Но у меня была параллельная реальность. К тому моменту я уже четыре года как был интегрирован в таджикскую жизнь. Я был знаком с Абдулл о Нури и Химматзода[240]. Я тогда ещё не был в ближнем круге, но уже принимал участие во всякого рода контактах. Оставалось уже очень недолго до того, как я вошёл и в ближний круг.

Там ужеТуроджонзода[241] начал проявляться с 1987 года. Туроджонзода был Кази-калон, то есть «Великий Судья».

Кази-калон и казият выписали мне справочку с печатью о «реабилитации», что мне обязаны помогать имам-хатыбы всех мечетей. А подписал эту справочку Давлат Усмон[242], тогда молодой юрист, работавший в этом казияте, проходивший практику после диплома. Потом он стал одной из ключевых фигур ИПВ и возглавил штаб объединенной оппозиции.

Но это уже много позднее. Мы сейчас говорим о 80-х. Там была масса приключений. Ещё кое-кто жив с тех времен.

Некий эпизод, «психожест» судьбы, который я испытал однажды в горах.

Я шёл по дороге к Арзынгу, к Пашимгару. Лес поднимался по склону под острым углом — ложишься на землю и сползаешь. Если упёрся ногами в ствол, то тормозишь. И я увидел, что там скачут кузнечики, но не простые кузнечики, а просто огромные, величиной с мои очки. Я никогда ничего подобного не видел. Я поймал двух этих кузнечиков. У меня была большая коробка, я их туда поместил, закрыл, сделал дырочки для воздуха.

Когда я приехал в Москву несколько месяцев спустя, открыл эту коробку и обнаружил следующее: один кузнец сожрал большую часть другого, при этом у него у самого задница и часть туловища была как бы в гангрене, почернела. А тот, кого он жрал, был ещё жив, он немного шевелился, но у него оставалась только верхняя секция — голова и грудь. Это было чудовищно жутко.

Я вообще большой ценитель жути.

В своё время Степанов сказал:

— Ты удивительный человек в плане того, как ты чувствуешь деструктивные флюиды Луны, деструктивные флюиды ужаса.

Я действительно всё это ценю, чувствую, но бывает иногда и для меня многовато. Этот эпизод стал для меня встречей с тайной своего пути на этом жизненном отрезке — пребывание в Таджикистане, встречи со многими людьми. Я там находился в глубокой эйфории — и без всякой анаши. Глубокая эйфория и глубокое счастье. Я там всё высматривал себе место под могилу. Несколько раз в горах встречался с трупами, объеденными стервятниками.

И вот когда я этих кузнецов посадил в коробку, а потом увидел, как один из них сожрал другого, а потом и сам почернел от гангрены, у меня сердце сжалось, потому что я как бы вышел на некий иероглиф тщеты.

Тщета как ужас. Вы представьте себе: я же посадил их в зиндан, черный беспросветный зиндан, и один из них жрал другого. В принципе они были для меня как люди, которых я кинул в зиндан, и один из них убил другого и ел уже полусгнившего.

Для меня это стало большим сигналом. Многие вещи связались.

Я, например, очень любил ходить по мазарам. Я же был связан с Эшони Халифа, с тарикатом. Тарикаты стояли тогда за ИПВ, за оппозицию, — в отличие от Северного Кавказа.

Я любил ходить по мазарам, потому что искал реальной встречи со смертью. Мазар был для меня черной дырой, — человек, который там лежал, сконцентрировал свою смерть до такого сгущения, до такого ядра, что это стало некой точкой притяжения, неким смыслом. «Он» как отсутствие. И я пытался всё время войти с этим в контакт.

И вдруг, пока я плясал и прыгал с этими деревянными шашечками и сабельками, — как будто дядька подошел ко мне сзади, пока я скакал по песочнице, и страшным ударом биты выбил у меня сабельку, а потом дал мне такой подзатыльник, что у меня вылетела половина зубов.

Эти кузнечики меня встряхнули, и очень многие вещи соединились.

Много в Таджкистане было всего, прежде чем начался реальный процесс и меня «взяли на рыбалку».

Сначала же создалась Исламская партия возрождения, и ещё никто не пикал на счёт отдельной таджикской партии. Мы были Всесоюзной партией. В ней было 130 тысяч человек. Самое смешное то, что из этих 130 тысяч 100 тысяч — в Таджикистане, а 30 тыс. — на весь остальной Союз. Мы провели учредительный съезд в 1991 году в Астрахани. Я вошёл в Центральный совет.

А тут распад Союза.

Я, кстати, был приглашён Горбачёвым на третье сентября в Верховный Совет СССР после его освобождения из Фороса. Я был «гостевым депутатом», сидел в первом ряду, а передо мной сидели все двенадцать президентов.

Давлат тоже туда приехал. Мы с ним столкнулись в кулуарах.

Он мне говорит:

— Ну всё. Наше дело в шляпе, в чалме. Мы уже обо всем договорились. В Таджикистане мы берем власть, нам её отдают. И на всех парах несёмся в светлое будущее. Только мы должны взять с собой «на рыбалку» Демократическую партию Таджикистана.

Я же был очень искренний человек и думал, что вот, это — братья.

Я им говорю:

— Вы что?! Какая ещё Демократическую партию Таджикистана?! Кто это такие? Это же исмаилиты!

— Ну а какие тебе ещё тут могут быть демократы? Только такие, только исмаилиты.

— Вы что! Их пятьсот человек в лучшем случае, а нас 100 тысяч членов партии. Как это их «брать на рыбалку», когда они вообще никто, звать никак, но при этом являются агентурой и пятой колонной Запада.

А таджики из ИПВ, между прочим, воспринимали всё под углом проигравшего ГКЧП и победившего «нового мышления». Они даже «белым домом» называли жёлтый дом правительства в Душанбе.

И говорили:

— Пойдём делать ГКЧП.

Они под «делать ГКЧП» имели ввиду свержение коммунистов. Где-то они в этом смысле попадали в десятку.

— Мне сказали, что вопрос уже решён. Нам сказали: вы получите власть и суверенитет в свой большой исламский карман при условии, что в другой карман вы сажаете демократов.

Ну а что я мог сделать? Убить Давлата? Он встречался с Ельциным. И мне он донёс уже постфактум.

Прошло 3 сентября, и я поскакал с дикой скоростью к Ахмад-Кади Ахтаеву. Он уже приехал и остановился у меня на Болотниковской. Приехал и Абдулло Нури.

Мы приходим с Ахмад-Кади к Абдулло Нури, он сидит на кровати, поджав ноги.

Нехорошо вспоминать о мёртвых непочтительно, но терпеть не могу стиль мусульманских мужиков, которые встречают тебя дома в кальсонах, белых рубашках, с огромными черными бородами. А кальсоны с пуговками, это вообще какой-то ужас. Я как-то Гюлю к Давлату Усмону послал за какими-то документами, и она приезжает домой в шоке и говорит:

— Он встретил меня в кальсонах!

Говорю:

— Ну это обычное дело.

Ахтаев с Нури начали разговор.

Они говорили между собой по-арабски, потому что Абдулло Нури, как все образованные мусульмане, всю жизнь прожил в Совке, но по-русски говорил очень плохо. Он говорил по-таджикски и по-арабски, а по-английски и по- русски примерно одинаково плохо.

Оказалось, в Душанбе была идея, что Тураджонзода будет президентом.

Ахмад-Кади Ахтаев говорит:

— Ну как же так — это же гэбешник, у него же вся семья гэбешники.

А Абдулло Нури отвечает, что вопрос уже решенный.

Три часа они тёрли с огромной интенсивностью.

Я помалкивал, потому что по-арабски так говорить тогда не мог, но всё понимал. Я понял, что за кулисами нашего ИПВ стоят масонские либеральные силы, «новый Кремль», который рулит в полный рост.

Когда мы вышли от него, Ахмад-Кади мне говорит:

— Там будет сепаратистский съезд таджикского крыла ИПВ, и я посылаю тебя туда как моего личного представителя, своего зама и специального уполномоченного. Пригляди за процессом.

Ахмад-Кади был амиром партии.

Я поехал. Сидел в президиуме. ДавлатУсмон вёл дело к тому, что Давлатназар Худоназаров должен стать президентом.

Дело в том, что Тураджонзода уже кончился к тому моменту. Тураджонзода выступил по телевидению и сказал, что он не собирается идти в политику, потому что он человек глубоко верующий в светское демократическое государство. И если он как религиозный деятель пойдёт в политику и станет кем-то, то это будет уже не светское и не демократическое государство.

Тогда-то они и выдвинули Давлатназара Худоназарова, кинорежиссера и первого секретаря союза кинематографистов Таджикской ССР, — очень довольные, что нашёлся вот такой вариант.

Я обратился к Давлату и сказал, что хочу выступить.

Давлат меня спрашивает:

— О чём вы будете говорить?

— В принципе, это моё дело, о чём буду говорить. Я представитель всесоюзной партии, лично уполномочен амиром. За моей спиной 150 тысяч человек. И мне есть, что сказать.

— Хорошо. У вас есть семь минут.

Я выхожу и говорю:

— Это что же делается. В нашей исламской республике, где 99 % мусульман-суннитов, берут Давлатназара Худоназарова, представителя исмаилитской шпаны, которая живет с подачек Ага-хана. Ага-хан играет с Бушем-старшим и Бушем-младшим в гольф. Это масонерия высшего типа, связанная с Даджалом напрямую. Наш Таджикистан, связанный с Памиром, с выходом на такие духовные поля, о которых никто из здесь присутствующих даже и понятия не имеет, — вы хотите это сакральное пространство, эту «мечеть под открытым небом» превратить в площадку проявления Даджала. А авангардом этого проявления, «комитетом» по его встрече является банда исмаилитов.

Ропот пошел сильный. Возвратился я на место.

Давлат сидит красный и говорит мне зловещим рыком:

— Вы нарушили регламент.

Я ему отвечаю:

— Ничего подобного. Точно семь минут.

Он тут же взял слово и объявил о выдвижении Худоназарова.

Давлат, видимо, так испугался, что я сейчас этого Худоназарова уничтожу, что пошел его рекламировать: «великий кинематографист, признанный мировой общественностью, будет выдвигаться в президенты Таджикистана».

Тупые бородачи в тюбетейках заорали «Аллаху Акбар». Очень хотелось их всех пострелять. Они же тарикатчики — подчинялись абсолютной дисциплине. А за Абдулло Нури, за Химматзода стояли устазы, стояли шейхи. Перед ними обычная публика — мелочь, никто.

Уже в закрытом офисе, в штабе партии, пошли рыдания.

К Химматзода ползли и вопили:

— Тахкир[243]! Это позор! Нельзя Худоназарова избирать в президенты. Одумайтесь!

Тот отвечал:

— Да, надо подумать… Всё-таки надо избрать.

Короче говоря, решили избрать Худоназарова. Думаю: «Ну ладно, я до вас, гады, ещё доберусь! Всех постреляю!»

Когда я вышел обедать в чайхану через улицу, на обратном пути на меня напала группа исмаилитской молодёжи с железными палками. Это было неожиданно, и я бы, наверное, далеко не ушёл. Но поблизости оказалась группа суннитских охранников съезда, которые обслуживали именно съезд. И меня отбили. Драка произошла сильная, но ран на мне не было. Я слинял в гостиницу ЦК, где останавливался. Думаю, да — надо быть поосмотрительнее.

И тут ко мне утром заваливаются три араба — египетские ихваны, гости съезда, египетские журналисты. И говорят:

— Ахи Хайдар, мы знаем о твоей репутации. Мы наблюдаем очень внимательно. На тебя одного надежда. Сразу видно, что тут все схвачено. Муртады и враги ислама держат в руках все нити. Мы знаем, что ты член Хартумского совета. У нас есть интервью с этой собакой-исмаилитом Худоназаровым. Наша партия купила газету «Аш-Шааб» — это социалистическая газета. Мы сделали такой хитрый финт. От имени этой газеты «Аш-Шааб» мы приходим к Давлату Худоназарову…

А на дворе у нас 1991 год. Уже разбомбили Саддама, идет вовсю «Буря в пустыне». Я только вернулся из Германии. Ездил по ней туда-сюда автостопом и встречался с фашистами и с крайне правыми турками.

Они продолжают:

— … Когда мы пришли к нему, он нас спросил, какого мы духа, из какой газеты. Мы ответили, что газета называется «Аш-Шааб», что это газета в духе Миттерана. Он отвечает, что Миттерана знает, сразу раскрепостился, развязал узел на галстуке, и стал излагать своё видение. Мы взяли у него интервью, и это что-то вообще запредельное. Он говорил там, что США — это полицейский и что так и должно быть, что США — это охранители цивилизации, «общей, универсальной цивилизации». Правильно, что рвут Саддама на части. Что америкосы — это такие замечательные мальчики с Луны. В общем, у нас это интервью есть.

Я прихожу к Химматзода в штаб и говорю:

— Давлат Худоназаров должен снять свою кандидатуру.

Он онемел от удивления. Химматзода сидел в камуфляже. Это был настоящий деревенский устаз, за ним ходил какой-то деревенский тракторист с автоматом в качестве охранника.

Я говорю:

— Он должен снять свою кандидатуру, потому что он разоблачился.

— Как разоблачился?

— Он дал интервью.

— Ах, он сволочь! Кто ему позволил! Почему не согласовано! Где это интервью?

— Оно есть в надежном месте. Я распечатаю вам самые злачные места и по всей улице вокруг штаба расклею прокламации.

— Мы, конечно, его снимем, раз такие дела. Ты подожди, он сейчас в Москве. Через три дня он вернётся, и мы поставим вопрос. Он будет снят.

На следующий день Давлат уже был в Душанбе и объяснял по телевидению, что «да, я там высказался резко, что США — жандарм, который защищает цивилизацию». Он заболтал тему, а все они были заодно.

Позже инициатива из их лапок целиком ушла, поднялся так называемый «народный фронт», «юрчики». Началась гражданская война.

Я стал советником Давлата Усмона по политическим вопросам, ездил на фронт пару раз.

И тут является кгбшник, полковник Саидов. Полковник КГБ с Лубянки.

— Совесть чекиста, таджика и мусульманина не позволила мне спать спокойно. Письмо позвало в дорогу. Я приехал помогать в налаживании здесь, у братьев-мусульман, службы безопасности, разведки и т. д.

Его грохнули в двух шагах от места этого разговора из РПГ-7.

А день спустя я узнал, что это был родной племянник Тураджонзода.

Такс максимальной иллюстративностью проявилось, что Таджикской ИПВ руководила советская гэбня. Племянника убили свои — те, кто не хотел Туроджоназоду. Какие-то внутренние разборки. В газете «Завтра», или тогда еще «День», на две полосы вышла гигантская статья Шамиля Султанова «Кто убил Заурбека Саидова».

Дальше что бы я там ни делал, меня блокировали.

Мне говорили:

— Ты не таджик, тебе нашей крови не жалко. Мы должны принимать предложения к миру.

А я тем временем вышел на одного российского полковника, который командовал механизированным мотострелковым полком. Он говорит:

— За 100 тысяч долларов я раздавлю этот «народный фронт», как бог черепаху.

Я говорю:

— Вот ты-то мне и нужен.

Прихожу в ставку и говорю:

— Есть ещё честные русские офицеры. За 100 тысяч долларов он замочит кого хочешь. Предлагает замочить наших противников.

100 тысяч долларов было для нас просто ничто — там 40 миллионов в сейфе лежало. Они говорят — нет. Почему? Он обманет, возьмет деньги и ничего не сделает — что тогда делать?

Я скандалил так долго и убедительно, что меня вызвал Абдулладжанов, и.о. премьер-министра, и говорит:

— Республиканское правительство назначает тебя специальным уполномоченным в Баку, чтобы ты там для нас добыл нефтепродукты от 100 тысяч тонн и более.

Я говорю:

— Так нужны же деньги.

— Деньги есть.

— Но банковская система в масштабах СНГ же не работает.

— Есть нал. Зачем тебе банковская система?

— Но я же чемодан не повезу.

— Тебе и не надо чемодан везти. Ты езжай и договорись, а деньги тебе привезут.

Я же честный, а ведь мог взять миллион на «раскрутку» — дали бы спокойно. Я согласился и поехал в Баку. Дали бумагу, что я — «полномочный представитель».

Приезжаю в Баку. Прихожу в Совмин. Там гражданской войны нет, всё цивилизовано, всё жирное, толстозадое. Прихожу к Аббасу Аббасову, который занимался нефтянкой, и говорю:

— Я приехал из Таджикистана как представитель Исламского коалиционного демократического правительства.

— Подожди, такты же азербайджанец.

— Нуда.

— А какое отношение ты имеешь к Таджикистану?

— Я имею отношение, потому что являюсь одним из руководителей всесоюзной партии ИПВ. Я занят работой. Я советник вице-премьера.

— Ну, и что ты хотел?

— Нужно 100 тысяч тонн нефтепродуктов. Деньги есть.

— Да это вообще не вопрос. Только мы не знаем, что там есть какое-то исламское демократическое правительство. Мы думали, что там есть «Народный фронт» с Сайгаком Сафаровым, и что это и есть правильное правительство.

— Да вы что, — возмутился я, — это же бандиты. Это Московия подняла и науськала, грушники всякие. Мы — правильные.

— Ух ты. Вот ничего даже близко не слышал. Но мы и так должны в Бишкек лететь с делегацией. Обязательно сядем там у вас, осмотримся. А вопрос про 100 тысяч тонн нефтепродуктов считайте решенным.

Вечером я звоню в Москву Гюле. И она говорит:

— Слушай, там вроде всех ваших свергли уже.

— Как это свергли?

— Ну так. По «Вестям» сказали, что вас свергли. Больше нет никакого исламодемократического правительства.

— Да ладно. Я только оттуда уехал, и там все нормально было.

— Ну не знаю. «Вести» так сказали.

У меня кошки заскребли на сердце. Утром прихожу как на работу в Совмин, к Аббасу Аббасову. И он мне говорит:

— С кем дело-то теперь иметь? Свергли вас.

— Это какая-то ерунда, чушь. Не может этого быть.

— Вот «вертушка», звони своему Давлату, выясняй в чем дело.

По этой «вертушке» я набираю номер, и там какой-то голос очень ернически, как какой-нибудь балтийский матрос, меня спрашивает:

— Чё надо? Это кто?

Я понял, что происходит что-то страшное. Ничего не было понятно, но чувствовалось, что всё неправильно. Я положил трубку.

Аббас Аббасов мне говорит:

— Вот когда решишь вопрос о том, кто там власть, тогда и приходи. Будет тебе 100 тысяч тонн, и больше будет. А пока нам ничего не понятно.

Оказалось, что спикер парламента[244], сидевший, всеми забытый, в горах со своей группировкой, внезапно спустился с гор, атаковал и захватил Душанбе на три дня. Потом его выбили, и режим продолжался около месяца, пока не наступил полный крах.

Но пока еще ясности нет. Что же делать?

Я провалил задание, никаких 100 тысяч тонн не добыл. И я уехал из Баку в Хартум. Прилетел в Хартум к доктору Тураби и изложил ему ситуацию. Он, как обычно сидел, оскалившись, и смотрел на небо.

Вернулся в Москву. И тут приезжает Давлат Усмон, в кожаном красивом пальто. Говорит мне:

— Не возражаешь, если я пересижу у тебя на даче?

Я говорю:

— Не возражаю.

— Потом я улечу в Тегеран. Просто хочу где-то пересидеть, чтобы по городу не светиться.

Он несколько дней у меня сидел.

Я говорю:

— Дай денег. Я собираюсь здесь заниматься делом, бабки нужны.

У него брат бизнесмен занимался хлопком.

Они дали мне 20 млн. рублей. Это были небольшие деньги — тогда около 10 тысяч долларов. И я их отдал Эльшаду с наказом заняться бизнесом. Эльшад занялся: он на все накупил детских велосипедов с идеей, что детский велосипед нужен всегда. А потом начал их продавать по цене дешевле, чем купил. Я в тонкости не входил, чем он занят, иногда к нему приходил и брал, сколько мне нужно денег.

В какой-то момент он мне говорит:

— А денег больше нет.

— Как нет?

— Все велосипеды уже проданы.

— Проданы, и что? Где прибыль?

— Какая прибыль? Прибыли нет — главное бизнес, движуха.

Получился смешной вариант. При этом Эльшад обиделся на меня и ушел, хлопнув дверью и топнув ногой. Обвинил меня, что я сломал ему жизнь.

Давлат отказался от всех видов политической активности, ликвидировал свой аналитический центр, свернул всё, что у него было. По-моему, у него был какой-то амбар или склад.

Никаких сомнений, что он был связан с гебней, принимая во внимание его послужной список. Он же здесь учился в Дипломатической академии, которая возле Парка Культуры, приезжал сюда защищаться, постоянно ездил, что- то мне рассказывал такое.

Кстати, смешно я с ним встретился позже на очередной конференции в Хартуме. Конференция проходила в Хилтоне, и там же мы жили. Выхожу вниз в холл, а там сидит Давлат Усмон в своём любимом кожаном пальто и смотрит через просторное окошко на пыльную немощеную улицу. Я его спрашиваю:

— Ты что тут делаешь?

Он говорит:

— Краудфандингом занимаюсь.

— Это в каком смысле?

— Ну как же. Я же начальник штаба вооруженной оппозиции. Бабки-то нам нужны.

— Когда я уезжал, в сейфе было 40 млн. долларов. Ты же сам меня успокаивал, что деньги есть, если что. Где мой «стечкин»?

Когда я уезжал в Баку, я ему своей «стечкин» сдал, и он его на моих глазах положил в тот сейф.

— «Стечкин»… Ты думаешь, что деньги сохранились? Мы с такой скоростью бежали, что всё-всё бросили.

Эти люди провалили и сдали все.

И вот появляется Андрей Писарев[245] и говорит:

— Я ещё два года назад хотел на вас выйти и начать с вами делать религиозную программу. Но меня перехватил Дугин и заставил меня делать религиозную программу с ним. А про вас он сказал, что вы русофоб и едите с квасом русских детей.

— Да? Есть вещи повкуснее.

— Я тоже так думаю. Давайте сочиним хорошую программу.

И мы сочинили программу «Ныне». После нескольких передач я стал всенародно известен. После нее проблема денег на мою деятельность не стояла.

Каждому богатею, кто приходил, я говорил:

— Мы создали телевизионное окно для ислама на Первом канале. Сейчас есть возможность получать эфирное время за деньги — завтра, скорее всего, такой возможности уже не будет. Бабки на стол.

Мы всюду ездили, что-то удавалось, что-то нет. Много чего сделали. Были в Иране, Судане, были во Флоренции.

В 1993 году во Флоренции мы сняли замечательный фильм. Назывался он «Съезд мусульманских организаций Италии во Флоренции». Я в президиуме с Клаудио Мутти. Для этих людей я лидер такого уровня, который им не снился, — друг Тураби, участник гражданской войны, советник Давлата Усмона, близок с Ахмадом Хомейни.

Я им сказал:

— Теперь я приехал сюда, чтобы помочь вам провести съезд мусульманских организаций Италии. Но чтобы это было не просто «ля-ля», во-первых, я выдвигаю повестку дня, а во- вторых, я привёз с собой команду с Первого канала России, бывшего всесоюзного канала, который сморят от Владивостока до Кёнигсберга. Я их привез и буду делать передачу. Деньги на стол.

Они собрали, кряхтя и охая, но собрали.

Потрясающие были там встречи — начиналась война в Югославии, муфтий Боснии Церич, хороший парень, боснийские ребята как на подбор.

Потом пошла рутина.

Писарев — фигура своего века, своего поколения. Он мне сказал, что «наше поколение будет поколением победителей, мы можем всё». Сколько ему было тогда? Он 1967 года. Разговор наш был зимой 94-го года у меня на даче в Валентиновке, и ему было тогда 27 лет. Через год он отказался от всех идей, посчитав, что его собственная машина передавила ему ноги в назидание за его фильм о природе золота. Больше он идеями не интересовался.

Он, конечно, проиграл, потому что он задач никаких не ставил. Его задачей были бабки. Какие-то бабки, наверное, у него есть, но не те, каких он хотел[246].

История Исламского комитета началась с участием Тураби.

В 1995 году я через Баку поехал в Хартум на встречу с Тураби, и Тураби мне сказал:

— Лоббистской структуры нет вообще. Раньше хоть худо- бедно Совок играл на противостоянии. Нужна хоть какая-то структура, которая могла бы хоть что-то вякать.

А я же всё-таки был на телевидении — что-то такое он себе представлял. И велел создать Исламский Комитет в России.

Я создал Исламский Комитет, куда вошли учредителями Абдурашид Дудаев, Бибарсов, ещё кто-то. Исламский Комитет бесперебойно функционировал до 2001 года, когда я выступил с заявлением, что американцы сами взорвали свои башни-близнецы. Тьерри Мейсан[247] и прочие европейские и американские левые выступили позже.

Спустя неделю или две ко мне пришла налоговая инспекция.

Я говорю:

— Да шли бы вы отсюда! Вы знаете, кто у меня учредители? Вот, читайте!

А Дудаев Абдурашид был членом российского Совбеза и главой Совбеза Чечни. Да и вообще он был как бы «выпускающий редактор» старшего Ахмад-Хаджи.

Говорю им:

— Тут такие люди у меня — так что до свиданья.

Весь разговор проходил на Мансуровском. После него налоговая инспекция провалилась бесследно в тартарары. И с тех пор никто не появляется, а сколько лет прошло.