В августе 1991 года я не только был в Москве.

19 августа я приехал с дачи в Валентиновке. На Мансуровский вошел около 12 часов. Я не знал про ГКЧП, ничего не слышал: на даче не было телевизора, радио. Просто приехал и всё.

И вдруг звонок. Звонит Наташа Мелентьева и говорит:

— Ну что, поздравляю, теперь вам крышка!

— Не понял, — говорю я, — вы о чем?!

— Все наши друзья теперь под колпаком. Это конец!

— Так что происходит — вы можете объяснить?

— А вы что, не знаете?

— Не знаю, — говорю.

— Сейчас ГКЧП, комитет по чрезвычайному положению, спасая советскую власть, взял на себя полноту полномочий. Всё, теперь не поиграешь! Всех к ногтю!

Я обалдел. С ее слов я понял, что произошел переворот. Звоню своей тогдашней помощнице Тане Титовой — была такая очень хорошая девушка — и говорю:

— Таня, вы в курсе?

— Да, вот что-то такое происходит.

— Давайте, встречаемся там-то и идем смотреть, что происходит.

Мы встретились, и я с ней пошел в азербайджанское представительство на улице Станиславского, теперь Леонтьевский переулок, за Телеграфом. Я туда довольно часто заходил. В этот период оно уже было практически реальным посольством. Там базировались движение за освобождение Карабаха[254] и главная редакция газеты «Dmid» («Надежда»), в которой я принимал участие.

Прихожу, а люди уже собираются жечь бумаги, документы и ожидают штурма. Все на ушах. Здание огромное, в центре зал, как бы гостиная, и там все собрались — вроде, надо срочно уничтожать документы, диппочту.

Я говорю:

— Подождите-подождите, давайте сделаем так: я выйду в город, посмотрю, что происходит, и потом вернусь и вам скажу. Надо понять.

— Ну иди, — мне говорят.

Мы с Таней вышли, пошли по Тверской и увидели людей, которые с мегафонами собирали толпу для протеста против ГКЧП. Уже было около часа дня.

Собирался марш. Смотрю, а менты не вмешиваются.

Я говорю Тане:

— Таня, это какая-то хрень. Чтобы совковые менты не вмешивались, когда тут против ГКЧП, который позиционировал себя как официальная власть, собиралась демонстрация? Это очень подозрительно.

Мы решили встать в строй и пойти вместе с демонстрацией. Встали и пошли.

Набирающая силу громадная колонна дошла до Белого дома, и мы вместе с ней. Было два часа. Начали собирать материал для баррикад — остовы железных кроватей, мусор. Я ничего не собирал, конечно, просто следил за всем. Где-то Зюганов появлялся, где-то Глеб Якунин, Бабурин. Люди общались, делились впечатлениями.

Смотрю, на мосту показался бронетранспортер. Толпа сразу заволновалась: что вот, де, танки. Но бронетранспортер как появился, так и назад уехал. Я посмотрел на баррикады, на бронетранспортер, который показал носик, и говорю Тане:

— Таня, ну вы поняли, да? Это полная хрень, провокация. ГКЧП — это чистая разводка: всех, кто поддержит ГКЧП, заметут. Это переворот. После ГКЧП — всё, Совку хана.

К семи часам, когда уже слегка стемнело, я пошел к автомату, позвонил Мелентьевой и говорю:

— Наташа, вы знаете, я как раз нахожусь там, где все происходит, все видел своими глазами, и советую вам Сашу[255]не пускать ни в какие авантюры, потому что кто высунется — тому по башке.

— Саша, между прочим, с утра на улице агитирует войска, раздает листовки солдатам.

— Срочно отзовите его каким-то образом, потому что это может для него очень хреново кончиться. Это все лажа, никакого ГКЧП нет. Те, кто вылезут, — получат по мозгам.

Я все сказал, что хотел, и положил трубку.

— Ну, Таня, — говорю, — давайте по домам, уже всё ясно. Суду все ясно: это чистая провокация, за ней последует расправа над осколками недобитого Совка.

На следующий день, 20 августа, я позвонил Саше Дугину. Он взял трубку.

— Ну, Саша, ты что-то понял? Какое твое мнение?

Он начал проклинать матерно русский народ: это быдло, просто твари и так далее. Ну, понятно, эмоции ясны, ладно.

Насколько я знаю, были какие-то обыски: у Проханова что-то искали, но ничего серьезного — по крайней мере на известном мне уровне.

21 августа уже было понятно, что все кончилось, началось прославление Комаря и двух других, кого раздавил бронетранспортер. И все закончилось. ГКЧП поехали в какой- то момент в Форос к Горбачеву, который якобы там был пленен. Горбачев сказал что-то вроде: «Ах, вы гады такие, пленять меня!» Ну, они, перемигиваясь и переминаясь, сняли шляпы, потом их всех арестовали, когда приехал Горбачев. Было понятно, что он просто поставил их на хозяйство, чтобы они совершили без него переворот, а потом он планировал их всех посадить как «антидемократов». А он хотел, чтобы они в ходе своего ГКЧП замочили Ельцина и всех демократов, потом бы он вернулся, всех посадил и начал быть уже хорошим президентом СССР без всяких Ельциных. Но, видимо, он был совсем тяжелый дурачок, ничего не понимающий. «Гкчписты» понимали, что им просто навязали идиотскую ситуацию, в которой они не получали ничего, потому что в конце их по любому сажали. Если бы они взялись за дело круто, Горбачев бы их все равно посадил, чтобы остаться в глазах мирового сообщества белым и пушистым. Они это осознавали, поэтому у них тряслись руки, дрожали голоса, падали очки на пол, и все это выглядело жалко.

Но Саша Дугин был такой простой, наивный, раздавал какие-то прокламации… Ничто настоящим не было. Люди, пришедшие к Белому дому, были там всю ночь и верили свято, что своими грудями могут закрыть подход к Белому дому. Это смешно: не то что реальный танк, а просто легкая бронемашина прошла бы через них, не заметив.

Демократы, которые в Москве жгли костры, испытывали, конечно, искренние чувства, но они испытывали их по поводу фиктивной, постановочной ситуации. Это все равно что зритель испытывает в театре чувства по поводу короля Лира: чувства-то настоящие. В феврале и октябре 1917 разные люди делали революцию, но всё было настоящее. А тут задействовали массовку.

В 1993 году была настоящая улица. А вот что касается Верховного совета… Наверное, там были идиоты, игравшие всерьез, но вся верхушка Верховного совета — предатели. Ведь у Верховного совета были козыри на руках: по конституции Верховный совет стоял чуть ли не над президентом. Вся система советов поддержала Верховный Совет — от него по областям, по городам шла вниз елка власти. А это депутаты, общественность, гражданское общество, последний совет, последняя связь с народной традицией.

Ленин в 1917 был настоящим, а Хасбулатов с Руцким в 1993 — не были.

Ликвидация памятника Дзержинскому стала символическим ходом. Ельцин пришел к власти — партия победила органы. Вот она и сняла эту статую как символ своей победы. Но пьяная массовка не могла понять, что схлестка шла на совершенно другом уровне. К власти пришли партийные референты.

Сейчас возникла новая формация. Они себя отстроили заново.

Вот Путин — считается, что он представитель органов. А он по-хитрому очень: у него же разрыв по времени в карьере, он же вышел из органов до 1991 года. А если бы он там задержался, то ничего бы ему не светило. Более того, его бы еще и прихватили на какой-нибудь «измене родине».

Новых 90-х, таких волшебных, уже не будет. Будет по- христиански — инфернально. Будет в рубищах, с язвами, в которых копошатся черви.