Я поехал Германию при Горбачеве, в 1990 году, побывал на «Радио Свобода», где меня водил итальянский полковник НАТО, разведчик.
Я там много выступал, заработал в марках кучу денег. Выступал на таджикской редакции, башкирской, русской — на всех, но в азербайджанскую меня не пустили.
Ею верховодил некто Хазри, либерал, который заявил:
— Ноги Джемаля в моей редакции не будет.
В остальные студии меня звали очень охотно: вещать на всю Среднюю Азию. В сопровождающие мне отрядили казаха, которому поручили показать «Радио Свобода». Сам он был перебежчиком из коммунистической делегации, посетившей Мюнхен. Стал невозвращенцем. Он пил и ненавидел ситуацию, в которой оказался крайним. Он был из казахов- эмигрантов второй волны: родился уже в Турции.
Большинство этих казахов уже не говорили по-русски: только по-казахски, по-турецки и по-английски. А на «Радио Свобода» для работы на Советский Союз как раз требовались функционеры, говорящие на национальном языке и на русском, потому что русский язык являлся рабочим во всех республиках. Им нужен был хотя бы один казах с русским языком, а этот ещё и был какой-то видной шишкой в аппарате партии, раз он был членом делегации. Его взяли на работу. А у него уже лицо запьянцовское, нос красный.
Начал казах меня водить по коридорам, показывал студии, демонстрировал, как там всё работает. И тут в одной из студий к нам подошёл полноватый человечек в синем обтрепанном костюмчике. Я даже не понял, что это итальянец, — это был человек, который стоя в московской очереди за картошкой, спокойно мог бы разговаривать с бабулькой, а та будет думать, что перед ней инженер из ЖЭКа. С видом обычного управдома из хрущевского времени он говорит мне совершенно свободно по-русски:
— Не хотите посмотреть кое-что интересное? У нас есть тут архив.
Это оказалось гигантское помещение, заполненное шкафами с делами, папками формата, наверное, «а-три».
Я ему говорю:
— Ух ты, а я у вас есть?
— Конечно вы у нас есть. Пойдемте посмотрим, это интересно.
Мы с ним пошли по буквам, нашли меня, он достал мою папку, открыл её, и я там вижу всё, что я делал за всю свою короткую жизнь в СССР, включая газету «Omid», которая выглядела вдвое новее, чем те экземпляры, что мы возили в Баку из типографии. Там была и книжка, выпущенная на основе моих статей. Ее позже перевели на итальянский язык, у меня она где-то есть. Клаудио Мутти издал её в своем издательстве «У гончей собаки». Там были «Кровавый азан» и другие наиболее жесткие статьи.
— Надо же, я даже забыл, что когда-то это писал!
На 1990-й год наборчик довольно тощий, но все равно много там чего лежало. Спросил:
— И это у вас на всех?
— Да, на каждого.
Рассмотрел я интересную студию. Большая комната, завешанная сверху до низу мониторами на 30 или 40 дюймов, и на каждом шла местная программа. Например, программа Орловского телевидения, Краснодарского, Красноярского, и они вещали в настоящем времени. Все региональные передачи автоматически писались на пленку. Потом они прорабатывались экспертами, которые просто оттуда снимали информацию. Эту информацию анализировали люди, делавшие военно-стратегические выводы. Например, информация о посевной: если посевная передвинута, то, возможно, в это время в том районе будут проходить военные учения. Или анализ загрузки предприятий новыми технологиями. Низовые экспертные наработки, а потом этот сырой материал шел аналитикам более высокого уровня в ЦРУ или АНБ. Гигантская машина по сбору информации со всей территории советского лагеря. В других комнатах такая же работа велась по чехам, по венграм. Всё серьезно: в белых халатах люди сидят при вращающихся бобинах, снимают данные, сразу идет автоматическая распечатка. Хорошая техника — не то, на чем наши «энтузиасты занимаются». Уже тогда существовали машины для этих целей — у советских дикторов голос был поставлен, все слышно четко.
Не просто передачки с Севой Новгородцевым, который про рок рассказывает на Би-Би-Си, а огромный пылесос, высасывавший данные со всей территории советского лагеря, но всё шло в никуда, потому что кому в итоге это всё нужно? Кто будет это изучать? Ну ладно, каким-нибудь генералам, может, попадутся какие-то камушки из этих экскрементов. Но практического применения это все не имело.
Поэтому лавочку и прикрыли.
Сильное впечатление получил.
Я всю жизнь считал, что Совок населению врёт. Я в детстве читал «Правду» и хохотал, что вот-де ребята завирают. В «Правде» публиковались всякие поехавшие туда и в итоге разочаровавшиеся и вернувшиеся. Они рассказывали, что на Западе люди живут, как пауки в банке, — в атмосфере человеческой подлости и кусания друг друга за задницу. Человек должен был всё время папкой прикрывать ягодицы, чтобы его не куснули и не дали под зад.
Но всё оказалось правдой. Я обалдел, когда при мне, не стесняясь, на «Свободе» троллили друг друга. Причем всё очень нагло — не коллеги, а пауки в банке. Но уровень профессионализма впечатлил, система работала как часы. За каждый доллар пахали. А ушло все в отвал, потому что кремлевские не хотели никакого противостояния и искали пути, как все сдать.
Германия. Зима 1991 года. «Буря в пустыне» уже началась, когда я уезжал. Германию я всю пешком прошёл, попутками проехал. Проехал и по турецким центрам, и по неонацистским.
Правые меня принимали очень хорошо, на ура. Слух обо мне пошёл по всей земле германской. Они заранее приготовились, что к ним приедет «ревизор» из Rusland'a, собирали на меня людей. Не много, конечно, но собирали. Они же знали, что в СССР за реальное наследие Райха, его структуры, сидят в лагерях. Они посвятили людей, которые вышли и создали ячейку. Эта орденская ячейка имела отношение не к Райху, а к Балтийскому Ордену Серебряного Креста и Розы.
Меня принимал буршеншафт. Буршеншафт — студенческий союз, как правило, крайне правого толка, но восходящий к концу восемнадцатого века. Они расцвели на волне патриотического подъема во время завоевания Наполеоном немецких земель. Штапс с кинжалом кидался на Наполеона или Занд на Коцебу[249], Фихте с его «Речами к немецкой нации». В студенческих союзах юноши обязательно получали шрамы, сражаясь на дуэлях. Такой шрам был знаком принадлежности к мужскому союзу. С мужских союзов начиналось рыцарство после падения Римской Империи.
В 1945 году американцы запретили буршеншафты как рассадник нацизма. Но в 1964 запрещение сняли. Видимо, у них щелкнуло, что движение к нацизму никакого отношения не имеет.
Я не нацист. Я — член Ордена.
Штандартенфюрер Зиверс[250] посвятил египтолога Максимова в орденские мистерии тяжелого воздуха. Максимов вышел из лагеря и создал группу, ячейку. Эта орденская ячейка имела отношение не к Райху, а к балтийскому Ордену Серебряного креста и Розы. Тевтоны после разгрома в Грюнвальдском лесу пережили распад и часть восстановилась как Балтийский Орден. Балтийский Орден стал антитезой иллюминатов. Иллюминаты — это левые радикалы наших дней.
В чем идея иллюминатов? Объясняю коротко. Третье сословие захотело через структуру посвятительной масонской организации взять под контроль аристократию. Чем ты дальше от аристократии и ближе к третьему сословию — к проклятым аптекарям, бухгалтерам и всякой разночинной шпане, тем выше ты мог подняться по ступеням иллюминатского ордена.
И тогда рыцарская знать, связанная с корнями Тевтонского ордена, бросила вызов иллюминатам.
«Орден СС» — политическая «крыша», которую они получили уже в XX веке. Причем она многократно зашифрована[251]. По легенде, это были охранные войска на митингах партии. Но в основе лежала такая идея: есть левая масонерия, — мы, «дворянство меча», открываем по ним огонь, наносим удар с позиции правой масонерии. Это очень далеко от профанного представления о нацизме и фашизме.
Когда Муссолини предложил Юлиусу Эволе возглавить редакцию одного из фашистских журналов, Юлиус Эвола исчерпывающе ему ответил:
— Я же не фашист, дуче.
И, возможно, почесал его за ухом. Для Юлиуса Эволы фашизм был просто социалистическим популизмом, возней с рабочими, мусорной ямой. А сам Эвола ездил читать закрытые лекции в узкие круги СС. Кстати, первое, что сделал в своей творческой жизни Дугин — перевел на русский «Языческий империализм» Эволы. По-моему, даже с немецкого языка.
Я был гостем буршеншафта «Danubium». «Danubium» — «Дунай» по латыни — один из старейших. Членом этого союза был Гофман наш Амадей[252]. Этот буршеншафт находился в замке на берегу реки Изар в Мюнхене.
Меня там приняли, выделили место. Всё очень аскетично. Там я впервые увидел трехъярусные кровати. В армии в карантинной роте я спал на двухъярусной, здесь же я увидел трехъярусные. Подниматься на третью полку в трех метрах от пола надо было по лестнице.
Единственный телефон на весь замок стоял в холле возле зеркала. Каждый вечер приглашали на собрание. Молодые немцы смотрели на меня восторженно блестящими глазами, потому что я принадлежал к линии, которая для них священна: я «эзотерик» из линии «знающих». Они понимали, что я состою в некой структуре, оставленной людьми, находившимися в лагерях по 15, 20, 25 лет после войны. Информация у них имелась по многим каналам.
В частности, я знал Михкеля Тамма[253], человека, который получил посвящение в индуизм от неких «эзотерических» индусов, живших колонией в Берлине. Там жили тибетцы и индусы.
Михкель Тамм — эстонец. В 1928 году он свалил из буржуазной Эстонии в широкий мир, стал юнгой на корабле, получил германское гражданство, жил там, делал деньги. А потом он встретился с этой колонией индусов и тибетцев. Они ввели его на английском языке в некие темы. Он у них изучил санскрит. Стал человеком, известным Джавахарлалу Неру.
У меня стоит переведенный труд Радхакришнана, вице- президента и президента времён Неру, после освобождения Индии в 1947 году. Он написал двухтомник индийской философии. Радхакришнан направил Тамму личное приглашение. Проблема была только в том, что перед тем как всё завертелось, наш Микхель Тамм вступил в орден СС. Он не воевал на фронте, он принадлежал к вспомогательным войскам, которые занимались медициной, типа Opus Dei, — некие медицинско-восстановительные работы. Но тем не менее форму он носил. Союзники его не тронули, он никакого отношения ни к чему не имел.
И тут приходит приглашение, лично подписанное вице- президентом Индии Радхакришнаном. И вместо того чтобы задрав штаны ехать в Индию, где он был бы членом высокой брахманской номенклатуры, идет в советское посольство и говорит:
— Вот, вы знаете, я уехал из буржуазной Эстонии в 1928 году, оставил там папу и маму. Они уже давно умерли, но я хотел бы побывать на их могиле. Дело в том, что я еду в Индию, но по пути хотел бы заехать в Эстонию.
Ему говорят:
— О чем речь-то, господи, такая малость. Да мы вообще на всё для вас готовы.
Он приезжает в Эстонию, его там закрывают, объявляют интернированной персоной. Селят его на мызе с указанием не отлучаться оттуда более чем на 30 км ни для каких целей. А в пределах 30 км только магазин, где хлеб продают — можешь туда ходить.
Там он просидел с 1956 по 1980 год, когда он уже уехал в Штаты. Так просто он взял на себя 35 лет сидения на мызе. Но к нему ехали со всего Союза. Он непрерывно писал, это всё распечатывалось. Я держал в руках эти толстые, как диссертации, распечатки на ломаном английском языке. Всё хранилось у него, потому что издать это в самиздате было невозможно: он же писал на нечитабельном английском языке, которому индусы его научили.
Я что-то читал — потому что я понимал, о чем идет речь.
Потом нашлась еврейская семья, которая всё перевела на настоящий английский. Они его вытащили в Бостон и издали на хорошем английском языке. Но там он довольно быстро умер. Жил-жил в мызе, оказался в Бостоне и сразу умер.
Интересный старикан, внешне походивший на Раджниша: с большой бородой, в шапочке с помпоном — все они однотипные ребята. Но с большим прошлым.
Мы дружили. Я у него гостил по несколько дней. Мы говорили о Канте, обсасывали его со всех сторон, искали масонскую подоплёку. И я его зондировал: насколько хорошо он представляет себе, что такое «мистерии тяжелого воздуха», эзотерическая сторона Ордена. Тамм понтил, говорил, что очень хорошо себе всё представляет. Но было понятно, что реально у него знаний нет. Он сидел в авдвайта- ведантизме — очень деформированном, который он пропустил через себя. Адвайта-ведантизм не предполагает творческой индивидуализации, отсебятины — достаточно математически жесткая метафизика.
Но читать на индо-английском языке его гигантские сброшюрованные «талмуды» — задача потусторонняя. У него имелась интересная подборка статей, посвященная тому, что современная наука является некой филиацией магии, неким отростком, ведущим от Агриппы Неттесгеймского, Джордано Бруно, Тихо Браге. Он доказывал, что концепты Да Винчи переходят в современные разработки через посредство либеральной наукообразной масонерии, к которой принадлежал Жюль Верн. Любопытно, но не тот уровень профессионализма, какой встречаешь у французских исследователей вопроса типа Бержье.