Итак, Лао Цань нетерпеливо спросил, что же случилось с управляющим, когда он попал к цзюйжэню Ху.

Хуан Жэньжуй спокойно отвечал на это:

– Чем больше ты будешь горячиться, тем медленнее я стану рассказывать! Я хочу выкурить еще две трубочки!

Лао Цань, который жаждал слушать дальше, вскричал:

– Цуйхуань, подай ему быстрее его трубки, пусть выкурит и продолжает!

Цуйхуань взяла шпильку и подцепила ею опиум.

Хуан Шэн уложил постели в глубине кана и поднялся:

– А им ихний слуга постелет!

Жэньжуй кивнул.

Через мгновение в комнату вошел человек, который уже приходил раньше вместе с Хуан Шэном.

Оказывается, по неписаному правилу, постели проституток должны были раскладывать только слуги из заведения: никто другой в это вмешиваться не мог. Дело в том, что в постель обычно добавлялись кое-какие необходимые предметы. Слуга из заведения знал, куда их положить, и девушка могла сразу нащупать их рукой. Если же постель раскладывал кто-нибудь из посторонних, эти вещи можно было вообще не найти.

Между тем слуга, пришедший раскладывать постель, вдруг спросил:

– Как же быть? Вещи Цуйхуань сгорели.

– Не твое дело! – раздраженно бросил Жэньжуй.

– Я за это отвечаю! – вмешался Лао Цань. – Приходи завтра утром, получишь двадцать лян серебром. Сошьете новую постель, и дело с концом!

– Простите, господин, я не из-за денег… Я насчет сегодняшней ночи…

– Я тебе сказал: не суйся, куда не следует! Или ты все еще не понял? – закричал Хуан Жэньжуй.

– Это тебя не касается, уходи! – подтвердила Цуй-хуа.

Слуга опустил голову и вышел.

– Уже поздно, подсыпь в жаровню угля да поставь сбоку чайник! – приказал Жэньжуй Хуан Шэну. – Да, достань из черной лаковой коробки кисть, несколько листов бумаги в красную клетку и конверты! И принеси две свечи! Все это положишь на столик и можешь идти спать!

– Слушаюсь! – ответил Хуан Шэн и отправился исполнять приказание.

Опиум в трубке Жэньжуя кончился.

– Что же произошло у цзюйжэня Ху? – снова спросил Лао Цань.

– Когда этот деревенский болван увидел цзюйжэня, он повалился ему в ноги и стал бить головой об пол, приговаривая: «Спасите моего хозяина, и вас на том свете сделают князем на десять тысяч поколений». – «Сделают меня князем на том свете или нет – это неважно, – ответил цзюйжэнь Ху, – а вот если есть денежки, тогда можно кое-что сделать. С этим большим господином я в главном городе провинции на одной циновке сидел, отлично его знаю. Дай мне для начала тысячу серебром, я за твоего хозяина похлопочу. Мне же за услуги особо».

Старик вынул из-за пазухи кошелек, достал две ассигнации по пятьсот лян и отдал их цзюйжэню Ху.

«Только бы судья прекратил дело! А тогда я могу еще прибавить!»

Цзюйжэнь Ху кивнул головой. Пообедав, он надел чиновничье платье, шапку и пошел к Ган Би.

Лао Цань хлопнул ладонью по краю кана.

– Плохо дело! – воскликнул он.

– Когда появился этот мерзавец – цзюйжэнь Ху, – продолжал Хуан Жэньжуй, – Ган Би пригласил его войти и перебросился с ним несколькими вежливыми фразами. Тут цзюйжэнь Ху выложил перед ним обеими руками всю тысячу и говорит: «Это по делу семей Вэй и Цзя! Старик Вэй хочет проявить сыновнее почтение к вам, господин. Прошу вас, будьте к ним особенно милостивы!»

– Не принял?! – воскликнул Лао Цань.

– Это бы еще ничего! – ответил Хуан Жэньжуй.

– Как же так? – недоуменно произнес Лао Цань.

Хуан Жэньжуй продолжал:

– Ган Би захихикал, взял деньги, осмотрел их со всех сторон и говорит: «А чьи это ассигнации? Надежны ли?» – «Банка „Изобилие“, – отвечает тот, – первая контора во всем уезде. Конечно, надежны!» – «Разве годится за такое дело давать тысячу?» – говорит Ган Би. «Слуга старика Вэя сказал, что лишь бы с делом было покончено, а тогда он еще подбавит! Он готов!» – отвечает цзюйжэнь Ху. «Тринадцать жизней все-таки! – возражает Ган Би. – Даже если по тысяче за жизнь, и то получается тринадцать тысяч!.. Ну ладно, ради вас я готов сбавить половину – шесть тысяч пятьсот, и ни ляна меньше!» – «Можно, можно, пойдет!» – поспешно согласился цзюйжэнь Ху. «И все же вы только посредник! – добавил Ган Би. – Сами решать не можете. Я попрошу вас, когда вернетесь, договоритесь с ним как следует… Деньги можете сразу не отдавать… Довольно будет, если напишете ясно: „Согласен выплатить шесть тысяч пятьсот лян тогда-то…“ А я завтра, получив эту расписку, все улажу!»

Цзюйжэнь Ху пришел в неописуемый восторг и побежал к старому управляющему, чтобы рассказать об успехе.

Тот услыхал, что чиновник берется прекратить дело, подумал немного и решил взять грех на себя – ведь в течение многих лет хозяина больше не будут беспокоить, да к тому же деньги сразу не нужно выплачивать. Он с радостью написал вексель на пять тысяч пятьсот лян и отдал его цзюйжэню Ху вместе с пятьюстами лянами вознаграждения.

Этот мерзавец Ху настрочил письмо, приложил к нему вексель на пять тысяч пятьсот лян и отправил его в ямынь. Ган Би получил вексель и тотчас написал ответную расписку. На следующий день должен был состояться суд: судить собирались он и Ван Цзыцзинь. Об управляющем Вэя Ван Цзыцзинь ничего не знал.

Наутро, усевшись за судебный стол, Ган Би велел ввести обвиняемых. Полицейские втащили старика Вэя и его дочь, давно готовых к допросу и выглядевших почти полумертвыми. Их поставили на колени перед судейским столом. Ган Би вынул из-за пазухи две пятисотенных ассигнации, вексель на пять тысяч пятьсот лян и письмо цзюйжэня Ху и молча положил их перед Ван Цзыцзинем. Тот ничего не сказал, но про себя решил просить снисхождения для старика и его дочери.

Ган Би подождал, пока Ван Цзыцзинь все прочтет, и обратился с вопросом к старику Вэю: «Ты грамотен?»

«Я книжный человек. Грамотен».

«А ты умеешь читать?» – повернулся Ган Би к молодой женщине.

«В детстве училась несколько лет, знаю немного иероглифов».

Тогда Ган Би приказал рассыльному передать вексель старику и его дочери.

«Мы не понимаем, что это значит!» – ответили они.

«Допустим, кое-чего ты здесь действительно не понимаешь, – произнес Ган Би, – но чьей рукой заполнен вексель? Чье имя подписано внизу? Этого ты тоже не знаешь? Пусть старик прочтет еще раз!» – крикнул он чиновнику.

Вэй взглянул на письмо и воскликнул: «Вексель заполнен моим управляющим, но я не понимаю, почему он это сделал!»

Ган Би громко расхохотался: «Ах, ты не знаешь! Погоди, я тебе объясню – сразу все поймешь! Вчера некто цзюйжэнь Ху явился ко мне на прием и выложил две ассигнации на тысячу лян! Он сказал, что это по вашему делу, а если я вас освобожу, вы согласны еще прибавить! Я сразу понял, что вы закоренелые преступники, раз во время жестоких пыток решились попросить его об этом! Я сказал цзюйжэню Ху: „Сообщи их управляющему, что за тринадцать жизней, если считать даже по одной тысяче за человека, причитается тринадцать тысяч лян!“ На это цзюйжэнь Ху ответил: „Боюсь, что они не смогут выложить сразу так много!“ – „Ладно! – сказал я. – Пусть он только согласится, а деньги можно выплатить и позже – это неважно. Если он не хочет дать по тысяче лян за жизнь, придется скостить вполовину: по пятьсот лян. Тогда нужно шесть тысяч пятьсот, и ни ляна меньше“. Цзюйжэнь Ху поспешно согласился. Боясь, что он все перепутает, я несколько раз повторил ему свое решение и велел передать управляющему: если он будет согласен, пусть напишет вексель, а деньги может отдать позже. На другой день он, конечно, написал этот вексель!

Слушай, что я тебе скажу: я не питаю к тебе ни зла, ни ненависти. Ты спросишь, почему я хочу погубить вас. А ты подумай хорошенько: я чиновник царствующей фамилии… Губернатор специально прислал меня сюда, чтобы я помог господину Вану в расследовании этого дела. Если бы я принял твое серебро и отпустил вас, я не только не оправдал бы доверия, возложенного на меня губернатором, но и навлек бы на себя гнев тринадцати убитых душ! В последний раз спрашиваю тебя: если ты не соучастник этого страшного преступления, то почему ты не пожалел нескольких тысяч на взятку? Это – первая улика.

Только здесь вы дали шесть тысяч пятьсот, а сколько в других местах?! Я не стану допытываться. Если бы ты не был виноват в убийстве, твой управляющий, когда я потребовал у него по пятьсот лян за человеческую жизнь, должен был сказать: „Хотите верьте, хотите нет, но мой хозяин и в самом деле не убивал. Если вы можете смыть с него вину, я готов дать и семь, и восемь тысяч, а шесть тысяч пятьсот не могу“. Почему же он ни на минуту не усомнился и дал деньги? Это – вторая улика. Советую вам поскорее сознаться, тогда вы избегнете пыток!»

«Большой господин, светлое небо! – промолвили отец и дочь, кланяясь. – Мы в самом деле осуждены безвинно!»

Ган Би хлопнул ладонью по столу и в ярости закричал: «Я к вам по-хорошему, а вы все не сознаетесь! В тиски преступников!»

«Есть!» – эхом откликнулись чиновники, стоявшие под возвышением.

Орудия пыток со страшным стуком ударились о судебный стол.

Палачи уже хотели приступить к делу, как вдруг Ган Би остановил их: «Погодите! Я хочу вам кое-что сказать!»

Чиновники, производившие пытки, сделали несколько шагов вперед, опустились на одно колено и воскликнули: «Ждем ваших указаний!»

«Я знаю все ваши приемы! – зловеще произнес Ган Би. – Если дело легкое, вы получаете с преступника денежки и жмете послабее, чтобы он не слишком страдал! А если тяжелое и вы видите, что все равно ничего изменить нельзя, вы тоже получаете деньги, но жмете покрепче: чтобы преступник умер тут же, на суде. Тогда труп его сохранится, а судью обвинят в том, что он применяет жестокие пытки и доводит заключенных до смерти! Я все знаю! Пытайте дочь старика, урожденную Вэй, но не смейте доводить ее до потери сознания. Как только увидите, что лицо у нее помертвело, сразу же прекращайте пытку! А придет в себя, снова продолжайте! За десять дней таких „наслаждений“ любой здоровый мужчина сознается!»

Не прошло и двух дней, как несчастная девушка изошла слезами. Она не выдержала пыток, не могла смотреть, как пытают ее отца, и наконец сказала: «Не надо больше терзать нас. Я признаюсь во всем. Это я убила, отец ничего не знал!»

Ган Би подозрительно нахмурился: «Почему ты умертвила целую семью?»

«Я не ладила с золовкой, – отвечала девушка. – Вот и задумала убить ее!»

«Если ты не поладила с золовкой, тебе достаточно было убить ее одну, – вскричал Ган Би. – Почему же ты отравила всю ее семью?»

«Я хотела отравить ее одну. Но не знала, как это сделать, поэтому и положила яду в начинку. Золовка очень любила „лунные лепешки“. Я надеялась, что она первая отравится и другие не пострадают».

«Какой яд ты положила в начинку?» – быстро спросил Ган Би.

«Мышьяк», – последовал ответ.

«Откуда ты его взяла?»

«Попросила слугу купить в аптеке».

«В какой аптеке?»

«Сама я не выходила на улицу. Слуга покупал, так что я не знаю где».

«Кого ты посылала за ядом?»

«Батрака Вана Второго из их семьи, он тоже отравился».

«Если Ван Второй ходил за мышьяком, почему он стал есть отравленную лепешку?»

«Когда я его посылала, я сказала ему, что это для мышей; он ничего не знал».

«Ты говоришь, что отец твой тоже ничего не знал. Неужели ты с ним не посоветовалась?» – продолжал допытываться Ган Би.

«Мышьяк был куплен давно, когда я еще была в их семье. Я все хотела улучить удобный момент и подложить его золовке в чашку, но в течение нескольких дней это никак не удавалось. В это время мне как раз пришлось отправиться домой. Там я увидела, что готовят начинку для „лунных лепешек“, и спросила кому. Мне ответили, что их собираются послать в дом Цзя на поминки. Тогда я воспользовалась случаем – на кухне никого не было – и подложила мышьяк в начинку».

«Так, так! – удовлетворенно закивал головой Ган Би. – Теперь я вижу, что ты говоришь искренно, все выложила без утайки. Но я слышал, свекор тоже плохо обращался с тобой. Правда это?»

«Свекор холил меня, как родную дочь, – отвечала девушка. – Не было человека, который бы так милостиво относился ко мне, как он».

«Твоего свекра ведь нет в живых… Что же ты его защищаешь?» – вкрадчиво произнес Ган Би.

Девушка подняла голову. Ивовые брови взметнулись, абрикосовые глаза округлились.

«Господин Ган! – громко вскрикнула она. – Вы хотите подвести меня под четвертование?! Теперь я понимаю ваши намерения: ведь за убийство свекра невестку полагается четвертовать! Почему вы собираетесь приписать мне преднамеренное преступление? Ведь у вас тоже есть дети! Заклинаю вас, смилуйтесь!»

Ган Би рассмеялся: «У чиновника может быть только один принцип: доискаться, где корни, и вывести все на чистую воду. Запишите ее показания!»

– Все это было два дня тому назад, – продолжал свой рассказ Хуан Жэньжуй. – А сейчас Ган Би старается изловить старика. Вчера, когда я обедал в уездном департаменте, Ван Цзыцзинь был вне себя от бешенства. Ган Би довел его до того, что он не смеет рта раскрыть: чуть сказал слово, значит, получил серебро от семьи Вэй! Господин Ли тоже здесь, он чувствует, что дело нечисто, но придумать ничего не может. Посоветовал единственное средство: пригласить для расследования почтенного Бая – Бай Ци. Этот чумной Ган прикрывается своей чистотой и неподкупностью. Я думаю, что чистота почтенного Бая будет понадежнее! Человеческие качества и ученость Бай Ци пользуются всеобщим уважением – Ган Би не посмеет усомниться в них. Другого способа воздействовать на этого молодчика я не вижу. Хотел было на днях доложить обо всем высшему начальству. Но губернатор вспыльчив – прямо к нему с таким докладом идти немыслимо. Да я и не знаю, как найти к нему дорогу. Ведь мы с Ван Цзыцзинем люди маленькие. Нам хотелось бы избежать подозрений, которые могут пасть на нас. Я так обрадовался, когда увидел вас вчера, старший брат! Прошу вас, придумайте что-нибудь!

– У меня тоже нет никакого подходящего плана! – сказал Лао Цань. – Дело зашло слишком далеко: вряд ли удастся полностью его уладить. Мне остается только написать письмо губернатору и изложить ему подробно всю ситуацию. Попрошу его прислать сюда Бай Ци и вторично рассмотреть дело. Если и эта пушка не выстрелит, не знаю тогда, что делать. Слишком много беззаконий творится в Поднебесной. Надо стараться исправлять хотя бы те из них, которые бросаются нам в глаза!

– Одобряю! Одобряю! – воскликнул Хуан Жэньжуй. – Дело не терпит промедления. Кисть, тушь и бумага в вашем распоряжении. Прошу вас сейчас же взяться за них. Цуйхуань! Зажги свечу и налей чаю!

Лао Цань задумался на мгновение, но тотчас последовал в комнату Хуан Жэньжя. Цуйхуань зажгла свечу. Лао Цань открыл коробку с письменными принадлежностями, вынул кисть, обмакнул в тушечницу и собрался писать. Но тушь замерзла и стала твердой как камень. Кисть тоже затвердела, словно финиковая косточка. Ему не удалось провести даже половины черты. Цуйхуань поднесла тушечницу к жаровне. Лао Цань то же самое сделал с кистью и задумался. Через мгновение от тушечницы пошел пар. Тушь немного оттаяла. Лао Цань смочил кисть и начал писать. После каждых двух строчек он снова подогревал кисть. Не прошло и получаса, как письмо было готово. Он вложил его в конверт и крикнул Хуан Жэньжую:

– Письмо написано. Кто отошлет?

Ответа не последовало.

Тогда он попросил Цуйхуань:

– Позови господина Хуана!

Цуйхуань откинула портьеру и вдруг принялась неудержимо смеяться.

– Господин Те, смотрите! – тихо позвала она.

Лао Цань выглянул за занавеску и увидел, что Хуан Жэньжуй сидит на южном конце кана, обеими руками держа трубку и наклонившись всем телом к подушке. Изо рта у него текла слюна. На ноги была наброшена тигровая шкура.

Лао Цань повел глазами и вдруг заметил Цуйхуа, свернувшуюся калачиком на тигровой шкуре. Ноги она поджала под себя, руки спрятала в рукава, голова ее сползла с подушки. Оба мирно спали.

– Это не годится, – сказал Лао Цань. – Надо скорей разбудить их!

Он потряс Хуан Жэньжуя и крикнул:

– Проснитесь! Так можно простудиться!

Хуан Жэньжуй очнулся и, широко раскрыв глаза, тупо уставился на него.

– Э! Э! Письмо закончил? – наконец проговорил он.

– Закончил! – улыбнулся Лао Цань.

Хуань Жэньжуй забарахтался и встал. И тут Лао Цань увидел, как слюна, которая текла у Хуана изо рта, сломалась и рассыпалась на несколько кусочков: она давно уже превратилась в лед!

Пока Лао Цань расталкивал Хуан Жэньжуя, Цуйхуань подошла к сестре и, нащупав в складках одежды ее ноги, с силой потянула за них.

Цуйхуа проснулась и, испуганно вскрикнув:

– Что это? Что это? – начала быстро протирать глаза и приговаривать: – Ой, я чуть до смерти не замерзла!

Наконец они оба поднялись и подошли к жаровне, чтобы согреться. Но угля в жаровню никто не подкладывал, там осталась одна только зола, среди которой теплилось всего несколько угольков.

– В той комнате жаровня еще тлеет, – сказала Цуйхуань, – пойдем туда, погреемся!

Все вчетвером отправились на прежнее место. Цуй-хуа увидела, что на кане уже разложены постели. Среди них были два шелковых одеяла – из синего и красного хубэйского шелка, два больших суконных матраца и подушка, присланные из уезда.

Цуйхуа указала на них Лао Цаню:

– Взгляните. Хорошие постели?

– Слишком хорошие! – откликнулся Лао Цань и повернулся к Хуан Жэньжую. – Письмо написано. Прочти, пожалуйста!

Хуан Жэньжуй, гревшийся подле жаровни, взял письмо и внимательно прочел его от начала до конца.

– Что же, правильно! – сказал он. – Я думаю, что все должно выйти как нельзя лучше.

– Как его отослать? – спросил Лао Цань.

Хуан Жэньжуй нащупал на поясе часы и посмотрел время.

– Уже больше четырех! – произнес он. – Через какие-нибудь четверть часа наступит рассвет, и я позову рассыльного из уезда.

– В уезде все встают поздно, – возразил Лао Цань. – Лучше всего, когда рассветет, нанять кого-нибудь через хозяина. Вот только через реку трудно переправиться!

– Вчера вечером кое-кто уже переходил по льду, – ответил Хуан Жэньжуй. – Одному человеку, да еще без ноши, перейти реку сущий пустяк!

Так, греясь у огня, они разговаривали. А за беседой, как известно, время летит очень быстро. Незаметно восток посветлел. Жэньжуй позвал Хуан Шэна и велел ему найти человека, который бы отнес письмо в главный город провинции.

– До города не больше сорока ли. Если он отправится утром, а вечером принесет расписку в получении, я дам ему десять лян серебром! – прибавил он.

Через некоторое время вошел трактирный слуга с каким-то человеком.

– Это мой брат. Если господа собираются отправить письмо, он может пойти. Он уже много раз носил письма, хорошо ходит, не побоится проникнуть и в ямынь. Можете быть спокойны за него!

Хуан Жэньжуй передал ему прошение, адресованное губернатору. Тот спрятал письмо и пустился в путь.

– Теперь нам надо поспать! – сказал Хуан Жэньжуй.

Хуань Жэньжуй и Лао Цань легли по краям; сестры Цуй – в середину. Через несколько минут они уже похрапывали.

Когда они проснулись, было уже за полдень. Слуга из заведения давно дожидался сестер в передней. Он свернул уцелевшую постель и вместе с девушками направился к выходу.

– К вечеру пусть снова придут! – крикнул ему вдогонку Хуан Жэньжуй. – Мы не будем никого специально посылать за ними!

Слуга ответил:

– Хорошо. – И вышел.

Цуйхуань посмотрела на них глазами, полными слез, и воскликнула:

– Не забудьте о нас!

Жэньжуй и Лао Цань рассмеялись и кивнули.

Друзья помылись. Вскоре внесли обед. Когда трапеза окончилась, было уже больше двух часов дня, и Хуан Жэньжуй заторопился в уездное управление.

– Если придет ответ, дай мне знать! – сказал он.

– Понимаю, – ответил Лао Цань. – Не беспокойся!

Не прошло и часа после ухода Хуан Жэньжуя, как хозяин ввел человека, носившего письмо. Голова его была мокра от пота. Войдя в комнату, он вынул из-за пазухи конверт с большой сиреневой печатью. Лао Цань вскрыл его. Внутри оказалось сразу два письма: одно было написано собственноручно губернатором Чжуаном крупными иероглифами величиной с косточку персика; другое – от чиновника провинциальной канцелярии Юань Симина. В нем говорилось, что почтенный Бай сейчас служит в Тайани и туда уже послан человек, чтобы заменить его. Так что дней через шесть-семь он сможет прибыть. Губернатор надеется, что ждать его придется недолго. Когда прибудет почтенный Бай, все, несомненно разрешится. И так далее, и тому подобное.

Лао Цань прочел письмо и обратился к посыльному:

– Ты пойди отдохни, а вечером придешь за наградой. Заодно позови Хуан Шэна!

– Он пошел в ямынь вместе с господином Хуаном! – сказал хозяин гостиницы.

Лао Цань задумался: «С кем же передать эти письма? Не лучше ли самому сходить?!»

Он попрощался с хозяином, запер двери и направился к ямыню. Едва он вошел в главные ворота, как увидел множество снующих кругом чиновников и понял, что идет суд.

Он приоткрыл дверь, ведущую в зал заседания. В помещении царил полумрак. По обе стороны судебного стола стояли чиновники.

«А почему бы мне не послушать разбирательство?» – мелькнула мысль в голове Лао Цаня. И он встал за спиной одного из чиновников, так, чтобы судьи не могли его видеть.

– Урожденная Вэй! – прогремел голос судьи. – Ты должна понимать! Факт преступления установлен, тебе уже не удастся отвертеться! Ты всеми силами стараешься выгородить своего отца, говоришь, что он ничего не знал. Во всем уезде не найдется никого, кто бы не оценил твое дочернее чувство. Но ты не хочешь сказать, кто твой любовник, поэтому тебе не удастся спасти отца! Подумай, какие побуждения руководили твоим любовником: он обрек тебя на муки, а сам укрылся и не желает даже принести тебе чашки риса! Его чувства к тебе подлы и низменны, а ты готова пойти на смерть, лишь бы не выдать его! Ты готова взвалить его преступление на плечи своего старого отца. Вспомни, что говорил святой Конфуций: «Свет полон мужчин, а отец только один»[200]. Ради отца ты не уберегла даже законного мужа: так неужели теперь ты променяешь его на первого попавшегося любовника?! Признайся лучше, советую тебе.

Но снизу доносились только приглушенные всхлипывания.

– Ты все еще не желаешь признаться? – снова раздался рев с судебного стола. – Если не сознаешься, тебя снова будут пытать.

Подсудимая слабым голосом произнесла несколько фраз – что именно, Лао Цань не расслышал.

– Что она говорит? – загремело со стола.

Один из секретарей вышел вперед и доложил:

– Урожденная Вэй заявляет, что все сделала она сама. Она готова признаться во всем, что ей прикажет господин. Но придумать себе любовника она не может!

Стол содрогнулся от яростного удара.

– Развратница! Хитрая тварь! В тиски ее!

Множество людей, стоявших внизу, громко откликнулись:

– Слушаемся!

Подбежало еще несколько чиновников. Послышалось бряканье тисков о пол, раздался страшный, душераздирающий вопль.

Гнев волной поднялся в сердце Лао Цаня. Забыв о том, что он находится в судебном зале, он растолкал людей, стоявших перед ним, и громко закричал:

– Пустите! Дайте мне пройти.

Чиновники мгновенно расступились.

Лао Цань вышел на середину и увидел, что один из чиновников, схватив девушку за волосы, поднимает ее голову вверх, а другой зажимает ее пальцы в тиски.

Лао Цань быстро приблизился и оттолкнул обоих:

– Оставьте ее!

Крупными шагами он подошел к возвышению. За столом сидели двое. На нижнем месте – Ван Цзыцзинь, на верхнем… Лао Цань понял, что это Ган Би. Он поклонился ему.

Увидев Лао Цаня, Ван Цзыцзинь поспешно встал. Но Ган Би не знал, кто это, и даже не подумал подняться.

– Кто ты такой? – заорал он. – Как смел ворваться в зал заседаний? Взять его!

Тот, кто хочет узнать, что произошло с Лао Цанем и каковы были дальнейшие события, пусть прочтет следующую главу.