Итак, Ван Цзыцзинь поспешил навстречу Баю, к реке. В это время почтенный Бай уже поднялся на берег. Ван Цзыцзинь приблизился, передал наместнику шоубэнь[207] и почтительно согнул колено.

– Ваше превосходительство, вероятно, устали! – произнес он.

Бай ответил на приветствие:

– Зачем было встречать меня? Я и сам явился бы в ваш ямынь!

– Что вы, что вы! – смущенно пробормотал Ван Цзыцзинь.

У реки приютилась чайная с вывешенным над дверьми разноцветным куском шелка. Ван Цзыцзинь предложил Баю посидеть там.

– Господин Те уехал? – спросил Бай.

– Еще нет. Он ждал, пока ваше превосходительство прибудет, хочет, наверное, что-то сказать вам. Я только что от него.

Бай удовлетворенно кивнул головой:

– Очень хорошо. Но пока мне неудобно отправляться к нему с визитом: не хочу возбуждать подозрений господина Гана!

Не успели они выпить и по глотку чая, как из уезда прибыл паланкин с эскортом. Господин Бай сел в паланкин и направился в уездное управление. Не обошлось, конечно, без флагов, хлопушек, музыки, торжественного открывания ворот и прочих вещей. Когда Бай наконец оказался в управлении, его провели в западный зал и усадили.

Ган Би, разодетый в парадную форму и чиновничью шапку, уже ждал его. Передав шоубэнь, он попросил аудиенции.

После обычных приветствий Бай поинтересовался ходом дела старика Вэя и вдовы Цзя. Ган Би с довольным видом подробно рассказал обо всем и в конце добавил:

– От губернатора пришло письмо, не знаю, кто наговорил ему разной чепухи. На мой взгляд, дело это совершенно ясное и не оставляет никаких сомнений. Старик Вэй очень богат. Он пытался подсунуть мне тысячу лян, но я не взял. Тогда он подкупил какого-то негодяя, тот отправился к губернатору и, как говорится, выдал черное за белое. Говорят, что это был торговец лекарствами. За изрядное вознаграждение он написал письмо губернатору. А теперь, разбогатев, купил проститутку и поселился за городом. Я слышал, ему обещали еще несколько тысяч в случае прекращения дела. Поэтому он не уехал и терпеливо дожидается денег. Мне кажется, этого человека тоже нужно допросить – когда выяснится, что он подкуплен, у нас прибавятся улики!

– Ваше мнение совершенно справедливо, – сдержанно молвил Бай. – Но я должен сегодня ознакомиться с делом, а завтра допросить обвиняемых. Вот тогда и поговорим. Вполне возможно, что придется последовать вашему предложению, этого я еще не знаю, во всяком случае, пока судить не смею. При вашей мудрости и прямоте всякая мысль еще в груди приобретает твердость бамбука, разумеется, в этих условиях ошибка исключена. А мои способности ничтожны, мне остается только обсуждать дело и осторожно выдвигать различные предположения, к тому же вряд ли безошибочные. И если бы таких ошибок оказалось не столь много, я мог бы считать это для себя большим счастьем! – И он заговорил о том, как красив пейзаж в провинции.

Поужинав, Бай вернулся в свою комнату и дважды внимательно прочел все документы, относящиеся к делу. Затем он передал слуге приказ, повелевающий на следующий день всем явиться на допрос.

Утром в назначенное время привратник доложил:

– Обвиняемые приготовлены. Прошу, ваше превосходительство, дать указания, когда открывать заседание: сегодня вечером или завтра утром?

– Раз люди и документы готовы, заседание начнем сейчас же, – ответил Бай. – За судебным столом приготовьте три места, больше ничего не нужно!

Ган Би и Ван Цзыцзинь поспешно выступили вперед и склонились:

– Просим, ваше превосходительство, поступать так, как сочтете удобным. Мы не смеем вести расследование вместе с вами. Мы не годимся для решения столь сложной задачи, поэтому просим позволения удалиться.

– Что вы говорите! – воскликнул Бай. – Я глуп и невежествен, чтобы разбирать подобное дело, и очень надеюсь, что вы поможете мне!

После этого чиновники не посмели больше демонстрировать свою скромность.

Через некоторое время материалы допроса были приготовлены. В дверях показался секретарь, который попросил наместника Бая, Ван Цзыцзиня и Ган Би последовать в зал заседаний. Все трое, в чиновничьих одеждах и шапках, поднялись на возвышение и расположились за столом. Господин Бай взял красную кисть и приказал первым ввести истца – Цзя Ганя. Охрана втащила его и поставила на колени перед судебным столом.

– Твое имя Цзя Гань? – спросил Бай.

– Да, – последовал ответ.

– Сколько лет тебе исполнилось в нынешнем году?

– Семнадцать.

– Ты приходился родным сыном погибшему Цзя Чжи или просто наследником?

– Я племянник его жены. Был взят к нему в дом.

– Давно ли ты получил право наследования?

– На другой день после того, как отец был отравлен. Надо было хоронить его. Обряжать труп было некому. Тогда род решил назначить меня наследником, чтобы я взял на себя все хлопоты по похоронам…

– Когда чиновники из уезда производили следствие, ты был на месте?

– Да, был.

– Когда труп укладывали в гроб, ты собственными глазами видел его?

– Собственными глазами.

– Какого цвета было лицо у трупа?

– Белое-белое, как у обычного мертвеца.

– А не проступали на нем синие или фиолетовые пятна?

– Не видел.

– Кости были твердыми?

– Нет, не твердыми.

– Значит, скелет не окостенел… А ты не проверял, в груди не чувствовалось дыхания?

– Люди трогали: говорили, что нет.

– Когда ты узнал о том, что в начинке «лунных лепешек» был мышьяк?

– Я узнал об этом на другой день после похорон.

– Кто это заметил?

– Моя старшая сестра.

– А как она это выяснила?

– Она, конечно, не знала, что в «лунные лепешки» положен мышьяк! Просто она заподозрила, что с лепешками что-то неладное, – взяла разломила и увидела в них красные точки. Спросила у людей, что это такое, ей сказали: мышьяк. Позвала хозяина аптеки, чтобы тот как следует поглядел; он тоже сказал, что мышьяк. Отсюда она и узнала, что их отравили мышьяком.

– Понятно. Увести! – промолвил Бай. Сделав кистью красную пометку, он приказал: – Вызовите хозяина лавки «Четыре красавицы»!

Охрана ввела хозяина.

– Как твое имя? – спросил господин Бай. – Что ты делаешь в лавке «Четыре красавицы»?

– Меня зовут Ван Футин. Я хозяин лавки.

– Сколько «лунных лепешек» заказывала тебе семья Вэй?

– Двадцать цзиней.

– Начинку прислали из семьи Вэй?

– Да.

– Сколько лепешек получилось на двадцать цзиней?

– Восемьдесят три.

– Они заказывали тебе лепешки с одной начинкой или с двумя?

– С одной. Засахаренный кунжут с ядрышками от персиковых косточек.

– А сколько видов начинки продается в вашей лавке?

– Много!

– Есть ли у вас начинка из засахаренного кунжута с ядрышками персика?

– Есть.

– Какая начинка лучше: ваша или та, что была сделана в их доме?

– Их лучше.

– Чем она лучше?

– Я точно не знаю. Мастер, который пек лепешки, говорил, что у них продукты лучше: и ароматнее, и слаще.

– Значит, твой мастер пробовал эту начинку и не почувствовал яда?

– Не почувствовал.

– Понятно. Увести! – сказал Бай и, сделав кистью еще одну красную отметку, произнес: – Ввести Вэй Цзяня!

Приблизившись к столу, старик упал на колени и несколько раз ударился головой об пол:

– Ваше превосходительство! Напрасно обвинен!

– Я не спрашиваю тебя, напрасно ты обвинен или нет! – прервал его Бай. – Слушай, что я буду тебя спрашивать. Когда тебе не задают вопросов, говорить не смей.

Чиновники, стоявшие по обе стороны судебного стола, громко рявкнули.

Вы спросите, зачем они это сделали? Во всех уездных управлениях, когда идет судебное заседание, чиновники время от времени издают дружный крик. Это называется «поддержать авторитет суда». Преступник испугается и в страхе может во всем сознаться. Никто не знает, со времени какой династии установился этот обычай, но во всех восемнадцати провинциях его переняли. Теперь, когда над Вэй Цзянем тяготело страшное обвинение, чиновники изо всех сил старались «поддержать авторитет суда» и устрашить преступника.

Но не будем говорить о пустяках. Тем временем господин Бай спросил Вэй Цзяня:

– Сколько «лунных лепешек» ты заказал?

– Двадцать цзиней, – ответил тот.

– Сколько ты послал в семью Вэй?

– Восемь.

– Посылал ли ты лепешки еще кому-нибудь?

– Четыре цзиня послал в семью тестя своего сына.

– А остальные восемь цзиней?

– Сами ели.

– Есть ли здесь кто-нибудь из тех, кто ел эти лепешки?

– Всему дому давали. Из тех, которые сейчас пришли, все до единого ели!

Господин Бай повернулся к рассыльному:

– Проверь, сколько человек пришло с Вэй Цзянем. Привести всех сюда!

Через несколько минут перед судейским столом были поставлены на колени трое: один пожилой человек и двое помоложе.

Рассыльный доложил:

– Это управляющий семьи Вэй и двое работников.

– Вы все ели «лунные лепешки»? – спросил Бай.

– Все! – хором ответили те.

– Сколько съел каждый? Говорите.

– Мне дали четыре, – начал управляющий. – Я съел две и еще две осталось.

– Нам дали по две, – сказал один из работников. – В тот же день мы их и съели.

– А когда ты съел оставшиеся лепешки? – спросил Бай управляющего.

– Я их так и не съел, – словно оправдываясь, заговорил управляющий. – В тот день как раз случилось несчастье: сказали, что лепешки отравлены, поэтому я не решился их съесть, а оставил в качестве доказательства.

– Прекрасно! – воскликнул Бай. – Ты их принес с собой?

– Принес. Они у меня внизу.

– Очень хорошо, – повторил Бай и велел рассыльному сходить вместе с управляющим и принести лепешки.

– Вэй Цзяня и работников можно увести, – прибавил он и обратился к секретарю: – Половина лепешки, отравленная мышьяком, приложена к делу?

– Приложена и находится в кладовой, – ответил тот.

– Принеси! – сказал Бай.

Вскоре посыльный с управляющим возвратились с лепешками и положили их на судейский стол.

Была доставлена и половина лепешки, хранившаяся в кладовой. Бай приказал снова ввести хозяина лавки «Четыре красавицы» – Ван Футина.

В ожидании его прихода он внимательно сличил лепешки и передал их Ган Би и Ван Цзыцзиню.

– Мне кажется, это одни и те же лепешки. Как вы полагаете?

Судьи поспешно вскочили и, поклонившись, ответили:

– Да, действительно!

Хозяина лавки Ван Футина в это время уже ввели в зал. Господин Бай отломил краешек у одной из лепешек, внимательно осмотрел ее и протянул Ван Фу-тину:

– Это те лепешки, которые заказывала вам семья Вэй?

Ван Футин тщательно исследовал лепешку:

– Совершенно верно. Это сделано в моей лавке.

– Ван Футина можно отпустить, – сказал Бай и углубился в созерцание разломанной половинки лепешки, лежавшей на столе.

– Взгляните, – обратился он наконец к Ган Би. – Эта начинка сделана из засахаренного кунжута с ядрышками из косточек персика, внутри начинки много маслянистых веществ. Если бы мышьяк был положен в нее заранее, он смешался бы с другими составными частями. Значит, мышьяк положен позже – он не растворился в начинке. К тому же хозяин лавки «Четыре красавицы» сообщил, что у них была только одна начинка. Я внимательно осмотрел обе лепешки: кроме мышьяка, в них и снаружи и внутри все одинаково. Раз начинка была одна, ели ее многие и не отравились, значит, смерть семьи Цзя произошла не от лепешек. Можно было, конечно, влить в них впоследствии какого-нибудь ядовитого отвара, но корка у лепешек твердая, и подозревать это нет никаких оснований. Как вы полагаете?

Те только поклонились и ответили:

– Совершенно справедливо!

– Если в лепешках не было яду, – продолжал Бай, – значит, старик Вэй и его дочь невиновны. Их можно освободить!

– Правильно! – воскликнул Ван Цзыцзинь.

У Ган Би на душе было прескверно, но он ничего не мог сказать. Ему оставалось только согласиться.

Господин Бай тотчас приказал ввести Вэй Цзяня:

– Суд установил, что в «лунных лепешках» действительно не было яда. Вы невиновны. Можете идти домой!

Вэй Цзянь стал отбивать земные поклоны.

Затем Бай приказал ввести Цзя Ганя. Цзя Гань был человеком безвольным и делал все, что ему приказывала сестра. Увидев, что старика Вэя и его дочь уже освободили, он пришел в смятение, и, когда его снова вызвали в зал суда, все слова, которым его учили, застряли у него в горле. А люди, которые наставляли его, тоже растерялись.

Он вошел в судебный зал.

– Цзя Гань, – обратился к нему Бай, – раз ты стал наследником своего умершего отчима, ты должен был во всех деталях изучить обстоятельства гибели тринадцати своих родственников. Раз ты сам ничего не мог понять, должен был посоветоваться с другими. Как попал в лепешки мышьяк, погубивший столько хороших людей? Тебя наверняка удерживает от признания какой-то подлый человек? Скажи честно, кто научил тебя лгать? Ты знаешь, что в судебном уложении есть статья о лжесвидетельстве?

Цзя Гань задрожал от испуга и начал отбивать земные поклоны.

– Я ничего не знаю! – вскричал он со слезами. – Это старшая сестра научила меня так говорить. Мышьяк в лепешке первой тоже заметила сестра и сказала мне. Остального я не знаю!

– Значит, без показаний твоей сестры дело с мышьяком не прояснится?

Цзя Гань молча бился головой об пол.

Бай рассмеялся:

– Счастье твое, что ты встретил меня: если бы на моем месте сидел проницательный и энергичный чиновник, он закончил бы дело с «лунными лепешками» и заварил бы такое дело с мышьяком, что небу стало бы жарко. Но я не люблю попусту таскать женщин в суд. Вернись домой и передай сестре, что говорилось на заседании: этот мышьяк наверняка был подложен позже. Кто подложил, я пока не спешу доискиваться. Дело с убийством твоих тринадцати родственников весьма сложно; недаром говорится: «Пока не спадет вода, не увидишь камней!» Поэтому вопрос о мышьяке я пока откладываю. Как твое мнение на этот счет?

Цзя Гань снова несколько раз ударился головой об пол:

– Все зависит от высочайшего решения вашего превосходительства!

– Ну, раз так, отпустите его на поруки. Только заведите на него дело, – приказал Бай и крикнул ему вслед: – Если ты снова будешь лгать, я начну дело о лжесвидетельстве!

– Не посмею, не посмею! – пробормотал Цзя Гань, пятясь к дверям.

– Скажите, среди чиновников вашего уезда есть наблюдательные люди? – неожиданно обратился Бай к Ван Цзыцзиню.

– Есть один, зовут его Сюй Лян, – отвечал Ван Цзы-цзинь.

– Привести! – приказал Бай и тут же увидел, как от толпы, стоящей внизу, отделился чиновник лет сорока, еще не отпускавший усов и бороды.

Приблизившись к судейскому столу, он опустился на колени:

– Чиновник Сюй Лян, ваш покорный слуга.

– Отправляйся в деревню Цидунцунь и узнай, отчего погибли тринадцать человек из семьи Цзя. Можешь делать это открыто или тайно – это твое дело. Собери все дополнительные улики. В течение месяца доложишь о выполнении приказа. Не разрешаю применять никакой чиновничьей власти. Если пустишься в какую-нибудь аферу, приговорю к смертной казни!

Сюй Лян поклонился:

– Как можно!

Ван Цзыцзинь тотчас же написал свидетельство о полномочиях и передал его Сюй Ляну.

– Всех, кто только что давал показания, – продолжал Бай, – в тюрьму не заключать, отпустить их на все четыре стороны!

Машинально перелистывая дело, он обнаружил два листа с записью показаний Вэй Цзяня.

– Вернуть Вэй Цзяня! – приказал он.

– Вэй Цзянь, – обратился господин Бай к старику, когда тот пришел, – тебе нужны деньги, которые твой управляющий пытался дать суду?

– Ваше превосходительство! Только благодаря вам с меня было смыто несправедливое обвинение! Всеми деньгами вы можете распоряжаться по своему усмотрению!

– Вексель на пять тысяч пятьсот лян возвращаю тебе, – промолвил Бай. – А тысяча лян еще понадобится суду, не мне лично; пока они будут храниться в кладовой. При выяснении дела об убийстве семьи Цзя не обойтись без предварительных расходов. Когда же расследование будет закончено, мы обратимся с ходатайством к губернатору и деньги тебе возвратят!

– Пожалуйста! Пожалуйста! – воскликнул Вэй Цзянь.

Бай составил расписку, и старик удалился.

Наместник передал чек на тысячу лян секретарю и приказал отнести его в меняльную контору, с тем чтобы после предъявления судебного свидетельства по чеку можно было выдать серебро. Затем он повернулся к Ган Би и сказал со смехом:

– Брат Шэнму! Вы, вероятно, решили, что я на глазах у всех получил взятку?

– Что вы, как я смею! – пробормотал Ган Би.

Послышался удар гонга – судебное заседание закончилось.

Надо сказать, что все жители уезда Цихэ уже знали об этом удивительном деле. Еще за день до суда, когда приехал почтенный Бай, люди передавали поразившую всех весть из уст в уста. Обе семьи, Цзя и Вэй, считали, что пройдет по меньшей мере десять дней, даже, пожалуй, полмесяца, прежде чем дело завершится. Никто и предполагать не мог, что вопрос будет решен в один день. Возвращаясь домой, все оживленно разговаривали друг с другом, не уставая хвалить нового судью.

Тем временем господин Бай, выйдя из зала суда, направился в приемную. Едва он перешагнул порог, как висевший посередине колокол-самозвон ударил двенадцать раз подряд, словно приветствуя его. Ван Цзыцзинь вошел вслед за наместником.

– Прошу, ваше превосходительство, принять пищу!

– Не спешите! – ответил Бай. Оглянувшись, он увидел, что Ган Би также следует за ними. – Прошу вас обоих сесть, я хочу кое-что сказать вам! – произнес Бай.

Чиновники уселись.

– Ну, как вы считаете, правильно решено это дело? – обратился наместник к Ган Би.

– Не смею оспаривать вашего мудрого решения, ваше превосходительство, – проговорил Ган Би. – Но мне непонятно только одно: если старик Вэй не виновен, то почему он согласился выложить деньги? Я никогда, во всю свою жизнь, не дал никому ни одной монеты!

Бай громко рассмеялся:

– Если вы никому не посылали денег, то почему же вас так ценит начальство? Видимо, в Поднебесной не все способны жадно таращить глаза при виде денег. Люди честные достойны всяческого уважения; но достаточно им обладать дурным характером, и они будут считать всех в Поднебесной мелкими людишками и лишь самих себя благородными. Люди с подобным образом мыслей чрезвычайно опасны. Трудно даже сказать, сколько великих дел в Поднебесной они погубили. Извините меня за прямоту, вы тоже страдаете этим недостатком. Что же касается того, почему старик Вэй согласился выложить деньги, то ведь он человек простой, темный, – этому удивляться нечего! – Наместник повернулся к Ван Цзыцзиню: – Сейчас дело закончено. Можно послать человека с нашими визитными карточками к господину Те и пригласить его сюда. Вы, брат Шэнму, кажется, не знаете этого человека? – Бай, улыбнувшись, снова посмотрел на Ган Би. – Это тот самый торговец лекарствами, о котором вы только что говорили. Фамилия его Те, имя Ин, прозвание Буцань. Смелый малый, образованный и с простым характером. Он никогда не относится к окружающим свысока. Но вы даже его причислили к презренным людишкам, поэтому я и говорю, что вы перестарались!

– То-то в провинции все говорят: «Лао Цань, Лао Цань!» Выходит, это он? – ахнул Ган Би.

– Конечно! – ответил Бай.

– Я слыхал, что губернатор хотел взять его в департамент, собирался дать ему чиновничью должность, выдвинуть его, а он не согласился и ночью убежал. Это он? – продолжал допытываться Ган Би.

– Разумеется! А вы еще собирались привлекать его к суду!

Ган Би густо покраснел.

– Это все моя глупость! – воскликнул он. – Я давно уже слышал о нем, но встретиться не довелось!

Ван Цзыцзинь поднялся:

– Ваше превосходительство, может быть, вы желаете переодеться?

– Давайте все переоденемся, – сказал Бай, – и выпьем немного, повеселимся!

Ван Цзыцзинь и Ган Би ушли каждый в свою комнату, переоделись и снова возвратились в приемную. Как раз в это время подоспел и Лао Цань. Он почтительно сложил руки перед Ван Цзыцзинем, затем проделал то же перед наместником Баем и Ган Би. Его усадили на почетное место кана, рядом с ним расположился Бай.

– Нельзя не удивляться стремительности вашего ума, господин наместник! – сказал Лао Цань. – В полчаса подвести итог такому трудному процессу!

– Что вы, разве я смею! – произнес Бай. – Я выполнил только первую, самую легкую часть работы, а вторую, наиболее трудную, как раз хочу возложить на вас, господин Буцань!

– Что вы говорите! – испуганно воскликнул Лао Цань. – Я не только не «его превосходительство», но даже не солдат из охраны. Какое это ко мне имеет отношение?

– А кто писал письмо губернатору?

– Я писал, – ответил Лао Цань. – Мог ли я спокойно смотреть на то, как люди умирают, и не помочь?

– Разумеется, тех, кто еще не погиб, надо было спасать. А разве не важно узнать, почему умер тот, кто уже лежит в могиле? Подумайте: можно ли послать на расследование такого тонкого дела обыкновенного чиновника? Совершенно немыслимо! Поэтому я и прошу об этом вас, нашего уважаемого Холмса![208]

Лао Цань рассмеялся:

– Я не обладаю столь выдающимися способностями! Если вы желаете, чтобы я поехал, то это осуществить нетрудно. Пусть господин Ван напишет мне свидетельство о полномочиях, и я отправлюсь!

Пока они разговаривали, принесли обед.

– Прошу кушать, – сказал Ван Цзыцзинь.

– Хуан Жэньжуй тоже здесь? – спросил Бай. – Почему его не пригласили?

– За ним уже послали, – отвечал Ван Цзыцзинь.

Не успел он произнести этих слов, как в комнату вошел Хуан Жэньжуй и почтительно сложил руки. Ван Цзыцзинь поднял чайник с вином и остановился в затруднении, не зная, как разместить гостей.

– Разумеется, на почетное место нужно посадить господина Те! – сказал наместник.

– Ни в коем случае! – вскричал Лао Цань.

Некоторое время он сопротивлялся, но потом его все-таки усадили на центральное место. Второе место занял Бай.

Они выпили и принялись за закуски. Господин Бай снова начал уговаривать Лао Цаня отправиться в путь, заявив, что Сюй Ляна он послал только для отвода глаз. Все сидящие вокруг тоже подзадоривали Лао Цаня, и ему не оставалось ничего другого, как согласиться.

– Для начала вы можете воспользоваться тысячей лян серебра, которую оставил нам старик Вэй, – сказал наместник. – Если ее будет недостаточно, брат Цзы-цзинь найдет для вас дополнительные средства. Не следует скупиться, главное – внести в это дело ясность.

– Денег можете мне не давать, – сказал Лао Цань. – Я уже получил свои четыреста лян, хранившиеся в главном городе провинции. Мне нужно было вернуть долг брату Цзыцзиню, но теперь я думаю повременить и использовать эту сумму для расходов. Если удастся распутать дело, я потребую эти деньги от губернатора Чжуана; если же не удастся, я уеду куда-нибудь подальше и не появлюсь здесь, чтобы не позориться…

– Что же, вы, пожалуй, правы, – отвечал Бай, – но лучше все же взять тысячу лян: не стоит рисковать большим делом ради мелкой экономии!

Лао Цаню пришлось согласиться.

Вскоре обед закончился, и господин Бай поспешил к реке, намереваясь вернуться в провинцию и доложить о выполненном поручении. На следующий день Хуан Жэньжуй и Ган Би также вернулись в провинциальный город.

Если вам интересно узнать, что было дальше, прочтите следующую главу.