться такой беде, их застал ее отец. Он до смерти разозлился, побил дочь и посадил ее под замок. Не прошло и двух недель, как Ван Сань подстроил все так, чтобы отцу ее приписали преступление и сгноили в клетке. Ведь после этого дом его перешел бы к Ван Саню, не говоря о том, что дочь стала бы наложницей.

Зять моего хозяина раза два продавал холст этой семье, знал торговца, знал и про это дело. Однажды в кабачке он изрядно выпил, разошелся и стал говорить с Лысым Чжаном Вторым, который жил здесь на северной улице, о том, как все произошло, и сказал, что такие люди, как Ван Сань, способны на любое преступление. Нет, мол, у них ни стыда ни совести. А этот Лысый Чжан Второй тоже, видно, горя еще не хлебнул. Слушает его, разинув рот, да поддакивает: «Он, наверное, молодчик из ихэтуаней![61] Ведь ему покровительствуют Эрланшэнь[62], Гуанье[63] и еще многие добропорядочные духи. Неужели они не найдут на него управы?»

«Правильно, – отвечает ему зять. – Я еще раньше слыхал, будто звал он духа Святого Суня[64], а явился к нему Чжу Бацзе[65]. Это, наверное, из-за того, что он всякую совесть потерял; вот Святой Сунь и не согласился снизойти к нему и прислал вместо себя Чжу Бацзе. А? Я думаю, попадет он как-нибудь со своим бесстыдством Святому Суню под горячую руку. Поднимет Сунь свой волшебный посох[66] и даст ему как следует! Вот тогда посмотрим, что с ним будет!»

Так они весело болтали, не подозревая, что их уже выдали Ван Саню. Тот хорошо запомнил лица обоих. Не прошло и нескольких месяцев, как зять моего хозяина поплатился жизнью. Лысый Чжан Второй понял, что дело плохо, и, поскольку у него не было ни кола ни двора, он, как говорится, в один момент улизнул к другу – в провинцию Хэнань, округ Гуйдэфу…»

– Ну что? Вино кончилось, да и вам, господин, спать пора. Если поедете завтра в город, умоляю вас, будьте осторожны в разговоре! Мы здесь и то остерегаемся. Чуть скажешь слово посмелее – клетка сама взлетит тебе на шею!

Слуга поднялся и, нащупав на столе ароматную палочку, поковырял ею фитиль лампы.

– Схожу за масленкой, нужно подлить немного масла!

– Не надо! – промолвил Лао Цань. – Пора ложиться. – И они расстались.

На следующее утро Лао Цань собрался в дорогу, нанял носильщика и велел ему перетащить вещи на тачку.

Слуга вышел провожать его и на прощание снова несколько раз повторил:

– Когда приедете в город, не говорите лишнего. Это очень, очень важно!

– Большое спасибо за заботу! – улыбнувшись, ответил Лао Цань, и тележка, подталкиваемая носильщиком, двинулась по южному тракту.

К полудню они уже подъезжали к главному городу округа Цаочжоу. Тележка вкатилась в северные ворота и оказалась на центральной улице, где размещалось окружное управление. Лао Цань разыскал гостиницу и поселился во флигеле. Тотчас же явился слуга и спросил, что будет кушать господин. Получив заказ, он вскоре вернулся с подносом.

Подкрепившись, Лао Цань отправился взглянуть на окружное управление. На больших воротах он заметил красную полоску шелка. По обеим сторонам от ворот действительно стояли двенадцать клеток, но все они были пусты. Лао Цань поразился.

«Неужели все, что я слышал по дороге, ложь?» – подумал он и, постояв некоторое время в нерешительности, возвратился в гостиницу.

Из главного флигеля то и дело выходили люди в высоких чиновничьих шапках. Во дворе стоял большой паланкин, крытый синим сукном. Несколько носильщиков в ватной одежде и высоких шапках жевали лепешки. Рядом с ними находилось несколько человек, одетых в форменную одежду с нашитыми сверху иероглифами: «Охранник уезда Чэнъу». Лао Цань понял, что в гостинице поселился начальник уезда.

В это время в дверях появился слуга и крикнул:

– Подавай!

Носильщики, подхватив паланкин, понесли его к ступенькам. Впереди встал лакей с красным балдахином в руках, из конюшни вывели двух лошадей. В доме распахнулись красные суконные занавеси, и показался человек в сверкающей алмазами шапке и накидке, расшитой жемчугом. На вид ему было около пятидесяти лет. Он сошел со ступенек и сел в паланкин. Раздался окрик, и в одно мгновение носилки выплыли за ворота.

«Какое у него благородное лицо! – невольно подумалось Лао Цаню. – Я ведь никогда не бывал в Цаочжоу. Где же видел этого человека?» Он долго размышлял, стараясь вспомнить, но безуспешно.

Было еще рано, и Лао Цань от нечего делать снова вышел на улицу, чтобы расспросить о деяниях правителя круга. Все в один голос хвалили его, но лица у людей были хмурые. Лао Цань молча покачал головой, только теперь осознав, как мудро изречение древних: «Жестокий правитель страшнее тигра»[67]. Он вернулся к гостинице и не успел присесть на скамеечку у ворот, как паланкин с начальником уезда Чэнъу внесли в ворота гостиницы. Чиновник посмотрел в окошечко паланкина, и его взгляд встретился со взглядом Лао Цаня. Вскоре паланкин был уже у ступенек главного дома. Чиновник вышел, слуги опустили занавески паланкина и вслед за хозяином поднялись на крыльцо. Лао Цань издали заметил, как чиновник сказал несколько слов одному из слуг. Тот вдруг бросился к ворогам. Чиновник по-прежнему стоял на крыльце и, видимо, чего-то ждал.

Слуга приблизился к скамейке, на которой сидел Лао Цань:

– Вы господин Те?

– Да, – удивленно ответил Лао Цань. – Откуда ты знаешь? Как фамилия твоего господина?

– Фамилия моего господина Шэнь. Он недавно прибыл из провинции, и сейчас губернатор назначил его начальником уезда Чэнъу. Он приглашает господина Те пройти к нему!

Тут в памяти Лао Цаня все прояснилось. Он вспомнил, что этот человек – не кто иной, как Шэнь Дун-цзао, бывший чиновник провинциальной канцелярии. В свое время они встречались раза два-три, но с тех пор им разговаривать друг с другом больше не пришлось. Вполне естественно, что он забыл о его существовании.

Лао Цань поднялся. Оба приветствовали друг друга, почтительно сложив руки. Шэнь Дунцзао пригласил его последовать во внутренние покои, несколько раз проговорив при этом:

– Извините меня. Я, с вашего разрешения, переоденусь.

Он снял чиновничий мундир и надел домашний халат.

Они уселись чинно, как подобает хозяину и гостю.

Дунцзао спросил:

– Когда вы приехали? Сколько дней вы уже здесь? Живете в этой гостинице?

– Я приехал сегодня, – отвечал Лао Цань. – Всего неделя, как я покинул главный город провинции. А вы когда выехали? Вероятно, сразу, как получили назначение?

– Я тоже прибыл сегодня, а из провинциального центра выехал только третьего дня. Видите этих всадников? Они сопровождают меня до места назначения. Между прочим, за день до отъезда из провинции господин Яо Юньсунь сказал мне: «Когда губернатор узнал, что господин Те уехал, он был очень огорчен и сказал, что он всю жизнь питал глубокое уважение к ученым и считал, что нет талантливого человека, которого он не мог бы привлечь к себе на работу. Но только теперь он наконец собственными глазами увидел человека, для которого богатство, знатность не более ценны, чем проплывающие облака. Невольно подумав о самом себе, он почувствовал, как далеко ему до господина Те!»

– Достойно восхищения, что губернатор тянется к способным людям, словно жаждущий к воде! – промолвил Лао Цань. – А о причине моего ухода я могу сказать только одно: я отнюдь не собирался набивать себе цену. Просто я хорошо понимаю, что у меня нет ни таланта, ни знаний, и хвалят меня напрасно. К тому же о здешнем правителе Юе разнеслась слишком громкая слава, и мне захотелось с ним познакомиться ближе. Что же касается «благородства», которое вы мне приписываете, то я не только не решаюсь отнести это слово на свой счет, но даже и не желал бы этого. На земле много так называемых «талантливых» людей. Но всегда получается так: если они неумны и ограниченны, им удается «благородством» прикрыть свое убожество. Если же в них действительно скрывается подлинный талант, которым они могут помочь миру, они немедля бегут от этого мира. Разве после этого не становится смешной сама идея о существовании так называемых природных талантов?

– Я неоднократно слышал подобные речи и всегда проникался уважением к тому, кто произносил их! – промолвил Шэнь Дунцзао. – А перед вашими словами преклоняюсь вдвойне. В самом деле, ведь таких людей, как Чан Цзюй или Цзе Ни[68], Конфуций даже не попытался использовать. Хочу спросить вас лишь об одном: что же, по-вашему, представляет собой наш почтенный господин Юй?

– Распоясавшийся жестокий чиновник, и ничего более! – воскликнул Лао Цань. – Самовлюбленный сатрап, который превзошел даже таких негодяев, как Чжи Ду и Нин Чэн![69]

Шэнь Дунцзао закивал головой:

– Да, мы многого не видим. А вот вы, господин, не чиновник и можете путешествовать свободно. Вам, несомненно, лучше знать истинное положение вещей. Мне думается, что от произвола и бесчинств страдают безвинные люди. Но почему же в таком случае на него не подают жалобы?

Лао Цань принялся подробно рассказывать о том, что слышал по дороге. Но не успел он описать половины того, что было, как вошел слуга и пригласил их к столу. Шэнь Дунцзао начал упрашивать Лао Цаня остаться обедать. Тот не стал упираться. После обеда они продолжали вести беседу. Заканчивая свой рассказ, Лао Цань добавил:

– Только один факт вызвал у меня сомнение: сегодня я подходил к воротам окружного управления, чтобы воочию убедиться во всем, и видел там двенадцать клеток, но они были пусты! Боюсь, что на слова крестьян не вполне можно положиться.

– Это не так! – произнес Дунцзао. – Я был в канцелярии уезда Хэцзэ и слыхал, что его превосходительство не далее как вчера был рекомендован властями на новую должность. Он произведен в кандидаты на пост начальника провинциального суда. А после того как он станет главным судьей провинции, его повысят на два ранга в чине. По этой самой причине он и приказал приостановить все наказания, чтобы все могли вместе с ним порадоваться его новому назначению. Разве вы не видели у входа в ямынь полоску красного шелка? Говорят, что в первый день устроенной им амнистии, то есть вчера, в клетках стояло несколько человек, которые были при смерти. Теперь их заключили в тюрьму.

Оба вздохнули.

– Вы, вероятно, утомились в дороге, – проговорил наконец Лао Цань. – Уже не рано, пора отдыхать.

– Завтра вечером обязательно приходите, поболтаем! – пригласил его Дунцзао. – У меня есть дело, которое мне, признаться, трудно будет разрешить одному, и я хочу попросить у вас совета. Надеюсь, вы не откажете мне. – И они распрощались.

Когда на следующее утро Лао Цань поднялся, он увидел, что все небо заволокло свинцовыми тучами. Хотя северо-западный ветер дул не очень сильно, ватный халат на Лао Цане изрядно трепало. Лао Цань умылся, купил себе на завтрак несколько лепешек, жаренных в масле, и отправился бродить по улицам. Он подумал, что было бы неплохо подняться на городскую стену и посмотреть на открывающийся пейзаж, но вдруг заметил, как в воздухе, медленно опускаясь, закружились снежинки, через мгновение пошел густой снег. Белые лепестки, кружась все быстрее, сталкивались и обгоняли друг друга. Лао Цань торопливо возвратился в гостиницу и, кликнув слугу, велел ему принести жаровню с горячими углями. Полоса оконной бумаги, наполовину уже отклеившаяся, с шумом трепыхалась под напором снега и ветра. Рядом с ней беззвучно колыхались обрывки бумаги. В комнату проникли темнота и холодный воздух. От этого на сердце стало пусто и тоскливо.

Лао Цань сидел молча, не зная, за что приняться. Книги были упакованы в ящики, и доставать их пришлось бы слишком долго. Оставалось только сидеть и скучать. Не в силах сдержать переполнявшие его чувства, Лао Цань машинально вынул из ящичка, находившегося в его подушке, тушечницу и кисть и написал на стене стихотворение, посвященное Юй Сяню:

«Сочинено Те Ином, уроженцем округа Сюйчжоу, к югу от Янцзы», – подписал Лао Цань. Он пообедал. Снег за окном валил все гуще. Лао Цань встал в дверях и выглянул наружу. На ветвях свежим хлопком белел снег. На деревьях, нахохлившись, сидело несколько ворон. Время от времени они ерошили перья, стараясь стряхнуть с себя снег. Воробьи, тоже съежившиеся от холода, приютились под стрехами крыши. Они страдали от голода и стужи, и вид у них был очень жалкий. Лао Цань подумал: «Эти птицы кормятся лишь семенами деревьев и трав да насекомыми. Только ими спасаются они от голода, кое-как перебиваясь в трудное время. А сейчас червяков и муравьев не видно, они попрятались в свои норки. Семена занесены снегом, где их искать? Даже если завтра погода прояснится и снег немного подтает, северо-западный ветер тотчас затянет его корочкой льда. И тогда вновь ничего нельзя будет найти, и бедным птицам придется голодать до весны!»

Лао Цаня охватило острое чувство жалости.

«Хоть эти птицы и страдают от холода и голода, все же никто не старается подстрелить их, никто не расставляет силков, чтобы поймать их! Ведь они только в это время года голодают и мерзнут. А придет весна – и они снова оживут и забудут про все свои горести и печали. А что делать народу округа Цаочжоу, который страдает вот уже много лет? Что делать ему, когда о нем пуще отца с матерью пекутся жестокие чиновники, способные одним движением схватить своих „детей“ и объявить их грабителями, сгноить их в ужасных клетках, запугать до того, что те не смеют произнести ни слова? Разве простые люди, над которыми, кроме голода и холода, тяготеет еще и этот гнетущий страх, не страдают больше, чем эти безвинные птахи?!»

Слезы против воли полились из глаз Лао Цаня, и, словно в ответ ему, вороны каркнули несколько раз подряд. Казалось, что они каркают не от холода, а от своего превосходства над крестьянами Цаочжоу и радуются, что у них по крайней мере есть свобода слова. Лао Цань подумал об этом, и его охватило жгучее чувство гнева. Он готов был сейчас же убить Юй Сяня, выместить на нем всю свою ненависть.

Но как раз в момент его самых смятенных раздумий в воротах гостиницы показался знакомый крытый синим сукном паланкин в сопровождении секретаря и слуг. Лао Цань понял, что это возвратился домой Шэнь Дунцзао.

«Почему я до сих пор не написал губернатору Чжуану обо всем, что здесь видел?» – подумал он. Он вынул из ящика почтовую бумагу и начал писать. Но тушь, приготовленная для стихотворения, которое он написал на стене, давно уже замерзла в тушечнице. Беспрестанно отогревая ее своим дыханием, Лао Цань исписал две страницы. День был на исходе. Едва Лао Цаню удавалось разогреть тушь, как замерзала кисть; когда же он вновь начинал дышать на кисть, твердела тушь. Каждый раз ему удавалось написать не более четырех-пяти иероглифов, и Лао Цань провозился с письмом довольно долго.

За работой он не заметил, как начало смеркаться. Небо потемнело еще больше, и Лао Цань уже почти ничего не видел из-за пасмурной погоды, сумерки казались особенно мрачными. Лао Цань крикнул слуге, чтобы тот принес лампу. Долго звал его, наконец слуга, поеживаясь от холода, явился с лампой и произнес:

– Ну и мороз!

Он поставил лампу и, зажав между пальцами чжимэйцзы[71], начал дуть на нее, стараясь разжечь огонь. Масло, только что налитое в лампу, замерзло и сбилось в кучу, напоминающую собой раковину большой улитки. И даже после того как фитиль удалось наконец зажечь, лампа почти не светила.

– Погодите немного! Масло растает, и будет светло, – сказал слуга. Он поправил фитиль, выпрямился в ожидании и, запрятав руки в рукава, стал наблюдать за тем, чтобы лампа не погасла. Сначала пламя было величиной с желтоватую горошину, затем постепенно начало увеличиваться и, наконец, достигло величины конского боба.

Слуга поднял голову и неожиданно увидел написанные на стене иероглифы.

– Это вы, господин, написали? – испуганно спросил он. – Что здесь написано? Как бы не вышло какой неприятности! Это не шутки! – Он поспешно оглянулся и, убедившись, что никого нет, прибавил: – Нехорошо вы поступили! Жизнь вам не дорога! Да и нас за это притянут!

Лао Цань засмеялся:

– Внизу написано мое имя, так что вам опасаться нечего!

Не успел он сказать это, как в дверях появился человек. На голове у него была шапка с красной кисточкой.

– Господин Те, – произнес он, и слуга, шарахнувшись в сторону, мгновенно ретировался. – Мой господин приглашает вас отужинать с ним!

Это был управляющий господина Шэнь Дунцзао.

– Скажите вашему господину, чтобы он не беспокоился обо мне. Я уже заказал себе ужин, сейчас он будет готов. Передайте ему, что я от души благодарю его!

– Мой господин велел предупредить: в гостинице так готовят, что и в рот не возьмешь. А нам сегодня один человек прислал двух куропаток. Они уже порезаны тонкими ломтиками. Есть и баранина. Господин просил вас непременно прийти отведать хогоцзы![72] Он приказал доставить еду сюда, если вы не согласитесь пойти к нему. И мне кажется, что вам все же лучше пойти. Там, в комнате господина, есть большая жаровня: раз в пять больше этой. Вам будет значительно теплее. И слуги всегда рады услужить вам. Прошу вас, не отказывайтесь!

Лао Цаню пришлось согласиться и последовать за слугой. Увидев его, Шэнь Дунцзао воскликнул:

– Господин Те, что же вы сидите один у себя в комнате? Такой холод: даже снег пошел. Давайте выпьем по чарке вина. Сегодня мой знакомый прислал мне в подарок двух свежих куропаток. Мы сварили их, полакомимся. Как говорится: «Угощаю чужим подарком».

Так, беседуя, они сели за стол. Слуга принес нарезанную тонкими ломтиками куропатку. Блюдо выглядело очень аппетитно: розовые ломтики перемежались с белыми. Лао Цань опустил кусочек мяса в кипящую воду, вынул, и на пробу оно оказалось еще лучше и ароматнее.

– Вы, наверное, обратили внимание, что эти куропатки обладают каким-то особым вкусом? – спросил Дунцзао.

– В самом деле, у них совершенно особый аромат! – удивленно проговорил Лао Цань. – Чем это объяснить?

– Они подстрелены на горах Таохуашань уезда Фэйчэн, – отвечал Дунцзао. – Там очень много сосны, а куропатки любят клевать сосновые цветы и шишки. Поэтому в их мясе и появляется такой привкус. В народе их называют сосновыми куропатками, и раздобыть их нелегко даже в тех местах.

Лао Цань еще раз похвалил блюдо. Тем временем из кухни принесли остальные кушанья и расставили их на столе. Когда ужин кончился, Дунцзао пригласил Лао Цаня во внутренние покои выпить чаю и посидеть у огня. Внезапно он обратил внимание на то, что на Лао Цане стеганый ватный халат.

– В такой холод вы ходите в халате? – изумился он.

– Мне ничуть не холодно, – отвечал Лао Цань. – Я с детства не носил халатов на меху. К тому же мне кажется, что этот ватный халат ничуть не холоднее, а может быть, даже и теплее, чем ваш на лисьем меху.

– Но вам не пристало ходить в такой одежде! – возразил Дунцзао и крикнул: – Эй, кто там есть! В моем большом чемодане есть еще один халат, подбитый серебристой лисицей! Возьмите его и отнесите в комнату господина Те!

– Ни в коем случае! Я отказываюсь не из вежливости. Но подумайте, где это видано, чтобы лекарь с колокольчиком расхаживал в халате на лисьем меху?! – воскликнул Лао Цань.

– А вы, собственно, если бы захотели, могли бы и не расхаживать с колокольчиком! – промолвил Дун-цзао. – Из-за своей скромности дойти до такого положения! Вы уж извините меня, но мне все-таки хочется сказать вам по-приятельски несколько резких слов, можете обижаться – это ваше дело. Вчера я слушал, как вы порицали зазнаек и говорили: «Способности, которые даются человеку небом, ограниченны, но не следует из-за этого презирать людские таланты». Я готов с уважением склониться перед вами за эти слова, но мне кажется, что дела, которые вы совершаете, несколько расходятся с вашими речами. Ведь губернатор во что бы то ни стало хотел сделать из вас чиновника. А вы!.. Что сделали вы? Дождавшись полуночи, бежали от него, променяв государственную должность на ремесло бродячего лекаря! Позвольте спросить, чем же в данном случае вы отличаетесь от человека, который пробуравил стену и убежал от своего благодетеля или отправился мыть уши, вместо того чтобы слушать милостивые слова?[73] Я знаю, что говорю бессвязно. Быть может, слишком грубо, но прощу вас подумать, не правдивы ли мои слова?

– Конечно, странствующий лекарь не спасет мир! – промолвил Лао Цань. – Но разве, став чиновником, можно чем-нибудь помочь людям? Вот, скажите пожалуйста, вы сейчас стали «отцом» для сотен деревень многотысячного населения уезда Чэнъу, а чем вы помогли народу? Я знаю, ваше сердце преисполнено уверенности, которая тверже бамбука. Что же мешает вам передать мне эту уверенность? Я знаю, вы, господин, уже два раза занимали чиновничьи посты. Скажите же мне, какие выдающиеся деяния были совершены в период вашего милосердного правления?

– Не говорите так, – возразил Дунцзао. – Конечно, посредственности, подобные мне, способны только коптить небо. Но у вас выдающиеся способности, большой ум, и будет очень жаль, если вам за всю свою жизнь не удастся совершить какого-нибудь подвига! Люди неумные готовы умереть ради одной только чести стать чиновником, а талантливые предпочитают смерть подобной чести. В этом истинная трагедия нашего времени!

– Это не совсем так, – возразил Лао Цань. – Когда глупец хочет сделаться чиновником, это еще полбеды. Значительно хуже, если чиновником становится человек умный, не без способностей. Вы подумайте, разве этот господин Юй по-своему не талантлив? Но, начав карьеру, он тотчас возмечтал о большом чине и теперь не останавливается даже перед беззастенчивым попиранием справедливости! Мало того, слава о его «справедливом» правлении разнеслась везде. Боюсь, что не пройдет и нескольких лет, как он захочет окончательно прибрать все к рукам и «сравнять границы». Чем крупнее чиновник, тем больше от него зла: когда он управляет округом, от него страдает один округ; когда в его руках целая провинция, то целая провинция терпит муки; когда же он царит над всей Поднебесной – гибнет вся Поднебесная! Взгляните на все это с такой точки зрения и скажите мне: от какого чиновника больше вреда – от талантливого или тупоголового? Если бы такой человек ходил, как я, с колокольчиком и был бы лекарем, то серьезно больные могли бы отказаться от его лечения, а людям с легким заболеванием не грозила бы смерть от его вмешательства. В конечном счете, если он за год и отправит одного на тот свет, за десять тысяч лет он не погубит столько жизней, сколько загубил правитель округа Цаочжоу!

Если вы хотите знать, что Дунцзао ответил на это Лао Цаню, послушайте следующую главу.