Итак, раздался ужасный грохот, казалось, будто небо обрушилось на землю. От страха у Цзыпина задрожали колени и душа на миг покинула тело. Ему показалось, что горы сейчас придавят домик. Но Хуан Лунцзы, который шел вслед за ним, произнес успокоительно:

– Не бойтесь! Это поток подмыл снег на горах, и часть его – вместе со льдом – обрушилась. Потому и произошел такой шум!

Они снова свернули на север, впереди открылась дверь в нишу.

Помещение было шириной всего в два комнатных простенка. В глубине стены, обращенной к горам, виднелось окошко. Остальные стены были ровными и белыми как снег. Кверху они закруглялись, образуя свод, очень напоминавший нишу у городских ворот. Обстановка оказалась чрезвычайно простой: несколько табуреток, сделанных из корней дерева разной величины, но отшлифованных до блеска, и несколько столиков – не квадратных и не круглых, – тоже естественных, образовавшихся из причудливых сплетений древнего тростника. У восточной стены стояла узкая односпальная лежанка из сухого дерева. На ней были одеяло и подушка. Возле кровати виднелись два или три потемневших от времени бамбуковых сундучка, вероятно наполненные одеждой и прочей утварью. Ни лампы, ни свечи в комнате не было, и лишь в северную стену были вделаны две крупные «жемчужины, светящие в ночи», каплеобразной формы. Свет, который они излучали, был красноват и не очень ярок.

Пол покрывал мягкий толстый ковер, на котором едва были слышны шаги. Рядом с лежанкой возвышалась этажерка, до самого верха набитая книгами, все они были рукописными, с необрезанными краями. Между двумя «жемчужинами, светящими в ночи», висело несколько музыкальных инструментов: две лютни, две цитры – как называются остальные, Цзыпин не знал.

Войдя в нишу, Юйгу задула свечу и поставила ее на подоконник. Потом она села и начала прислушиваться к каким-то странным звукам, доносящимся с гор. Шум не прекращался.

– Откуда в здешних горах так много тигров? – спросил Цзыпин.

Юйгу засмеялась:

– Когда деревенский приезжает в город, он вечно чего-нибудь не понимает, и над ним все потешаются. Вы, городской человек, сейчас в деревне: остерегайтесь стать смешным.

– Нет, вы послушайте, – заупрямился Цзыпин, – что это за звук: «у-у-у»? Разве это не тигры ревут?

– Это волки! – улыбнулась Юйгу. – Разве бывает сразу так много тигров? К тому же тигр ревет протяжно, а у волка вой короткий, отрывистый: поэтому часто говорят, что он лает. Древние очень мудро придумывали слова!

Тем временем Хуан Лунцзы придвинул к спорящим два продолговатых столика и положил на один из них лютню, а на другой – цитру. Юйгу поставила рядом три табурета и пригласила Цзыпина сесть. Дядя и племянница настроили инструменты и тоже уселись. Проведя рукой по струнам, Юйгу бросила несколько слов Хуан Лунцзы и заиграла.

Сначала она едва касалась струн и лютня звучала мягко и отдаленно. Потом звук стал усиливаться, все громче, громче – и затем опять смягчился. Характерная мелодия цитры словно перекликалась с лютней. Но стоило внимательно вслушаться, и начинало казаться, будто «жемчужины, светящие в ночи», тихонько поют, спрашивая друг друга о чем-то и сразу же отвечая. После нескольких куплетов к музыкальному рассказу примешалась жалоба: печальная, гневная. Звуки становились все более тяжелыми, бурными. Но еще три или четыре пассажа – и музыка медленно начала стихать, снова становясь прозрачной, спокойной, далекой.

Цзыпин сам умел играть на лютне и сейчас воспринимал игру с наслаждением. Но цитру ему никогда не приходилось слышать, поэтому он ловил ее мелодию с особенным вниманием. Кто мог подумать, что вся прелесть цитры состоит в партии, исполняемой левой рукой! Извлекая звуки правой рукой, музыкант пальцами левой умерял дрожание струн, и звуки получались мягкими, гибкими. Казалось, будто ты уже слышал их где-то.

Сначала Цзыпин старался изучать движения пальцев музыканта, следить за переливами мелодии, но вскоре он весь обратился в слух и пальцев уже не видел. Потом он утратил способность слушать и почувствовал, как тело его, колеблясь подобно опавшему лепестку, плывет вслед за ветром куда-то к облакам.

Много ли времени прошло, он не помнил. Он был опьянен, погружен в волшебное забытьё. Вдруг раздалось несколько звонких, металлических аккордов, и лютня с цитрой разом смолкли.

Цзыпин вдруг снова обрел способность видеть и слышать. В изумлении он привстал и, поклонившись, молвил:

– Это мелодия чудодейственна! В свое время я в течение двух лет учился играть, видел много знаменитых мастеров. Как-то раз мне довелось услышать самого господина Сунь Циньцю. Он исполнял партию из оперы «Осень в ханьском дворце»[127], и я вообразил тогда, что это совершенно исключительная, ни с чем не сравнимая вещь. Мог ли я подумать, что сегодня услышу нечто такое, что во много раз превосходит и искусство господина Суня, и его оперную партию! Скажите мне, пожалуйста, что это за мелодия? Записана ли она?

– Эта вещь называется «Море и ветер», – отвечала Юйгу. – Она никогда не была записана. Но на свете действительно нет ничего прекраснее ее. Секрет здесь не только в манере исполнения, но и в древней горной мелодии, которой почти никто не знает. Те мелодии, которые играете вы, исполняются всегда одним человеком. Если же играют двое, то оба они исполняют мотив в одной и той же тональности. В том случае, когда берется «гун»[128], оба играют в «гун»; когда берется «шан»[129], оба играют в «шан». Никто даже не осмеливается перейти на «юй»[130] или «чжи»[131]. Если исполняют трое или четверо – то же самое. Фактически это одновременная, а не совместная игра. В наших же мелодиях первый музыкант никогда не играет то же, что второй. Один играет в тональности «гун», а другой – в «шан»; или один – в «цзяо»[132], а другой – в «юй». Получается гармония, а не однообразие. Мы стремимся действовать по принципу Конфуция: «Благородные люди всегда находятся в мире, хотя сами по себе они и неодинаковы»[133]. Это слово – «мир», «согласие» – долгое время толковали ошибочно!

Девушка встала и, подойдя к дверям, что-то крикнула. Цзыпин не расслышал ее слов. Он увидел только, как Хуан Лунцзы тоже встал и стал вешать лютню и цитру на стену.

Поднялся и Цзыпин. Приблизившись к стене, он с интересом начал рассматривать «жемчужины, светящие в ночи», собираясь впоследствии похвастаться перед друзьями тем, что видел. Наконец он решился потрогать их. Но жемчужины неожиданно оказались настолько горячими, что он обжегся.

«Отчего это?» – удивленно подумал он. Заметив, что Хуан Лунцзы повесил музыкальные инструменты на стену, он обратился к нему:

– Господин, что это?

– Это жемчужины Черного дракона! – смеясь, отвечал тот. – Разве вы не знаете?

– Да, но почему они обжигают? – еще больше удивился Цзыпин.

– Эти камни были выплюнуты огненным драконом. Естественно, что они горячие!

– Пусть даже дракон был огненным, – не унимался Цзыпин, – но неужели они могут вечно оставаться раскаленными?

– Значит, вы все-таки не поверили мне? – смеясь, продолжал тот. – Ну ладно, если не верите, я покажу вам, почему они горячие!

С этими словами Хуан Лунцзы отогнул маленький крючок, который торчал сбоку одной из «жемчужин», и распахнул ее, словно створку двери. Внутри оказалось небольшое углубление, заполненное маслом, в котором плавал нитяной фитиль, продетый в плотную бумажную трубочку. Над ним был сделан миниатюрный дымоход, уходящий в глубь стены и покрытый толстым слоем сажи. Принцип использовался тот же, что и в керосиновой лампе, только еще не усовершенствованный, поэтому внутри и накопилось столько копоти.

Цзыпин посмотрел на все это и в свою очередь рассмеялся. Затем он начал внимательно исследовать прозрачную створку. Она оказалась гладко отшлифованной раковиной большой устрицы. Потому и свет от нее исходил не такой яркий, как от заморской лампы[134].

– Ну, – разочарованно сказал Цзыпин, – проще купить обыкновенную керосиновую лампу. Ведь она значительно экономнее!

– Разве найдешь здесь лавку, в которой торговали бы иностранными товарами! – возразил Хуан Лунцзы. – Это масло добывается в горах и по существу похоже на ваш керосин. Только у нас не умеют обрабатывать его, поэтому оно такое мутное, да и света от него недостаточно. Вот мы и вставили свою лампу в стену!

Говоря это, он закрыл раковины, и глазам Цзыпина вновь предстали две крупные жемчужины.

– А из чего сделан этот ковер? – продолжал заинтересованный Цзыпин.

– В просторечии материал для него именуется «плащевой травой», – ответил Хуан Лунцзы. – Из этой травы очень удобно делать плащи, поэтому она так и названа. Когда эта трава чуть подсохнет на корню, ее собирают и сушат на солнце. Потом разрезают на тонкие нити и ткут вместе с пенькой. Это работа Юйгу! В горах довольно сыро, поэтому пол сначала посыпают слюдой, а потом стелют ковер. Вот люди и не болеют. Эти стены тоже сделаны из порошка слюды, смешанного с глиной. Они и от сырости предохраняют, и холода не пропустят: во много раз лучше, чем ваши, известковые!

Цзыпин продолжал осматривать комнату. На стене висел какой-то странный предмет, похожий на лук для трепания хлопка, но снабженный множеством струн. Цзыпин понял, что это музыкальный инструмент.

– Как называется этот предмет? – спросил он.

– Это кунхоу![135] – ответил Хуан Лунцзы. Цзыпин потрогал струны, звук получился глуховатым.

– Среди стихов, которые мы читали в детстве, часто попадался мотив «Кунхоуские мелодии»[136], – задумчиво произнес он. – Но я, признаться, никак не ожидал, что кунхоу так выглядит. Прошу вас, господин, возьмите на нем несколько аккордов, расширьте мои познания!

– Если я буду играть один, вы не услышите ничего особенного, – промолвил Хуан Лунцзы. – Сейчас я узнаю время: может быть, нам удастся пригласить еще одного гостя. Тогда можно будет сыграть!

Он подошел к окну и взглянул на месяц.

– Сейчас не больше одиннадцати часов! – сказал он. – Я думаю, что сестры Сан еще не спят, надо будет позвать их! – И, обратившись к Юйгу, спросил: – Господину Шэню хочется послушать кунхоу… Ты не знаешь, Ху из семьи Сан сможет прийти?

– Когда старик принесет чай, я попрошу его сходить к ним! – откликнулась девушка.

Все снова уселись. Вошел старик, неся перед собой на подносе маленькую жаровню из красного фаянса, кувшин, небольшой чайник и несколько чашек. Все это он расставил на низеньком столике.

– Сходи к Санам и спроси, смогут ли Хугу и Шэнгу прийти к нам! – приказала девушка.

– Слушаюсь! – произнес старик и вышел.

Хозяева и гость продолжали сидеть у столика из сливового дерева. Ближе всех к окну находился Цзыпин. Юйгу подала мужчинам влажные полотенца для вытирания лица, и все трое принялись молча пить чай.

Цзыпин заметил на подоконнике несколько книг и, взяв одну из них, положил перед собой. На обложке было четыре крупных иероглифа: «Рассказы людей здешних мест». Он раскрыл книгу, в ней оказались и стихи, и изящная проза, но больше всего попадалось народных песенок со строками разной длины[137]. Книга походила на рукописную запись[138]. Иероглифы были выведены с исключительным изяществом. Цзыпин прочел несколько строф, но многое осталось ему непонятным. Он снова полистал книгу и вдруг наткнулся на разрисованный лист почтовой бумаги с четырьмя куплетами, выдержанными в четырехсловном размере. Стихи были написаны на отдельном листочке, и у Цзыпина зачесались руки.

– Вы разрешите мне взять на некоторое время этот листочек? – спросил он Юйгу. – Я хочу переписать эти стихи.

Девушка взяла в руки стихи, пробежала их глазами и, возвратив Цзыпину, сказала:

– Если они вам нравятся, возьмите себе этот листок!

Цзыпин снова внимательно вгляделся в стихи и прочел:

ПЕСНЯ ПРО ТИГРИЦУ

– Эти стихи очень похожи на древние сказы. Они, вероятно, повествуют о каких-то реальных событиях. Расскажите, пожалуйста, в чем тут дело! – обратился к хозяевам Цзыпин.

– Поскольку книга называется «Рассказы жителей здешних мест», никому другому об этих вещах говорить нельзя… – отвечал Хуан Лунцзы. – Погодите, через несколько лет все узнаете!

– Тигрица – это ваш почтенный Юй, – вмешалась девушка, – а об остальном вы и сами можете догадаться!

Цзыпин понял и не стал больше расспрашивать. В этот момент вдалеке послышались голоса и смех. Потом в коридоре раздались шаги, которые все приближались и наконец достигли самых дверей. Появился старик.

– Барышни Сан пришли! – сказал он.

Хуан Лунцзы и Юйгу поднялись навстречу. Цзыпин тоже встал. Впереди шла девушка лет двадцати в яркой фиолетовой кофте с желтыми цветами и темно-синей, словно перья ласточки, юбке. Волосы у нее были уложены локонами и напоминали клубящиеся облака. За ней шла совсем молоденькая девушка лет тринадцати или четырнадцати, одетая в ярко-синий халатик и красные шаровары с крупными белыми цветами. Ее волосы были связаны на голове узлом, в котором красовался изумрудный цветок, похожий на лист водяной лилии. Она робко переступила порог комнаты и остановилась.

Девушек усадили. Юйгу представила им Цзыпина:

– Это младший брат правителя уезда Чэнъу господина Шэня. Он не успел добраться до села и остановился переночевать здесь. Я пригласила к себе дядю Луна, и господин Шэнь, кажется, с большим удовольствием с ним поговорил. Теперь ему хочется послушать игру на кунхоу, поэтому мы вас и побеспокоили. Чрезвычайно виновата, что нарушила ваш чистый сон!

– Да разве осмелимся мы играть перед таким гостем! – в один голос воскликнули девушки. – Он не вынесет нашей ужасной музыки…

– Ну ладно, ладно! Не скромничайте! – прервал их Хуан Лунцзы.

Юйгу указала на девушку в фиолетовой кофте и представила ее Цзыпину.

– Это – сестра Хугу… А это – сестричка Шэнгу, – продолжала она, указав на младшую. – Обе они наши близкие соседки. Мы видимся с ними чаще, чем с другими.

Цзыпин в свою очередь произнес несколько вежливых фраз и стал исподтишка разглядывать девушек. Он заметил, что у Хугу полные щеки с ямочками, длинные брови и глаза, похожие на два серебряных абрикоса. В ее алых губах, белоснежных зубках – во всей ее красоте было что-то смелое и мужественное, в то время как младшая, Шэнгу, покоряла своей нежностью, милым кокетством, искрящимся в тонких бровях и ясных глазках.

Вошел старик. Взяв кувшин и чайник, он наполнил их водой и тотчас удалился. Юйгу поставила еще два чайных прибора и принялась угощать девушек.

– Уже поздно, – заметил Хуан Лунцзы. – Пора начинать!

Юйгу сняла со стены кунхоу и положила его перед Хугу. Но та даже не захотела взять в руки инструмент.

– Я играю на кунхоу значительно хуже вас, сестрица! Зато у меня с собой есть рожок, а у сестры Шэн-гу – колокольчики. Лучше вы сыграйте на кунхоу, а мы станем вам аккомпанировать. Не правда ли, это будет прелестно?

– Правильно, отлично! – воскликнул Хуан Лунцзы. – Так и сделайте!

– А вы что будете делать, дядя Лун? – осведомилась старшая.

– Я? Слушать! – отвечал Хуан Лунцзы.

– И не стыдно вам! – шутливо погрозила ему пальцем девушка. – Эка невидаль: слушать! Дракону полагается выть, тигру реветь, вот вы и подвывайте!

– Это только водяной дракон умеет выть! – невозмутимо отпарировал Хуан Лунцзы. – А я полевой дракон, ни на что не годный: умею только прятаться!

– Придумала! – вдруг вскрикнула Юйгу.

Отложив кунхоу, она подбежала к маленькому столику, расположенному возле стены, схватила каменный гонг и поставила его перед Хуан Лунцзы.

– Ну вот, теперь вы можете подвывать и, кроме того, бить в гонг! Отбивайте такт – вот все, что от вас требуется!

Хугу извлекла из-под полы рожок. Он сиял, словно самородная яшма, даже глазам становилось больно. Девушка тихонько подула в него. Тут только Цзыпин увидел, что сбоку в рожке проделано не то семь, не то восемь маленьких отверстий. Прикрывая поочередно каждое отверстие пальцем, можно было извлекать из рожка все звуки гаммы.

«Да, это не то что раковины патрульных солдат[139], которые способны издавать лишь протяжные, ноющие звуки!» – подумал Цзыпин. Рожок играл мелодично и в то же время прерывисто. Звуки его были печальны.

Юйгу положила кунхоу на колени, настроила его и стала прислушиваться к звукам рожка. Шэнгу, взяв в левую руку четыре колокольчика, а в правую три, напряженно следила за лицом Хугу. Вдруг Хугу оборвала звук рожка. В то же мгновение ее сестра тряхнула всеми семью колокольчиками, и они рассыпались чистым серебряным звоном.

А Юйгу уже подняла кунхоу и, медленно, но сильно оттягивая струны, завела протяжную, печальную мелодию. Звон колокольчиков уже умолк, а кунхоу продолжал звучать, переплетаясь со звуком рожка. Казалось, буйный ветер подхватил тучи песка, желая потрясти стены и черепичную крышу дома. И колокольчики, один за другим вступая в мелодию, усиливали эту нестройность, это смятение и одновременно наполняли их своеобразным ритмом.

Хуан Лунцзы сидел, глядя на небо, и, сложив трубочкой губы, подпевал в такт. Голос, звуки рожка, звон струн и колокольчиков слились воедино. В этой музыке было все: шум ветра, плеск воды, топот людских ног, цоканье копыт, шелест боевых знамен, звон копий и даже барабанный бой…

Прошло, вероятно, не менее получаса, пока наконец Хуан Лунцзы ударил молоточком по гонгу. Сливающиеся в единую гармонию звуки мелодии, словно найдя выход, вырвались на свободу и понеслись вверх. В это время аккорды кунхоу почти замерли, рожок звучал все глуше. Один лишь гонг продолжал гудеть громко и торжественно.

Шэнгу поднялась и снова тряхнула колокольчиками. Они зазвенели, и музыка смолкла.

– Я причинил вам столько беспокойства! Чрезвычайно вам признателен! – вскочив и почтительно сложив руки, молвил Цзыпин.

– Вы просто шутите! – воскликнули все.

– Скажите мне, пожалуйста, как называется эта мелодия? – продолжал Цзыпин. – Почему в ней так много воинственных звуков?

– Эта вещь носит название «Высохшее тутовое дерево», она также называется «В шуме ветра слышен стук копыт». Сложена она на распространенный военный мотив. Кстати, среди мелодий, исполняемых на кунхоу, нет ни одной спокойной, ласкающей – все они скорбные, грозные… и нередко вызывают у слушателей слезы!

Во время разговора все музыканты успели вернуть свои инструменты на прежнее место и вновь усесться.

– Почему так долго не возвращается сестрица Пань? – спросила Хугу у хозяйки.

– У нее сынишка был болен. Больше двух месяцев она с ним возилась, поэтому и задержалась!

– А чем он болел? – вмешалась Шэнгу. – Почему так долго пришлось его лечить?

– Мальчишка шаловливый: только поправится, как снова съест что-нибудь нехорошее и опять заболевает. Уже два раза так было. Попробуй вылечи такого!

Поговорив еще немного о разных домашних делах, девушки встали и начали прощаться. Цзыпин тоже поднялся.

– Может быть, нам посидеть на той половине? – произнес он. – Сейчас уже, наверное, за полночь. Барышня Юйгу, вероятно, хочет спать!

Они пошли вперед и снова оказались в галерее. Но в окнах уже не сиял ночной свет. Вершины гор были ярко озарены луной, в то время как сами горы погрузились во мрак. Месяцу исполнилось, должно быть, дней тринадцать, так как он успел изрядно покоситься на запад.

Когда они вошли в восточные покои, Юйгу сказала:

– Вы посидите, а я провожу сестриц Ху и Шэн.

– Не нужно, не нужно! – воскликнули девушки. – Мы пришли со слугой, он ждет нас на той половине!

Сестры так долго уговаривали Юйгу, что та наконец была вынуждена согласиться.

– Ты тоже иди к себе! – обратился к ней Хуан Лунцзы. – А мы еще немного посидим!

И Юйгу отправилась в свою нишу, сказав на прощание:

– Господин Шэнь! Вам постелено на тахте. Простите, что должна вас покинуть!

Когда она ушла, Хуан Лунцзы задумчиво произнес:

– Лю Жэньфу – хороший человек, но у него есть один недостаток: он чересчур строгого нрава. В горах и лесах он чувствует себя прекрасно, а вот в городе он вряд ли сможет жить. Примерно около года вы еще сможете его использовать, а потом… потом все переменится!..

– А что будет через год? – спросил Цзыпин.

– По крайней мере, какие-то изменения произойдут. Через пять лет поднимется буря, а через десять – мир будет уже совсем не похож на нынешний!

– Хорошо это или плохо?

– Конечно, плохо! – промолвил Хуан Лунцзы. – Впрочем, известно, что «плохое – это хорошее; хорошее – это плохое; неплохое не является хорошим; а нехорошее не является плохим»!

– Что-то я не совсем понимаю! – возразил Цзыпин. – Я всегда думал, что хорошее есть хорошее, а плохое – плохое. Если же стать на вашу точку зрения, то невозможно будет отличить ложь от правды! Прошу вас, поясните мне вашу мысль. Я, бесталанный, в свое время был знаком с людьми, которые увлекались буддийскими книгами: «Телесное есть пустота, а пустота есть телесное» – и прочее. Эта бессмысленная болтовня только затуманивает человеку мозги. Сегодня, когда я увидел вас, мне показалось, будто тучи и туман исчезли и моим глазам предстало ясное небо. Никак не думал, что вы способны исповедовать те же заумные идеи! Мне это чрезвычайно неприятно!

– Позвольте тогда задать вам один вопрос, – сдержанно произнес Хуан Лунцзы. – Вот эта Луна, когда ей пятнадцать дней, светит очень ярко, а после этого темнеет и по прошествии тридцати дней вообще исчезает. Объясните мне, пожалуйста, почему каждый месяц третьего числа она появляется в виде серпа, а потом начинает постепенно увеличиваться? И почему после пятнадцати дней она начинает так же постепенно исчезать?

– Это очень легко объяснить! – ответил Цзыпин. – Ведь Луна сама не светит: она только отражает лучи солнца. Поэтому сторона Луны, обращенная к Солнцу, светлая, а противоположная сторона – темная. В первых числах каждого месяца Луна наклонена к Солнцу и мы видим три десятых ее освещенными, а семь десятых – темными. Так получается серп. На деле же форма Луны ничуть не изменяется, ее полнота и ущербность – это лишь то, что видит человеческий глаз. К самой Луне они не имеют никакого отношения.

– Если вы понимаете это, – промолвил Хуан Лунцзы, – то должны согласиться и с тем, что хорошее может являться одновременно плохим, а плохое – хорошим. Точно так же, как Луна наполовину бывает светлой, а наполовину темной.

– Это разные вещи! – возразил Цзыпин. – Луна действительно никогда не бывает полной или ущербной, а может быть только освещенной или затененной. Она всегда наполовину светлая, а наполовину темная. Время, в которое Луна обращена к людям своей светлой стороной, называют полнолунием, а когда она повернута темной стороной, говорят, что ночь безлунна. До восьмого числа каждого месяца и после двадцать третьего люди смотрят на нее сбоку, видят ее освещенной только частично и называют это первой или последней четвертью Луны. Но ведь люди смотрят из разных мест, и наблюдения их могут быть совершенно различными. Поэтому было придумано более гибкое название: полная или ущербная Луна.

Двадцать восьмого или двадцать девятого числа Луна кажется нам совсем темной, но, если бы люди могли слетать на нее и посмотреть, они бы убедились, что она сияет по-прежнему.

Вот в чем секрет света и темноты – нам он всем понятен! В конечном счете освещенность одной половины и затененность другой превращаются в определенный и неизменный закон: одна половина всегда освещена, другая – всегда затенена. Если же мы будем говорить, что «тьма – это свет, а свет – это тьма», нам никогда не удастся проникнуть в сущность подобных явлений! – с воодушевлением заключил Цзыпин.

Вдруг он услышал, как кто-то за его спиной проговорил:

– Господин Шэнь, вы не правы!

Кто это был, вы узнаете из следующей главы.