Наш рассказ был прерван в тот момент, когда Лао Цань, обсудив с Хуан Жэньжуем план спасения Цуйхуань, сказал ему:

– Ты только что говорил, что знаешь о каком-то преступлении, в результате которого погибло множество человеческих жизней, и что это совершенно невероятная история. Правда ли это? Расскажи, не томи!

– Не нужно торопиться, – спокойно молвил Хуан Жэньжуй. – Мы слишком долго совещались насчет этих девочек, да и покурить, откровенно говоря, хочется. Дай мне выкурить для бодрости одну-две трубочки, и тогда я все расскажу!

Цуйхуань сидела, охваченная сладостными мечтами, и не знала, как отблагодарить своих спасителей. Услышав, что Хуан Жэньжуй хочет курить, она поспешно схватила шпильку и приготовила ему одну трубку за другой.

– На северо-западе уезда Цихэ, в сорока пяти ли от уездного города, – начал Хуан Жэньжуй, – есть большое село под названием Цидунцунь – это бывшее владение варваров, обитавших во время династии Чжоу[195], к востоку от княжества Ци. В этом селе около четырех тысяч жителей, одна большая улица и полтора десятка маленьких. К югу от большой улицы, в третьем переулке жил человек по имени Цзя Лаовэн (старик Цзя). Этому старику не исполнилось и шестидесяти лет. У него было два сына и одна дочь. Старший дожил только до тридцати с небольшим. Еще в двадцатилетнем возрасте он женился на девушке из семьи Вэй из того же села. Обе семьи, и Вэй и Цзя, жили земледелием, у каждой из них насчитывалось по сорок-пятьдесят цинов земли. В доме Вэй сыновей не было, одна только дочь. Но отец взял к себе сына одного своего дальнего родственника, чтобы тот вел все хозяйство. К сожалению, парень оказался не очень прилежным, и старик Вэй не любил его. Зато зятя – мужа своей дочери – ценил, как жемчужину. Внезапно в прошлом году, в июле, его любимец заразился какой-то болезнью и к концу августа умер. Прошло сто дней траура. Вэй боялся, что дочь зачахнет от печали, и стал частенько наведываться к ней: раз в десять дней, в полмесяца, чтобы развеять немного ее тоску. А в семье Цзя второму сыну шел в то время двадцать пятый год. Он постоянно читал книги и вырос умным и рассудительным. Фразы повиновались ему, иероглифы слушались его кисти. После смерти старшего сына второй сын стал особенно дорог отцу. Старик все время думал, как бы тот не переутомился, и не позволял ему даже читать. Дочери старика в тот год исполнилось девятнадцать лет. Она выросла стройная, точно цветок, и красивая, словно яшма. К тому же она была еще трудолюбива: все домашние дела лежали на ней, поэтому односельчане прозвали ее Цзя Таньчунь[196]. Второй брат также был женат на девушке из своего села – дочери сельского интеллигента. Она отличалась мягким, тихим нравом и на людях не смела даже рта раскрыть. Местные жители постепенно пришли к выводу, что она просто глупа и ни на что не способна. Поэтому они дали ей прозвище Вторая дурочка. Между тем Цзя Таньчунь исполнилось уже девятнадцать лет, но замуж она все не выходила. Почему, спрашивается? А потому, что она отличалась и красотой, и способностями и во всем селе не было ей парня под стать. Правда, в соседней деревне жил некий У Второй, по прозвищу Шалопай, юноша своенравный, ни с кем не водивший знакомства. Он был хорош собой и искусен в беседе. Дом его славился богатством. У Второй умел ездить верхом, стрелять из лука. Он был дальним родственником семьи Цзя, поэтому часто к ним захаживал, и женщины не должны были его сторониться. Вот этот-то У Второй и послал к Цзя Таньчунь сватов.

Старик Цзя давно уже лелеял мысль об этой свадьбе. Но до него все время доходили слухи, что У Второй в своей деревне перепортил многих девушек, что он любит тратить деньги, часто ездит развлекаться в провинциальный город и по месяцу, по два не возвращается. Подумал старик, подумал и решил, что такой человек – хоть он и считается в своей деревне богачом – не сможет содержать семью и хозяйство. И не согласился на помолвку. Старик попытался подыскать еще какого-нибудь жениха, более или менее состоятельного, но не нашел, и дело со свадьбой было окончательно отложено.

В этом году, тринадцатого августа, исполнилась годовщина со дня смерти старшего сына старика Цзя. В семью пригласили буддийского монаха и три дня: двенадцатого, тринадцатого и четырнадцатого – служили панихиду. Когда моления были закончены, старик Вэй взял дочь к себе, чтобы та погостила немного дома. И в тот же день вечером они услышали от людей, что вся семья Цзя убита.

Старик и девушка перепугались так, что и сказать невозможно! Когда они прибежали на место, чтобы увидеть все собственными глазами, здесь уже собрались жители всех окрестных деревень. Семья была уничтожена почти целиком: только Цзя Таньчунь и ее нянька стояли рядом и плакали навзрыд. Вскоре подоспела и золовка семьи Вэй – старшая дочь старика Цзя. Едва войдя в ворота, она услышала стенания и, еще не понимая, что случилось, сама зарыдала. Старик Вэй и его дочь бросились в дом и стали все внимательно осматривать. Вначале они увидели мертвого привратника и двух батраков, которые лежали у ворот. В гостиной на полу валялся мертвый мальчик – слуга, обычно подносивший книги. Бездыханное тело старика Цзя лежало на кане. В передней половине дома они обнаружили тела второго сына Цзя и его жены. Рядом с ними на полу – труп няньки, а на кане увидели убитого трехлетнего ребенка. В кухне оказались еще одна убитая нянька и служанка. Во флигеле – третья нянька, а в передней флигеля – управляющий. Словом, убитых оказалось тринадцать человек.

Решено было тотчас же доложить об этом страшном событии, и посыльный ночью поскакал в уезд.

На следующий же день, едва рассвело, из уезда в деревню прибыл чиновник с понятыми. Он подробно ознакомился с происшествием. На телах убитых не нашли ни малейшей царапины, не обнаружили также синяков и кровоподтеков. Кости остались целы. Это не было похоже ни на убийство, ни на отравление. Таким образом, дело оказалось «без головы» и расследовать его стало трудно. Чиновник отдал распоряжение похоронить всех убитых, а сам отправился в уезд и написал прошение губернатору. В уезде в это время как раз готовили бумаги для доклада в провинцию, а тут вдруг – иск от семьи Цзя, из которого явствовало, что смерть произошла от чьего-то злого умысла.

В это время Цуйхуань подняла голову, взглянула перед собой и вдруг вскрикнула:

– Смотрите! Почему в окне такой красный свет?!

Не говоря ни слова, она вскочила и торопливо подбежала к дверям. Когда она распахнула портьеры, все увидели, что над задней частью того флигеля, где остановился Лао Цань, поднималось пламя. Лао Цань быстро нащупал ключ в кармане и бросился к своей комнате.

– Сейчас к вам придут еще двое, помогут вынести вещи! – громко крикнул ему вслед Хуан Жэньжуй.

Наконец Лао Цаню удалось открыть замок, и он толкнул дверь – оттуда повалил дым. Из окон уже вырывались языки пламени. Захлебнувшись в дыму, Лао Цань поспешно отступил назад, но споткнулся о кирпич и чуть не упал. К счастью, люди, которые должны были помочь ему выносить вещи, вовремя подоспели и поддержали его.

Огонь готов был перекинуться на переднюю половину. Слуги Хуан Жэньжуя вместе с другими людьми ворвались в комнату и стали выносить первые попавшиеся под руку вещи.

Хуан Жэньжуй стоял посреди двора и громко кричал:

– Выносите сперва большой сундук, а остальное потом!

Не успел он сказать это, как Хуан Шэн уже выволок сундук. Обгоняя друг друга, люди вытаскивали корзины, сундуки и различные вещи Хуан Жэньжуя и складывали их у восточной стены. Хозяин вынес несколько длинных скамеек и попросил господ сесть. Хуан Жэньжуй пересмотрел вещи: все оказалось на месте, даже на одну корзину больше. Увидев это, Хуан Жэньжуй приказал слуге немедленно отнести ее в комнату хозяина гостиницы.

Как вы думаете, откуда появилась эта лишняя корзинка? Оказывается, это были вещи Цуйхуа. Хуан Жэньжуй понимал, что уездные чиновники непременно придут к месту пожара, и, если они увидят здесь женские вещи, будет не совсем удобно. Поэтому он и велел своему слуге унести злополучную корзинку, а сам сказал Цуйхуа:

– Вы тоже спрячьтесь в комнате хозяина. Сейчас могут прийти чиновники из уезда!

Девушки повиновались и осторожно вдоль стены двинулись вперед.

Когда вспыхнул огонь, все надеялись, что с реки прибегут рабочие с ведрами и тазами тушить его. Но за ночь Хуанхэ с обоих берегов окончательно замерзла, и достать воду было почти невозможно. За гостиницей находилась большая запруда, но сейчас и она превратилась в гладкую ледяную поверхность. Правда, в двух колодцах на окраине города вода еще оставалась. Но много ли можно было достать ее, опуская в колодец ведро за ведром? Впрочем, мудрость рождается в несчастьях, и люди принялись откалывать лед и бросать его кусками в огонь. Никто и не ожидал, что лед окажется более эффективным средством, чем вода! Стоило бросить в какое-нибудь место кусок льда, как огонь вокруг моментально исчезал. Запруда находилась как раз за передним флигелем. Несколько смельчаков залезли на горящую крышу, а остальные передавали им лед. Часть льда бросали в огонь, а часть укладывали тут же, на крыше. Таким образом, огонь уже не мог переметнуться на переднюю половину.

Лао Цань и Хуан Жэньжуй сидели у восточной стены и смотрели, как тушат пожар. Вдруг за воротами засверкали отблески фонарей и факелов. Это прибыл начальник уезда. Сопровождавшие его люди с баграми и длинными шестами в руках бросились тушить огонь. Но, вбежав в ворота, они увидели, что пламя уже не бушует с такой силой. Одни из них стали растаскивать баграми горящие обломки, другие кликнули товарищей и принялись носить с Хуанхэ глыбы льда, которые бросали в пожарище. Вскоре пожар прекратился.

Заметив Хуан Жэньжуя, стоящего около восточной стены, начальник уезда шагнул вперед и приветствовал его.

– Немало страха, видно, пришлось вам натерпеться! – сочувственно произнес он.

– Я еще ничего, а вот наш друг, господин Бу, пострадал несколько больше! – отозвался Хуан Жэньжуй и, наклонившись к уездному начальнику, тихо произнес: – Позвольте представить его вам! Фамилия этого человека – Те, прозвание – Буцань. Он будет вам чрезвычайно полезен. При разборе того трудного судебного дела вы сможете целиком довериться его мнению!

– Ай-я! – воскликнул начальник уезда. – Господин Те Буцань сейчас в наших краях?! Прошу вас скорее познакомить нас!

Хуан Жэньжуй махнул Лао Цаню рукой и громко крикнул:

– Старина Цань, прошу вас, подойдите сюда!

Лао Цань, который сидел с Хуан Жэньжуем на одной скамейке, увидев приближающегося к ним уездного начальника, встал и скромно смешался с толпой, глядевшей на пожар. Услышав, что Хуан Жэньжуй зовет его, он подошел и почтительно сложил руки перед начальником уезда. Они обменялись несколькими вежливыми фразами. У начальника уезда был с собой раскладной стул, а Лао Цань и Хуан Жэньжуй сели на скамью. Выяснилось, что начальник уезда Цихэ носил фамилию Ван, а имя – Цзиньци и был земляком Лао Цаня. Хотя он и происходил из семьи потомственных цзинь-ши, он сказался неглупым человеком.

– Когда будете расследовать преступление, совершённое в деревне Цидунцунь, – сказал Хуан Жэньжуй начальнику уезда, – попросите господина Бу написать письмо губернатору. Нужно, чтобы он послал сюда наместника Бая – тогда все прояснится. Этот кудесник не посмеет упираться перед губернатором. Мы вместе служим, поэтому мне не хотелось бы портить с ним отношений, а господин Бу – человек посторонний, ему бояться нечего! Каково ваше просвещенное мнение?

Ван Цзыцинь чрезвычайно обрадовался:

– Видно, семьи Цзя и Вэй родились под счастливой звездой. Прекрасно! Прекрасно!

Лао Цань, выслушав все это, не знал, что ему делать: отвечать неприятно, промолчать неудобно, – пришлось согласиться.

К этому времени пожар прекратился. Начальник уезда принялся уговаривать их перейти на жительство в ямынь.

– Моя половина ведь не сгорела! – поблагодарил Хуан Жэньжуй. – Я снова могу внести туда вещи и жить спокойно. А вот у господина Те действительно не осталось никакого пристанища!

– Пустяки! Не беспокойтесь! – воскликнул Лао Цань. – Сейчас уже глубокая ночь – недалеко до рассвета. А утром я сам поищу, где можно разместиться. Это совсем нетрудно!

Начальник уезда снова начал настойчиво упрашивать Лао Цаня отправиться в ямынь.

– В крайнем случае я стесню немного брата Хуана. Прошу вас, не беспокойтесь! – сказал Лао Цань.

– А какие вещи сгорели? – участливо спросил начальник уезда. – Наверное, вы потерпели большой ущерб! Все, что в состоянии купить мой презренный уезд, будет вам непременно возмещено.

Лао Цань рассмеялся:

– Полотняное одеяло, бамбуковая коробка, холщовая рубашка и штаны, несколько рваных книг и железный колокольчик – вот и все!

– Не может быть! – воскликнул начальник уезда и тоже рассмеялся.

Они уже хотели распрощаться, как вдруг увидели старосту с рассыльными, которые надевали железную цепь на какого-то человека. Человек этот стоял на коленях и быстро, словно курица, клюющая зерно, отбивал земные поклоны.

– Почтенные господа, смилуйтесь! Почтенные господа, смилуйтесь! – твердил он.

Староста встал на одно колено перед начальником уезда:

– Пожар начался в комнате этого старика! Прошу господина дать указания: отвести его в ямынь и там судить или здесь будете?

– Как твоя фамилия? – не отвечая на вопрос старосты, обратился начальник к арестованному. – Как зовут? Откуда родом? Почему поджег?

Человек, стоявший на коленях, еще несколько раз ударился лбом в землю:

– Моя фамилия Чжан, зовут меня Чжан Второй, я из этого города, служу работником в соседней гостинице… Вчера я работал с утра до поздней ночи – до второй стражи. Думал наконец немного отдохнуть, вернулся в комнату и уже совсем было заснул. А рубашка и штаны мокрые, потные… Замерз страшно, даже колотить начало – спать никак не могу. Вижу, в комнате навалена целая куча просяной соломы; взял, положил немного на пол и поджег, чтобы согреться. Потом вспомнил, что на окне один гость оставил мне немного вина. Подогрел его на костре и хватил несколько чашечек. Кто мог подумать, что случится недоброе! За день-то я устал, а тут согрелся, да еще вином побаловался – в общем, одурел совсем и заснул сидя. Просыпаюсь и чую: дым, даже дышать трудно. Открыл глаза, вижу: на мне уже куртка обгорела, а стену, которая тоже из гаоляновой соломы слеплена, огнем насквозь прожгло. Я побежал со всех ног за водой, но пока искал, огонь уже через крышу пошел. Ничего не мог поделать! Чистую правду говорю! Проявите небесную милость, большой господин!

– Мерзавец! – выругался начальник уезда и повернулся к старосте: – Увести его в ямынь, там рассудим!

Сказав это, он встал и попрощался с Хуан Жэньжуем и Лао Цанем. В заключение он еще и еще раз попросил Хуана помочь ему расследовать странное преступление и быстро ушел.

К этому времени на пожарище угасли даже последние искорки и кружился только пепел. Хуан Жэньжуй увидел, что Хуан Шэн вместе с другими слугами перетаскивает его вещи в комнату и расставляет их там.

– В комнате, наверное, еще пахнет дымом! Пусть зажгут ароматные курения из коробки «Долголетия»! – крикнул он Хуан Шэну и, обернувшись к Лао Цаню, шутливо заметил: – Господин Те, я вижу, что теперь ты уже не торопишься вернуться в свою комнату!

– А все потому, что ты меня удерживал! – с досадой ответил Лао Цань. – Если бы я был в комнате, вряд ли она сгорела бы!

– И! – воскликнул Хуан Жэньжуй. – Не стыдно?! Если бы ты оставался там, то мог бы тоже сгореть! Поблагодари меня хорошенько, не то я обижусь. Разве можно не отличать добро от зла?

– Я ведь не мертвец! – буркнул Лао Цань. – Если ты мне не возместишь пропажу, прощения не жди!

Пока они так болтали, дверная занавеска откинулась, и вошел Хуан Шэн с каким-то человеком в высокой шапке. Церемонно поклонившись Лао Цаню, посланец сказал:

– Мой господин желает вам спокойствия и прислал свой тюфяк и одеяло… Они, правда, грязноваты немного… Прошу не побрезговать! Завтра позову мастера и вам сделают новую постель. А эту ночь, видно, придется попользоваться… Потом я принес еще лисий халат и куртку. Прошу вас, господин, делайте с ними все что хотите.

Лао Цань поднялся.

– Зачем вы доставляете столько хлопот своему хозяину? – укоризненно произнес он. – Тюфяк и одеяло оставьте пока здесь, я посплю на них суток двое. А как только куплю новую постель, верну вам. Одежда моя вся цела: она на мне, не сгорела. Так что вы напрасно беспокоитесь. Возьмите ее назад, большое спасибо!

Слуга не хотел брать платье, тогда вмешался Хуан Жэньжуй:

– Одежду господин Те все равно не согласится взять. Никакие уговоры не помогут. Унеси ее!

Посланец снова поклонился, коснувшись рукой земли, и вышел.

– Мой скарб – пустяки! – сказал Лао Цань. – Плохо, что ты зря кашу заварил, а вещи Цуйхуань в моей комнате ни за что ни про что сгорели! Ну, скажи, за что она должна страдать?

– Это сущие пустяки! – возразил Хуан Жэньжуй. – Вся ее постель не стоит и десяти лян. Если завтра дать ей пятнадцать, то хозяйка ее будет на седьмом небе от радости!

– Конечно! – воскликнула Цуйхуань. – Видно, такой уж я несчастливый человек: стоило появиться в комнате моему узлу – и столько хороших вещей господина Те сгорело!

– Эти вещи ничего не стоили, – ответил Лао Цань. – Жаль только, что погибли два древних издания эпохи Сун: их ни за какие деньги не купишь! Впрочем, это воля неба, не нам ему прекословить!

– Мне кажется, сунские издания – не такая уж большая редкость, – задумчиво промолвил Хуан Жэньжуй. – Хуже то, что сгорел твой колокольчик. Ведь ты кормился им!

– Разумеется! – лукаво прищурился Лао Цань. – Вот его ты и должен мне возместить, о чем еще может быть разговор!

– Постой, постой, постой! Сгорела твоя постель, сгорел колокольчик – ведь это большое счастье! Поздравляю, поздравляю вас! – Жэньжуй почтительно сложил руки и повернулся сначала к Цуйхуань, потом к Лао Цаню. – С этого дня, – торжественно начал он, – ты больше не проститутка, а ты не знахарь, заговаривающий людям зубы!

– Неплохо! – вскричал Лао Цань. – Как лихо он ругается! Цуйхуань, что же ты не смажешь его по физиономии?

– Амитофо![197] Ведь я всем обязана вам двоим! – пробормотала девушка.

– Да, да! – закивала головой Цуйхуа. – Отныне Цуйхуань будет честной женщиной, а господин Те станет чиновником! Этот огонь не простой – он предвещает большое счастье! Примите и мои поздравления!

– Если послушать тебя, – сказал Лао Цань, – то она станет хорошим человеком, а я подлым!

– Не болтай глупостей! – вмешался Хуан Жэньжуй. – Позволь спросить: ты что, во сне все это говоришь? Если ты спишь, то разложи свой тюфяк, а если бодрствуешь, то я расскажу тебе дальше про странное преступление. – И громко прибавил: – Эй, проснись!

– Рассказывай, я с удовольствием послушаю! – сказал Лао Цань.

– Помнишь, я говорил, как семья Цзя предъявила иск и все поняли, что тут кроется странное преступление. Так вот, оказалось, что на столе старика Цзя лежала половинка надкусанной «лунной лепешки»[198]. На большинстве тел погибших тоже нашли следы, свидетельствующие о том, что они ели лепешки. Эти лепешки были присланы из дома Вэй за два дня до происшествия. Поэтому приемный сын, недавно взятый в дом старика Цзя, Цзя Гань и дочь старика Цзя Таньчунь говорят в один голос, что их невестка, вдова старшего сына Цзя, урожденная Вэй, вступила в преступную связь с каким-то человеком и решила отравить всю семью из тринадцати человек, для того чтобы скрыть это.

Ван Цзыцзинь, начальник уезда Цихэ, велел привести к себе Цзя Ганя и спросил его, кто же этот прелюбодей. Но тот указать не смог.

От надкусанной лепешки осталась только половина. Ее разрезали и в начинке обнаружили мышьяк.

Тогда Ван Цзыцзинь приказал привести вдову старшего сына Цзя, урожденную Вэй, и допросил ее. Она сказала: «Лепешки были присланы двенадцатого числа. Я была еще в доме Цзя. Все их тогда ели, но никто не умер».

Привели старика Вэй, он говорит: «Лепешки были сделаны в лавке „Четыре красавицы“. А была ли там отрава, можно у них дознаться».

Послали за хозяином лавки. Он заявляет: «Да, лепешки были испечены в моей лавке, но начинку дала сама семья Вэй». После этого старика Вэй и его дочь посадили, однако пытать их пока не стали. Просто выбрали в тюрьме пустую камеру и заперли их там.

Но Ван Цзыцзинь на основании данных следствия почувствовал, что здесь отравления не было. Сам сходил, внимательно посмотрел: действительно, убитые совершенно не были похожи на отравленных. Даже если в лепешке и был яд, совершенно не обязательно, чтобы все попробовали его в одно и то же время. К тому же тогда бы чувствовалась разница между сильно отравившимися и отравившимися в меньшей степени.

Потерпевшая сторона все время возбуждала иск и требовала немедленного суда. Они послали письмо губернатору, прося командировать чиновника для произведения расследования. Несколько дней назад как раз и приехал из провинции некто Ган Шэнму. Фамилия этого человека Ган, а настоящее имя Би. Он ученик Люй Сяньцзи[199] и, видно, старательно учился у него: чист и неприступен так, что и подумать страшно! Как только прибыл, сразу же приказал поставить старика Вэя в тиски, а дочери его ломать пальцы. Они, конечно, потеряли сознание, но так ничего и не сказали.

Известно, что для несчастных дорога всегда узка. У старика Вэя в доме был управляющий, честный, но не слишком умный малый. Как только он увидел, что его хозяина утащили в суд, он тотчас же набрал известную сумму и отправился в уездный город, намереваясь дать там кому-нибудь взятку. И первый, на кого он напал, был знаменитый во всей округе цзюйжэнь Ху…

В этот момент дверная занавеска распахнулась, и в комнату вошел Хуан Шэн.

– Господин… – начал он.

– Разложи постели! – прервал его Хуан Жэньжуй.

– Как прикажете раскладывать? – спросил слуга.

Хуан Жэньжуй остановился и стал думать.

– На улице холодно, так что мы будем спать в глубине! – И, повернувшись к Лао Цаню, добавил: – Кан большой, поэтому нам лучше лечь по краям, а девочки пусть лягут в середине. Хорошо?

– Очень хорошо! Но только ты будешь один стлать! – ответил Лао Цань.

– Почему один? Ведь мы будем оберегать сразу двоих? – не понял Хуан.

– Ну ладно, один или не один, говори лучше скорей, что было, когда управляющий попал к цзюйжэню Ху?

Если вы тоже хотите об этом узнать, прочтите следующую главу.