Когда Цзыпин проснулся, все окно было залито ярким солнечным светом. Он быстро встал. Хуан Лунцзы уже успел уйти. Вошел старик с горячей водой для умывания. Затем он удалился и вскоре принес завтрак на нескольких тарелочках.

– Не беспокойтесь, – сказал ему Цзыпин. – Поблагодарите от моего имени барышню Юйгу. Мне пора отправляться в путь.

Не успел он произнести этих слов, как вошла девушка.

– Разве дядя Лун вчера вам ничего не сказал?! – воскликнула она. – Лю Жэньфу только к полудню приедет в храм Гуаньдимяо. Вы успеете спокойно позавтракать!

Цзыпину пришлось подчиниться. Он поел, посидел еще немного и, распрощавшись с Юйгу, поспешил в горное селение. Еще издалека он увидел множество дымков людских жилищ. Лавок было мало, но по обеим сторонам дороги стояли торговцы, разложив на лотках разные деревенские товары и предметы домашнего обихода. Расспросив жителей, Цзыпин наконец нашел храм Гуаньдимяо. Лю Жэньфу был уже там. Цзыпин поздоровался с ним, поговорил немного о погоде и, наконец, вынул письмо Лао Цаня.

– Я не знаю чиновничьих обычаев, – сказал Лю Жэньфу, принимая письмо, – да и способностей у меня мало. Хотя я и благодарен чрезвычайно за хлопоты и отдаю должное проницательности вашего старшего брата, я думаю, что мне лучше не ехать. Я уже получил через Цзиня Второго письмо Лао Цаня, в котором он убеждает меня непременно принять приглашение. Опасаясь, что дорога в ущелье Кипарисов слишком трудна и вы меня не найдете, я решил выехать навстречу. Прошу вас потрудиться и передать мой отказ – так будет лучше!.. Я не скрываюсь от обязанностей и не хочу быть заносчивым: у меня в самом деле есть основания опасаться, что я не подхожу для этой должности и могу провалить важное дело. Очень прошу извинить меня!

– Не нужно умалять свои достоинства! – воскликнул Цзыпин. – Мой старший брат просто боялся, что другим не удастся уговорить вас. Поэтому он и послал меня, чтобы я убедил вас как можно сердечнее и искреннее!

Лю Жэньфу понял, что ему не отвертеться, и, уладив все свои личные дела, выехал вместе с Цзыпином в уездный город Чэнъу. Шэнь Дунцзао, разумеется, встретил его как самого высокого гостя и во всем остальном поступил точно так, как советовал ему Лао Цань. Первое время в уезде еще случилось два-три грабежа, но через месяц стало так тихо, что даже собаки не решались ночью тявкать.

Впрочем, об этом мы больше упоминать не будем. Расскажем лучше о Лао Цане, который, покинув округ Дунчанфу, решил отправиться в главный город провинции. Он добрался до южных ворот уездного города Хэци и стал искать ночлег. К его величайшему недоумению все постоялые дворы оказались переполненными.

«Интересно, в чем дело? Никогда не бывало ничего подобного!» – подумал он. Потоптавшись немного в нерешительности, он вдруг увидел, как в ворота постоялого двора вошел какой-то человек, радостно крича:

– Все в порядке! Все в порядке! Почти пробили. Наверное, завтра утром уже можно будет ехать!

Лао Цань не успел ни о чем расспросить его. Наконец ему удалось найти хозяина.

– Есть ли у вас комнаты? – обратился он к нему.

– Все заняты, – отвечал тот. – Прошу господина отправиться в другое место.

– Но я уже был в двух домах! – возразил Лао Цань. – Нигде нет комнат. Не можете ли вы предоставить мне хоть какую-нибудь, пусть даже плохую, комнату?

– Ничего не могу! – ответил хозяин. – Вот у моего соседа за восточной стеной после обеда уехал один гость. Поспешите туда, может быть еще не заняли!

Лао Цань тотчас направился на соседний постоялый двор. Действительно, две комнаты еще пустовали. Лао Цань велел перенести туда все вещи и тотчас же вселился.

Слуга принес воды для умывания, зажег ароматную палочку и, поставив ее на стол, сказал:

– Господин может курить!

– Почему здесь так много народу? – спросил Лао Цань. – Все гостиницы переполнены.

Слуга вздохнул:

– Уже несколько дней дует сильный северный ветер. С позавчерашнего вечера вода в реке замерзла. Некоторые глыбы величиной с целую комнату! Лодочники не решаются плыть – боятся налететь на льдину и разбить лодку. Вчера в верхней излучине лед застрял. Ниже излучины лодки стали было ходить, но их так прижало льдом, что они примерзли намертво. Вечером приехал из округа Дунчанфу его превосходительство господин Ли, спешил на разговор с губернатором провинции, а тут не проехать. Страшно рассердился. Остановился в ямыне и послал всех лодочников и деревенских старост на реку лед ломать. Сегодня весь день долбили – кажется, уж можно ехать. Только ночью нельзя прекращать работу – чуть отойдешь, и река снова замерзает! Видите, господин, гостиницы забиты? Это все люди, которые переехать не могут. У нас еще сегодня утром было полным-полно, только после полудня один старик уехал. Долго стоял на реке, смотрел, а потом и говорит: «Все равно не продолбить льда! Что же, здесь до смерти ждать? Поедем-ка мы в Локоу, посмотрим, может там лучше?» Так что вам, господин, просто повезло. А то бы и остановиться негде было!

Сказав это, слуга удалился.

Лао Цань умылся, разложил вещи и, заперев комнату, вышел на берег. Река Хуанхэ текла юго-западнее. У города она делала излучину и устремлялась прямо на восток. В этом месте она не отличалась особенной шириной – один берег от другого отстоял не больше чем на два ли, то есть на сто с лишним саженей. Обломки льда громоздились друг на друга, возвышаясь над поверхностью реки на семь-восемь цуней. Лао Цань поднялся еще на двести шагов вверх и увидел, что лед на реке медленно движется. Доплывая до излучины, льдины нажимали одна на другую, но, не в силах сдвинуть всю массу, останавливались. Их настигали новые льдины и, треща, сбивались в кучу со старыми. Задние льдины, плотно прижатые потоком, налезали на передние, и те постепенно погружались под их тяжестью.

Хотя ширина русла достигала примерно ста десяти саженей, поток, несшийся в середине, не превышал в ширину и двадцати-тридцати чжанов. По обеим сторонам от него виднелись узкие полоски воды, уже покрывшиеся тонким льдом. Его ровная поверхность была занесена песком и пылью и напоминала собой речную отмель. Поток, шумно бурля, стремительно несся вперед и с силой увлекал за собой обломки льда. Большие льдины медленно наступали на берег, который уже на пять-шесть цуней был захвачен ими. Мелкие обломки вставали вертикально, точно маленькие ширмы. Прошло около часа, и лед остановился.

Лао Цань спустился к берегу. Подойдя ближе к воде, он заметил две лодки. Больше десятка человек, стоя в них, рубили лед деревянными пешнями. Порубив немного с одного борта, они поворачивались и начинали рубить с другого. На противоположном берегу виднелись еще две лодки. В них тоже работали люди.

Стало темнеть, и Лао Цань решил вернуться на постоялый двор. Он бросил взгляд на тени ив, лежащие на дамбе, и увидел, что они чуть-чуть колышутся. Это взошла луна. Лао Цань вернулся в гостиницу, вошел в свою комнату и велел слуге зажечь лампу. Поужинав, он снова отправился на дамбу.

В это время северный ветер уже утих, но неподвижный холодный воздух был, казалось, еще злее ветра. К счастью, Лао Цань давно уже надел на себя теплый халат на меху, подаренный ему Шэнь Дунцзао, и это его спасало. Люди, коловшие лед, все еще работали. На каждой лодке горел небольшой фонарь. Издали Лао Цаню показалось, что на одной стороне этих фонарей написаны иероглифы «Департамент», а на другой – «Уезд Цихэ». Лао Цань поднял голову и устремил взгляд на южные склоны гор. Они были покрыты снегом и особенно красиво блестели при луне. Вздымавшиеся рядами горные цепи сливались друг с другом. На них лежали облака, и невозможно было разобрать, где облака, а где горы. Только внимательно приглядевшись, Лао Цань наконец различил границу между ними. Хотя и те и другие были белыми и ярко сияли, лунный свет кое-где пробивался сквозь облака, и они казались прозрачными. Горы же отбрасывали от себя лунный свет и блестели несколько по-иному. Но это можно было различить только здесь, вблизи. Горы уходили на восток и вдали сливались с небом и облаками, образовывая сплошную белую массу. Любуясь отблесками лунного света на снегу, Лао Цань вспомнил строки Се Линъюня[165]:

В это время лунный свет покрыл все вокруг искрящимися бликами. Лао Цань поднял голову. На небе не было видно звезд. Лишь едва заметно мерцали семь точек Большой Медведицы, казавшиеся белыми пятнышками. Созвездие висело ковшом книзу, на западной стороне темнеющего неба.

«Месяцы и годы подобны стремительному потоку, – подумал Лао Цань. – Стоит человеку увидеть, что хвост Медведицы обращен на восток, как он уже постарел на целый год. Год за годом жить в таком странном неведении… Чем же все это кончится?» Он вспомнил строки из «Книги песен»:

и снова подумал: «Сейчас, в ту самую пору, когда для страны нужно сделать так много, эти князья и важные сановники боятся обеспокоить себя! „Лучше сделать меньше, чем перестараться“, – думают они и приводят в упадок все государственные дела. Во что все это выльется? Если в стране творится такое, что могут сделать отцы семейств?»[166]

По щекам его неудержимо полились слезы. Потеряв всякий интерес к пейзажу, Лао Цань повернулся и медленно побрел домой. По дороге он вдруг почувствовал какое-то странное ощущение на лице. Потрогал рукой – оказалось две тонкие ледяные сосульки. Лао Цань не сразу сообразил, что это такое, но потом вспомнил и невольно рассмеялся. Ведь это же его собственные замерзшие слезы! А на земле наверняка остались крошечные градинки! Лао Цань внезапно помрачнел. Вернувшись в гостиницу, он сразу лег спать.

Наутро Лао Цань снова вышел на дамбу. Обе лодки, с которых возле берегов окалывали лед, уже успели накрепко вмерзнуть в реку. Расспросив людей, стоявших на дамбе, Лао Цань узнал, что вчера продолжали рубить лед до самой полночи, но все было напрасно – едва прорубят в одном месте, как в другом замерзает. Поэтому сегодня решили прекратить работу – пусть река как следует замерзнет, тогда хоть по льду можно будет пробраться! Лао Цань мысленно одобрил этот план.

Слоняясь без дела, он добрался до города. Здесь на главной улице находилось несколько лавок. На других улицах домов с черепичными крышами было мало. Всюду царило запустение. Лао Цань уже привык наблюдать на севере такую картину и больше не удивлялся. Он вернулся в гостиницу, раскрыл свой сундук и вытащил первую попавшуюся под руку книгу. Это оказался сборник «Избранные стихи восьми эпох». Лао Цань вспомнил, что ее подарил ему один человек в главном городе провинции Хунань в благодарность за лечение. Тогда у него было очень мало времени. Он не успел подробно рассмотреть книгу и второпях сунул ее в сундук. Теперь же делать ему было решительно нечего: почему бы не ознакомиться с ней внимательнее? В книге было двадцать цзюаней[167]. Первые два занимали четырехсловные стихи, с третьего по одиннадцатый цзюань шли пятисловные стихи[168], с двенадцатого по четырнадцатый – стихи новых форм[169], с пятнадцатого по семнадцатый – стихи разных размеров. В восемнадцатом цзюане были собраны статьи о музыке, в девятнадцатом – народные песни и частушки, в двадцатом – смесь из разных сочинений. Он внимательно просмотрел оглавление: в раздел стихов новых форм были включены двадцать восемь стихотворений Се Тяо[170] и четырнадцать стихов Шэнь Юэ[171]. В раздел стихов древних также вошли стихи этих поэтов: пятьдесят четыре произведения Се Тяо и тридцать семь – Шэнь Юэ. Лао Цань немного удивился и, открыв десятый и двенадцатый цзюани, начал сличать. Как внимательно он ни смотрел, он никак не мог заметить разницы между стихами новых и старых форм[172].

«Этот сборник составлен Ван Кайюнем[173] – человеком, завоевавшим себе такую славу! – подумал Лао Цань. – Его „История хунаньской армии“[174] написана и в самом деле превосходно, да и цель ее весьма похвальна. Почему же он так странно составил этот сборник»? Он вспомнил о неудаче, постигшей Шэнь Дэцзяня[175], который в своей антологии «Источник древней поэзии» решился смешать народные частушки со стихами; о сборнике Ван Шичжэня[176] «Избранные древние стихи», который также оказался многим не по душе; о сборнике Чжан Ци[177] «Собрание древних стихов», считавшемся более или менее удовлетворительным. Впрочем, какой бы ни была лежавшая перед ним книга, сейчас она давала ему возможность развлечься сочинениями древних!

Лао Цань долго читал антологию, потом отложил ее и вышел к воротам гостиницы. Не успел он постоять и несколько минут, как вдруг к нему приблизился слуга в шапке с красными кисточками и, поклонившись, произнес:

– Когда изволили прибыть, господин Те?

– Я приехал вчера, – в недоумении ответил Лао Цань, тщетно пытаясь припомнить, чей же это слуга.

Но человек уже заметил удивление Лао Цаня. Поняв, что его не узнают, он со смехом воскликнул:

– Меня зовут Хуан Шэн! Я слуга господина Хуан Инту!

– Ой! Верно, верно! – смутился Лао Цань. – До чего же плоха у меня память! Я ведь часто бывал у вас в доме, как же я умудрился забыть тебя!

– Что вы, господин! Знатному человеку позволительно быть забывчивым!

Лао Цань рассмеялся:

– Я, конечно, не знатен, а вот что забывчив – это верно! Когда же приехал твой хозяин? Где вы остановились? Я здесь буквально умираю от скуки: очень хотелось бы побеседовать с ним!

– Его превосходительство генерал-директор Чжан послал сюда моего хозяина закупить на восемь миллионов провианта. Сейчас весь провиант уже закуплен. Порученная хозяину ревизия тоже закончена. Он уже собирался вернуться в провинцию. Но тут реку забило льдом, и ему пришлось задержаться здесь на два дня. Вы, господин, тоже живете в этой гостинице? В какой комнате?

Лао Цань указал рукой на западный флигель:

– Вот в этой половине!

– А мой хозяин – в северной! – воскликнул слуга. – Только вчера вечером вселился. До этого он был на ревизии. Сейчас он обедает в уездном управлении, у его превосходительства господина Ли. Не знаю, вернется к вечеру ужинать или нет.

Лао Цань кивнул головой. Хуан Шэн удалился.

Нужно сказать, что Хуан Инту – настоящее имя приятеля Лао Цаня, а обычно звали его Хуан Жэньжуй. Лет ему за тридцать, уроженец провинции Цзянси. Его брат из академика сделался императорским цензором и подружился с начальником канцелярии Военного совета. Благодаря этому Хуан Жэньжую удалось купить должность помощника начальника округа и приехать на ирригационные работы в провинцию Шаньдун.

Он привез с собой секретное письмо, поэтому губернатор обошелся с ним особенно любезно. Крупные чиновники тотчас стали продвигать его по службе, и вскоре Хуан Жэньжуй превратился в «его превосходительство начальника округа». Он был весьма неглуп, во время своего пребывания в главном городе провинции часто виделся с Лао Цанем, отсюда его и знал.

После разговора со слугой Лао Цань простоял еще немного в воротах гостиницы, а затем вернулся к себе в комнату. Наступали сумерки. Лао Цань не успел почитать и получаса, как почти стемнело и иероглифы различать стало невозможно. Он зажег лампу, но в этот момент услышал позади себя чей-то голос:

– Господин Бу! Господин Бу!

Лао Цань поспешно поднялся: это был Хуан Жэньжуй. Они почтительно сложили руки и приветствовали друг друга. Затем уселись и принялись рассказывать о том, что случилось с каждым из них после последней встречи.

– Вы, вероятно, еще не ужинали, господин Бу? – спросил Хуан Жэньжуй. – Мне прислали недавно котел с жареным мясом и несколько тарелочек с закусками, но боюсь, что все это окажется слишком невкусным. К счастью, я еще с утра велел своему повару сварить жирную курочку с грибами – это блюдо я и рискую предложить вам. Прошу вас, пройдемте в мою комнату и поужинаем. Древние говорили: «Даже в самый сильный ветер и дождь друг непременно придет!» Это проклятое ожидание возле замерзшей реки хуже всякого ветра и дождя. А теперь я встретился с хорошим другом – и нет больше ни одиночества, ни скуки!

– Великолепно! Превосходно! – воскликнул Лао Цань. – Раз есть хорошая еда, меня и приглашать не надо – сам пойду!

Хуан Жэньжуй бросил взгляд на лежавшие на столе книги и, взяв первую попавшуюся, открыл ее. Это был сборник «Избранные стихи восьми эпох».

– Мне кажется, они неплохо подобраны! – произнес Хуан, пробежал глазами несколько стихов, положил книгу на место и добавил: – Так прошу вас, пойдемте ко мне! – И они двинулись вперед.

Предварительно Лао Цань прибрал книги и запер дверь на замок. Когда он вошел на половину Хуан Жэнь-жуя, он увидел перед собой просторную комнату, разделенную на три части. На дверях висели толстые суконные портьеры. Посреди комнаты стоял небольшой столик, известный под названием «стола восьми бессмертных»[178], покрытый блестящей черной скатертью.

– Ужин принесли? – обратился Хуан Жэньжуй к слуге.

– Придется чуть-чуть подождать, господин, – ответил тот. – Курица еще не сварилась.

– Тогда неси закуски и вино, – приказал Хуан Жэньжуй.

Слуга поклонился и вышел. Через некоторое время он вернулся и расставил на столе четыре бокала, положив подле них четыре пары палочек.

– А кто еще будет? – осведомился Лао Цань.

– Подождите немного, сами увидите! – загадочно улыбнулся Хуан Жэньжуй.

Слуга пошел за стульями.

– Сядем на кан! – предложил хозяин.

Устланный тростниковыми циновками кан был расположен в западной части комнаты. Хуан Жэньжуй постелил посредине тигровую шкуру и поставил на нее поднос с курительными приборами. По обе стороны от него были положены два валика из волчьих шкур. В глубине горела яркая лампа «тайгу».

Почему эта лампа называлась «тайгу»? Дело в том, что в провинции Шаньси было много богатых людей, пристрастившихся к опиуму. Поэтому опиум, изготовлявшийся в этой провинции, отличался особенно высоким качеством. Тайгу – название уезда провинции Шаньси. Здесь издавна делались красивые и яркие лампы с ровным высоким пламенем, которые считались лучшими в мире. К сожалению, они производились в Китае. Если бы они появились впервые в Европе или Америке, то их изобретателя наверняка принялись бы прославлять в газетах, а государство выдало бы ему патент. Но в Китае не было такого правила. Поэтому имя изобретателя лампы «тайгу», так же как и имя создателя опийной трубки из области Шоучжоу[179], осталось похороненным, несмотря на то что вся Поднебесная пользуется их изделиями. Хотя их усилия были направлены на вредное дело[180], совершенно очевидно, что их побуждала к этому эпоха.

Но довольно об этом.

На подносе было несколько коробочек, покрытых голубым цзинтайским[181] лаком, и две длинные трубки из гуандунского бамбука. По обеим сторонам от курительного прибора лежали подушки. Хуан Жэньжуй пригласил Лао Цаня сесть на почетное, верхнее место, а сам улегся, взял шпильку с шариком опиума, положил его в трубку и закурил.

– Что же вы не курите, господин Бу? – обратился он к Лао Цаню. – Конечно, курить эту штуку постоянно очень вредно – можно стать больным человеком и потерять всякую способность к труду. Но если сдерживать себя и лишь изредка покуривать для развлечения, то это очаровательная вещь! Что за охота вам отказывать себе в этом удовольствии?

– У меня очень много друзей, курящих опиум, – отвечал Лао Цань. – Ни один из них не собирался предаваться этому пороку, просто забавлялись, забавлялись и, наконец, доигрались. А уж если пристрастишься, оно не только не приносит никакого удовольствия, а напротив, начинает угнетать. Мне кажется, что вы тоже перешли грань.

– У меня есть чувство меры, и я никогда не попадусь на эту удочку! – возразил Хуан Жэньжуй.

В этот момент послышался шорох портьер и в комнату вошли две девушки. Первой из них, с лицом, похожим на утиное яичко, было не больше семнадцати-восемнадцати лет. Другой – лет пятнадцать-шестнадцать. Ее личико по форме своей напоминало дынное семя. Войдя в комнату, они почтительно склонились.

– А, это вы! – произнес Хуан Жэньжуй и, указывая на Лао Цаня, продолжал: – Это господин Те, мой друг по провинции. Цуйхуань, прислуживай господину Те, садись сюда!

Лао Цань видел, как старшая девушка впорхнула на кан и села рядом с Хуан Жэньжуем. Младшая осталась стоять в смущении, не решаясь последовать приказу. Лао Цань снял туфли, бросил их в глубину кана и, поджав под себя ноги, выпрямился. Затем он пригласил девушку сесть. Она чуть склонилась и боязливо присела на край.

– Я слышал, что в здешних местах давно уже искоренили проституцию! – обратился Лао Цань к Хуан Жэньжую. – Откуда же она снова появилась?

– Да, действительно, здесь такого нет! – ответил тот. – Это сестры. Они занимались своим ремеслом в заведении «Эршилипу» в провинции Пинъюань. Родители их раньше жили в этом городе, а потом мать вместе с дочерьми поселилась в заведении. Месяц назад их отец умер, и матери пришлось возвратиться. Боялась, что они сбегут, поэтому взяла их с собой. Но здесь отдавать в публичный дом не стала. В это время я как раз умирал тут со скуки – вот и пригласил их к себе. Эту зовут Цуйхуа[182], а твою – Цуйхуань[183]. Посмотри, какая у них белоснежная кожа! Они просто прелестны! А руки? Бьюсь об заклад, что тебе понравится!

– Да теперь уж смотреть нечего! – рассмеялся Лао Цань. – Разве ты ошибешься?!

Цуйхуань, которая по-прежнему сидела, прижавшись к Хуан Жэньжую, крикнула сестре:

– Зажги трубку и поднеси господину Те!

– Господин Те не курит, – промолвил Жэньжуй. – Ты скажи лучше, чтобы она мне приготовила трубочку! – И он протянул Цуйхуань шпильку для опиума.

Та почтительно склонилась, положила в трубку шарик опиума, зажгла и подала Жэньжую. Хуан, с шумом вдохнув в себя воздух, одной затяжкой выкурил всю трубку. Цуйхуань снова приготовилась было зажечь, но в этот момент слуга, который уже успел расставить на столе тарелочки с закусками и тушеное мясо, произнес:

– Прошу господ пить вино!

Хуан Жэньжуй поднялся:

– Выпьем по чашечке! Ведь сегодня холодно!

Он снова пригласил Лао Цаня занять почетное место, сам сел напротив и девушкам тоже приказал сесть. Старшая, Цуйхуа, подняла чайник с вином и наполнила чашки. Затем, поставив чайник, взяла палочки и положила закуски Лао Цаню.

– Хватит, хватит, не нужно больше! – сказал Лао Цань. – Мы ведь не новобрачные, я и сам сумею поесть! – И в свою очередь добавил закуски Хуан Жэнь-жую.

Хуан тоже взялся за палочки, намереваясь поухаживать за Цуйхуань, но та поспешно вскочила.

– Прошу вас, не нужно! – сказала она и, подцепив палочками закуску, добавила Цуйхуа.

– Я сама! – воскликнула Цуйхуа.

Она взяла палочки, поднесла их ко рту, попробовала немного кушанья и положила палочки обратно. Жэньжуй уговаривал Цуйхуань поесть. Та каждый раз благодарила, но за еду не принималась. Вдруг Жэньжуй что-то вспомнил и хлопнул ладонью по столу.

– Да, совсем забыл! – воскликнул он и громко, во весь голос, крикнул: – Сюда!

Портьеры распахнулись, в комнату вошел слуга и остановился на некотором расстоянии от стола. Хуан кивком головы подозвал его и шепнул ему что-то на ухо.

– Слушаюсь! – произнес слуга и, повернувшись, вышел.

Через несколько минут в комнате появился мужчина в синей стеганой одежде. В руках у него были две трехструнные китайские гитары – сань-сяньцзы. Он вручил одну из них Цуйхуа, другую – Цуйхуань и, обратившись к последней, внушительно произнес:

– Раз тебя пригласили на ужин, хорошенько прислуживай господам!

Цуйхуань, казалось, не расслышала его и лишь исподлобья бросила на него недовольный взгляд.

– Тебе велят есть! Ты не понимаешь? – грозно продолжал мужчина.

Цуйхуань кивнула головой.

– Понимаю! – тихо произнесла она.

Она снова подняла палочки и положила Жэньжую на тарелку дымящуюся куриную ножку. Другой кусок она добавила Лао Цаню.

– Не нужно больше! Хватит! – сказал Лао Цань.

Хуан Жэньжуй поднял бокал:

– Давай осушим чашки! Пусть сестры споют нам, а мы выпьем!

Девушки тотчас настроили гитары и, чередуясь, спели куплет за куплетом. Хуан Жэньжуй долго шарил палочками в одной из мисок, но, так и не найдя ничего путного, решил сострить:

– Все эти кушанья имеют свои прозвища. Ты не знаешь их?

– Нет, не знаю, – ответил Лао Цань.

– Это блюдо называется «ощетинившиеся от ярости акульи плавники». Это – «трепанги, которые не гнутся и не ломаются». Это – «курица почтенного возраста и высоких добродетелей». Это – «утка, истощенная вином и пороками». Вон там – «локоть, который сам вырывается из рук», а здесь – «суп, водянистый, как душа подданного»…

Оба друга громко рассмеялись.

Сестры сыграли еще несколько песенок. Вошел слуга со сваренной собственноручно курицей.

– Я думаю, вина больше чем достаточно! – сказал Лао Цань. – Не лучше ли попробовать эти чудесные кушанья, пока они еще не остыли?

Слуга тотчас внес четыре миски. Цуйхуа встала, приняла их и, поставив перед каждым по тарелке, налила бульон. Все принялись за еду. После ужина гости вытерли лицо мокрыми горячими полотенцами.

– Давайте посидим еще на кане! – предложил Хуан Жэньжуй.

Слуга вынес посуду с остатками ужина. Все забрались на кан. Лао Цань снова оказался в верхнем конце, Хуан Жэньжуй – в нижнем. Цуйхуа, нежно прижавшись к Хуану, разжигала ему трубку. Цуйхуань сидела на краю кана и робко водила рукой по струнам гитары.

– Лао Цань! – позвал Хуан Жэньжуй. – Я давно уже не слыхал твоих стихов. Сегодня по случаю нашей встречи на чужбине ты непременно должен что-нибудь сочинить, а мы поможем тебе!

– Когда я увидел сегодня замерзшую реку, у меня родилось сильное желание сочинить стихотворение, – откликнулся Лао Цань, – и я уже совсем было решил его написать, но твое приглашение спутало все мои планы, и стихотворение ушло в ту самую утку, которая оказалась «истощенной вином и пороками».

– Ну, не упрямься, как «локоть, который сам вырывается из рук», а то у меня «от ярости встанет дыбом вся щетина»! – лукаво произнес Хуан Жэньжуй, и оба громко захохотали.

– Ладно, ладно, – сказал Лао Цань. – Завтра напишу!

– Нет, так дело не пойдет! – воскликнул Хуан Жэньжуй. – Ты только посмотри: этот кусок стены выбелен как будто специально для твоих стихов.

– Я предоставляю это тебе! – замотал головой Лао Цань.

Хуан Жэньжуй положил трубку на курительный поднос.

– Малейшее промедление смерти подобно! Разве можешь ты поступить подобным образом?!

Он вскочил и, быстро отойдя в другой конец комнаты, принес кисть, тушечницу и палочку туши. Положив все это на стол, он промолвил:

– Цуйхуань, разотри тушь!

Девушка капнула в тушечницу немного холодного чая и начала растирать. Через некоторое время она сказала:

– Готово, можно писать!

Жэньжуй взял тряпку и обратился к сестрам:

– Цуйхуа! Ты будешь держать свечу. Цуйхуань поднесет тушечницу, а я вытру со стены пыль! – И он сунул кисть Лао Цаню в руки.

Цуйхуа подняла подсвечник. Жэньжуй спрыгнул с кана, подошел к стене и тщательно обтер пыль. Девушки тоже сошли с кана и встали по обе стороны от него.

– Ну, иди, иди! – сказал Хуан.

Лао Цань рассмеялся:

– Да, ты умеешь раззадорить!

Он поднялся с кана, обмакнул кисть в тушечницу, подышал на нее и написал на стене несколько кривых иероглифов. Цуйхуань, боясь, что тушь может застыть, все время дула на нее. Но на кисти уже образовалась тонкая корочка, и кончик ее становился все толще.

Наконец Лао Цань кончил писать, и они прочли следующее:

– Прекрасные стихи! – дочитав до конца, воскликнул Хуан Жэньжуй. – Почему вы не подпишете их?

– Я хочу заключить их так: «Сочинил Хуан Жэньжуй, живущий к западу от Янцзы»! – ответил Лао Цань.

– Нет, нет, ни в коем случае! – вскричал Хуан Жэньжуй. – Присвоить себе славу поэта, а заодно раструбить по всему свету, что ты якшаешься с проститутками и пьешь вино! Да за такие вещи от должности отстраняют!

Лао Цань подписал стихи двумя иероглифами своего имени – «Буцань» – и возвратился на кан.

Цуйхуань и ее сестра поставили на место тушечницу и подсвечник, присели над жаровней и стали греть руки. Видя, что угли скоро прогорят, они стали добавлять в жаровню свежего угля.

Лао Цань встал, повернулся к Хуан Жэньжую и, почтительно сложив руки, сказал:

– Извините за многочисленные хлопоты, которые я вам доставил. Пойду к себе спать!

Хуан пытался удержать его:

– Не торопитесь! Куда вам спешить? Мне сегодня рассказали об одном страшном преступлении, в результате которого было загублено огромное количество жизней! Что-то совершенно невероятное! Мне нужно обязательно посоветоваться с вами. Завтра, еще до рассвета, я должен доложить о нем. Дайте мне выкурить еще две трубочки, собраться с духом, и я все расскажу вам!

Лао Цаню пришлось снова усесться. О том, что поведал Хуан Жэньжуй, вы узнаете из следующей главы.