Итак, Лао Цань сел снова, дожидаясь, покуда Хуан Жэньжуй выкурит трубку и начнет свой рассказ о страшном преступлении. Поняв, что ждать ему придется долго, он прилег на кан.

Тем временем Цуйхуань уже немного освоилась. Придвинувшись к ногам Лао Цаня, она спросила:

– Господин Те, а из какого места вы родом? Что вы написали в вашем стихотворении?[184]

Лао Цань подробно рассказал ей обо всем. Цуйхуань слушала его внимательно и задумчиво.

– Вы говорите очень правильно, – робко сказала она. – Но разве в стихах полагается писать о таких вещах?

– Если не об этом, то о чем же, собственно, писать? – удивился Лао Цань.

– Когда я жила в заведении «Эршилипу», там было очень много гостей, и они тоже часто писали стихи на стенах. Я очень любила, чтобы мне их пересказывали. Слушала, слушала – оказывается, все время одно и то же. Люди побогаче и познатнее все время говорят о том, как они благородны и способны и что их, дескать, никто не признает. А другие всё восхищались: какие девушки вырастают красивые и как они им нравятся…

Благородны эти господа или нет, мы знать не могли, а только удивлялись: если все, кто у нас бывал, так благородны и талантливы, то куда же все неспособные подевались? Может, я говорю глупости, но раз неспособных стало мало, значит, глупые превратились в настоящую драгоценность; не зря говорит пословица: «То дорого, что редко!» Ну ладно, больше не буду вспоминать о них!..

А другие гости все писали, какие девушки нынче вырастают красивые. У наших красоток из заведения даже глаза и нос редко бывали на месте, а они сравнивали их то с Ван Цян, то с Си Ши[185]. Болтали, будто их красота способна «поразить рыбу в воде, а дикого гуся в небе, затмить луну и устыдить цветы!» Я не знаю, кто такая была Ван Цян. Один человек сказал, что это – Чжао-цзюнь[186]. Вот я и подумала: неужели барышни Чжао-цзюнь и Си Ши были такими дурнушками? Наверное, это просто вранье!

Что же до того, хорошо ли девушки к гостям относятся, действительно ли они их любят, – я как-то раз имела глупость спросить одну подругу, так она мне ответила: «Целую ночь провалялся, надоел до смерти! Наутро я попросила у него несколько серебряных монеток для себя, а он почесал морду, выпрямился да как заорет: „Я вчера вечером уже заплатил за вход, какие там тебе еще деньги нужны?!“»

Подруга стала его упрашивать, говорит: «Деньги за вход все отбирают: часть – слугам, часть берет хозяин, остальное – содержательница, мне ничего не перепадает! Пудру, румяна, белила, даже одежду – все мы должны покупать за собственные деньги. Когда господа просто слушают наши песни, мы ничего с них не просим… А уж если проводят ночь, тогда ничего другого не остается!..» Долго она его просила. Наконец он со злобой швырнул ей маленькую связку в двести медяков и завизжал: «Проклятые проститутки! Воровки! Мерзавки! Черепашьи яйца!..» Как вы считаете, есть тут любовь или хотя бы жалость? Вот я и думала, что стихи ничего не значат: вранье одно. Почему же ваши стихи не похожи на те, господин?

Лао Цань улыбнулся:

– «Каждый учитель по-своему учит, каждый циркач по-своему фокусничает!» Мои наставники меня подобному не учили, поэтому я и пишу иначе.

В этот момент Хуан Жэньжуй докурил трубку и отложил ее в сторону.

– Воистину, по внешнему виду судить о людях так же бессмысленно, как морскую воду черпать мерой! – молвил он. – Это дитя только что сказало, будто сочинять стихи все равно что лгать. С нынешнего дня я больше стихов писать не стану, а то еще будут надо мной смеяться!

– Кто осмелится смеяться над вами, господин?! – воскликнула Цуйхуань. – Мы, простые деревенские девушки, ничего на своем веку не видали, поэтому и говорим всякие глупости. Вы уж не обижайтесь на нас, очень вас прошу! – И, упав на кан, она несколько раз ударилась об него головой.

– Кто станет на тебя обижаться! – остановил ее Хуан Жэньжуй. – Напротив, ты говоришь правду. Просто никто до тебя ничего подобного не высказывал. Верно, что действующий сам часто заблуждается, а наблюдающий со стороны судит трезво!

– Хватит об этом! Расскажите лучше поскорей о своем удивительном судебном деле! – попросил Лао Цань. – Если вам завтра еще затемно нужно о нем докладывать, то почему вы так медлите?

– Не спешите! Я сперва изложу вам некоторые свои соображения, а потом спокойно перейду к делу. Как вы думаете, вскроется завтра лед на реке?

– Думаю, что нет.

– А решитесь вы перебираться по льду? Сможете уехать завтра?

– Пожалуй, не смогу.

– В таком случае какие важные дела могут вас завтра ожидать?

– Да, дел у меня как будто нет.

– Тогда зачем вы так торопитесь уйти? Сейчас, когда одолевает скука, разговор с другом – огромная радость. К тому же эти девочки – хоть они и не похожи на пионы или гортензии – вполне способны сравниться с полевыми вьюнками или с листочками молодого бамбука. Снимать нагар со свечи, наливать чай тоже довольно интересно. Скажу вам откровенно: в главном городе провинции и вы, и я всегда заняты. И хотелось бы побеседовать по душам, да нет времени. Вряд ли когда-нибудь еще нам представится случай обо всем спокойно поговорить. Я часто думаю: самое неприятное в жизни человека – это то, что ему негде и некогда разговаривать. А сейчас смотрите: мы можем беседовать с вами с утра до вечера. В каждом человеке всегда были два разных слова: одно – свое, искреннее, исходящее из самой глубины сердца; другое – церемонное, чужое, неизменно слетающее с губ. Среди обитателей моего города есть люди, стоящие выше меня, но есть и такие, которые не могут сравниться со мной. Первые презирают меня, поэтому с ними откровенничать нельзя; вторые завидуют мне – с ними тоже бессмысленно разговаривать. Вы спросите, неужели нет людей, которые бы почти ничем не отличались от меня? Есть. Но они равны мне только по своему положению, а между нашими душами – целая пропасть. Эти люди втайне считают, что они лучше или, наоборот, хуже меня, поэтому мы не можем найти с ними общего языка. Вы, господин, стоите вне этого проклятого круга. Сегодня мы наконец встретились с вами. Я всегда уважал вас и надеялся, что вы сжалитесь надо мной и откровенно со мной поговорите. А вы торопитесь уйти! Разве может это не печалить меня?

– Хорошо, хорошо! Я готов беседовать с вами! – воскликнул Лао Цань. – Честно говоря, мне тоже нечего делать у себя. К чему же фальшивить и упираться? Я, видите ли, думал, что вы хотите полюбезничать и пошутить с девушками и оставаться мне здесь неудобно. Я не даосский монах – притворств и фарисейства не люблю и о «холодной свинине»[187] не мечтаю!

– Я как раз хотел посоветоваться с вами о них! – сказал Хуан Жэньжуй.

Он встал, подошел к Цуйхуань и, закатав ей рукав, обнажил предплечье:

– Смотрите, какие страшные шрамы!

Лао Цань увидел синие, почти фиолетовые полосы.

– Если так рука изуродована, то можете представить себе, что у нее на теле! – продолжал Хуан. – Ну-ка, Цуйхуань, расстегнись, покажи!

В глазах Цуйхуань блеснули слезы, но она изо всех сил старалась сдержаться и не зарыдать. Хуан тронул ее рукой, и тогда слезы полились градом.

– Зачем смотреть?.. Мне стыдно! – выдавила она.

– Нет, ты только погляди, какой глупый ребенок! – воскликнул Хуан Жэньжуй. – Чего бояться, если люди посмотрят? Неужели, занимаясь таким ремеслом, еще можно сохранить стыд?

– Конечно, стыдно! – произнесла Цуйхуань.

Глаза Цуйхуа тоже наполнились слезами.

– Не надо заставлять ее раздеваться, – тихо попросила она и отвернулась к окну. Затем быстро наклонилась к Хуан Жэньжую и что-то шепнула ему на ухо. Хуан кивнул головой и замолчал.

Лао Цань полулежал на кане и думал: «Обе они – дочери порядочных родителей!.. Кто знает, сколько сил потратили отец и мать, чтобы вырастить их! Сколько трудностей вынесли!.. Расшалится ребенок, ушибется – надо его приласкать. Ласкаешь, а на душе кошки скребут… Бывает, что кто-нибудь ударит твое дитя, и ты вне себя от ярости… Да что там говорить – каждый понимает, что значит любить своего ребенка. Можно ли представить себе, что он вырастет и тут из-за неурожая, голода, из-за того, что отец привык курить опиум и играть на деньги, или из-за судебной тяжбы, навязанной семье чиновниками, родители будут доведены до крайности и продадут свою дочь в „заведение“, к жестокой и бессердечной содержательнице! Это ужасно, так ужасно, что и описать невозможно!»

И Лао Цань вспомнил тупое изуверство многочисленных содержательниц притонов, которых ему довелось видеть на своем веку, всех их словно учил один и тот же учитель, все действовали одинаковыми методами… В сердце Лао Цаня вспыхнули разом и горечь, и злоба, на глазах выступили слезы.

Все сидели тихо и молчали. Внезапно в дверях показался человек, несущий на спине тюк с вещами. Его вел за собой слуга Хуан Жэньжуя. Человек дошел до середины комнаты и положил вещи. Слуга приблизился к Хуану.

– Хозяин, попросите, пожалуйста, у господина Те ключ от его комнаты! Нужно отнести туда вещи Цуйхуань…

– Нет, нет! – быстро возразил Лао Цань. – Оставьте их в комнате господина Хуана!

– Довольно, довольно! Будет тебе отказываться от «холодной свинины»! – промолвил Хуан Жэньжуй. – Давай мне ключ!

– Нет, так не пойдет! Я никогда этим не занимался! – твердо сказал Лао Цань.

– Я давно отдал все распоряжения. Деньги уже заплачены! О чем тебе еще беспокоиться?

– Заплачены деньги или нет – это неважно. Завтра я тебе верну все, что следует, и дело с концом. Раз плата внесена, ее содержательница уже ничего сказать не сможет. Она убытка не понесет, так что тебе опасаться нечего!

– Если вы и в самом деле прогоните ее, ей не избежать взбучки! – воскликнула Цуйхуа. – Скажут, что она обидела гостя!

– В таком случае я могу предложить следующее, – промолвил Лао Цань, – пусть она сегодня вернется к себе и скажет, что завтра ее снова позовут. К тому же приглашал ее господин Хуан, а я к этому не имею никакого отношения! Я согласен уплатить деньги: разве этого недостаточно?

– Я, собственно говоря, для тебя ее позвал! – сказал Хуан Жэньжуй. – Вчера я уже оставлял у себя Цуйхуа, так неужели сегодня мне отправлять ее обратно? Мы только повеселились немного, и все. Я вовсе не хочу заставлять тебя делать то же самое. Вчера вы болтали тут с Цуйхуань целую ночь, до рассвета. И скуку развеяли, и колотушек она избежала: что в этом дурного? Я сделал это прежде всего потому, что у них существует такое правило: не останешься на ночь, не смей к палочкам для еды прикасаться. Если пришла засветло, сиди до утра голодная, да еще терпи побои! Их содержательница всегда говорит: «Раз тебя гость до вечера оставил, значит, ты ему понравилась. Почему же ты сейчас вернулась? Выходит, плохо ему угождала!» И начинается расправа. Поэтому я и сказал им, что оставляю обеих. Ты не слышал разве, как их слуга приказывал Цуйхуань есть и не отказываться? Это у них условный знак!

Не успел он произнести это, как Цуйхуа воскликнула, обращаясь к сестре:

– Попроси сама как следует господина Те сжалиться над тобой!

– Нет, нет! – возразил Лао Цань. – Я своего решения не переменю. Заплачу, сколько полагается, а она пусть отправляется к себе: так и ей, и мне будет спокойнее!

Цуйхуа презрительно фыркнула:

– Вам будет спокойнее – это верно! Ну а ей добра ждать не приходится!

Цуйхуань подалась вперед и умоляюще взглянула на Лао Цаня:

– Господин Те! У вас такое доброе лицо! Почему вы не хотите пожалеть меня, бедную девушку? В вашей комнате, наверное, широкий кан: больше сажени шириной, и ваша постель на нем занимает каких-нибудь три чи! Куда же вам еще девять аршин девать? Неужто так трудно приютить меня, несчастную? Если вы согласитесь взять меня к себе, я буду вам прислуживать: набивать трубку, разливать чай – для этого большого умения не нужно! Если я вам так уж противна, позвольте мне хоть в уголке кана переночевать – это будет для меня великой милостью!

Лао Цань махнул рукой и полез в карман. Вынув оттуда ключ, он вручил его Цуйхуа и сказал:

– Ладно, делайте что хотите! Только мои вещи прошу с места не сдвигать!

Цуйхуа встала и передала ключ слуге:

– Прошу тебя, проводи туда нашего парня! А потом закрой дверь.

Слуга ушел с ключом.

Лао Цань ласково погладил Цуйхуань по лицу.

– Ты откуда родом? – спросил он. – Как фамилия твоей содержательницы? Сколько лет тебе было, когда тебя к ней продали?

– Фамилия моей мамы[188] – Чжан… – проговорила Цуйхуань и вдруг замолкла, вынула из рукава платок и стала утирать слезы.

– Не плачь! – растерянно произнес Лао Цань. – Я спросил о твоей семье только потому, что хотел успокоить тебя. Если ты не хочешь отвечать, не надо! Зачем так убиваться?

– У меня нет семьи!.. – сквозь слезы выдавила Цуйхуань.

– Не сердитесь, господин! – поспешно вмешалась Цуйхуа. – У нее неважный характер, поэтому ее часто колотят. А вообще, нет ничего удивительного, что она так убивается! Еще два года назад ее семья была богатой. Ее только в прошлом году продали к нам. С детства она никакого горя не знала, поэтому ей так трудно. А на самом деле наша содержательница – самая лучшая из всех здешних. Может, на следующий год жизнь у Цуйхуань будет еще хуже!

При этих словах Цуйхуань закрыла лицо руками и разрыдалась еще громче.

– Хэй! Тебе что, жизнь надоела? – прикрикнула на нее Цуйхуа. – Подумай, господа позвали тебя повеселиться, а ты тут нюни распускаешь! Хочешь, чтобы они рассердились?

– Оставь, оставь ее! – вступился Лао Цань. – Пусть выплачется. Когда же ей оплакивать свое горе, как не сейчас? Мы ведь не злые, не будем бранить ее. Пусть поплачет – легче станет! – И он ласково потрепал Цуйхуань по плечу: – Плачь, сколько хочешь! Я знаю: господин Хуан – человек без предрассудков. Плачь, не обращай на него внимания!

Хуан Жэньжуй, стоявший рядом с девушкой, подхватил:

– Плачь, маленькая Цуйхуань! Может быть, ты выплачешь заодно и мою скуку!

Все невольно улыбнулись. Даже Цуйхуань, которая плакала, закрыв руками лицо, всхлипнула и тоже улыбнулась сквозь слезы. Она знала, что перед гостями плакать нельзя, но, когда Лао Цань спросил ее о родных, Цуйхуа сообщила, что еще два года назад семья ее, Цуйхуань, была богата, – это больно задело девушку, и, как ни старалась она сдержаться, слезы заструились по ее щекам.

Слова утешения, произнесенные Лао Цанем, немного облегчили ее душу. Она подумала, что с тех пор как она попала в беду, еще ни один человек не говорил с ней так ласково: видно, не все мужчины на свете привыкли смотреть на женщин как на навоз! Но много ли таких мужчин? Этого она не знала.

«Смогу ли я встретить еще хоть нескольких таких?» Наконец она решила, что раз ей встретился один, то наверняка есть еще. Погруженная в свои мысли, она забыла про только что пережитую печаль и начала прислушиваться к разговору. В это самое мгновение Хуан шутливо выразил надежду, что она поплачет и за него, и девушка улыбнулась. Подняв заплаканные глаза, она осторожно взглянула на Хуан Жэньжуя, и все, заметив это, захохотали еще громче.

Цуйхуань ничего не поняла, но, видя, как они веселятся, тоже рассмеялась.

– Ну ладно, поплакали, посмеялись, и довольно! – сказал наконец Лао Цань. – Все же мне хотелось бы знать, каким образом еще два года тому назад ее семья была богата? Цуйхуа, расскажи!

– Она родом из нашего уезда Цидун, – начала Цуйхуа. – Фамилия ее отца – Тянь. Он владел двумя с лишним цинами[189] земли в уезде, за южными воротами. А в главном городе провинции держал еще лавку с разными товарами. Цуйхуань росла одна у родителей. Нет, был у нее еще маленький брат, сейчас ему уже пять или шесть лет, да еще бабушка с ними жила. У нас там, на берегу Дацинхэ, все больше хлопковые поля, за каждое му платят сто с лишним медяков. А у них было два цина земли, то есть двадцать тысяч медяков! Да еще лавка – итого больше тридцати тысяч. В народе говорят: «Богач с десятью тысячами медяков». Выходит, если имеешь десять тысяч медяков, значит, богач. А у них было тридцать тысяч – разве не богатая семья?

– Да, небедная! – подтвердил Лао Цань.

– А все случилось очень быстро, – продолжала Цуйхуа. – Не прошло и трех дней, как семья обеднела и люди разбрелись кто куда. Это произошло в минувшем году. Ведь Хуанхэ не реже чем раз в два-три года прорывает плотины. Губернатор Чжуан был, видимо, сильно этим обеспокоен. Говорят, большой чиновник с юга, знаменитый ученый, дал ему как-то книгу почитать. В ней говорилось, что главный недостаток реки в том, что она слишком узка. Если не расширить ее, нельзя быть спокойным. Нужно, дескать, разрушить самодельные плотины и дать реке разлиться до большой дамбы. Все приближенные, кандидаты очень эти слова одобрили. Тогда губернатор спрашивает: «А как же быть с народом, который живет за дамбой? Надо дать им денег, чтоб они переехали!»

И тут эти мерзавцы – ответственные кандидаты – и говорят ему: «Не нужно, чтобы народ об этом знал! Подумайте: между рекой и дамбой будет пять или шесть ли земли – добрых полтора десятка тысяч семей. Если они узнают, они будут защищать свои самодельные плотины. Как тогда их разрушить?»

Губернатору ничего не оставалось делать. Покачал он головой, вздохнул – говорят, даже слезу пустил, – и в тот же год весной начал строить дамбу. В уезде Цзиян, на южном берегу, тоже поставили плотину. Вот в обоих местах за один раз, как огромным тесаком, и снесло несколько десятков тысяч душ! А несчастному народу где об этом знать?!

Слышим, в начале июля люди говорят: «Наводнение началось! Наводнение!» Отряды на плотинах забегали в разные стороны, а вода в реке день ото дня все прибывает и прибывает: каждый раз на целый аршин. Не прошло и десяти дней, как она оказалась уже недалеко от края плотин – над землей, пожалуй, больше чем на сажень, а то и на две! А через тринадцать-четырнадцать дней смотрим: поскакали туда-сюда верховые один за другим. На следующий день из всех управлений дали сигнал и отряды переправились на большую плотину. Умные люди начали говорить: «Плохо дело! Как бы не случилось несчастья! Надо скорей перебираться!»

И вдруг в ту же ночь, в самую третью стражу, задул сильный ветер, хлынул проливной дождь, послышался страшный треск, грохот и Хуанхэ, точно гора, обрушилась на берег.

В селениях почти все еще спали. Внезапно люди услышали рев, хотели бежать, да поздно: вода уже ворвалась в дома и дошла до самой крыши. Ночь темная, ветер воет, дождь хлещет, вода неистовствует. Подумайте, что оставалось им делать?!

Если хотите знать, что произошло дальше, прочтите следующую главу.