Тем временем московская жизнь стремительно деградировала. Происходило затягивание болота ряской. Живой дух из Москвы уходил.

Пиком омертвления неформальной жизни стал 1984 год. В 1981 одним из признаков тяжелейшего кризиса и разложения нашего пространства стало то, что Дудинский, неожиданно бросив статус журналиста и даже вроде бы какого-то редактора, ушёл в метрдотели в кабаке на Столешниковом переулке под названием «У дяди Гиляя». Я был потрясен таким поступком, но видел, что это тенденция. Потому что, еще будучи в Питере, обратил внимание, что многие люди, считающиеся интеллигентными, шли в официанты в тот период — 1978-79 годы. Об этом мне как раз рассказала Катя Подольцева. Кто-то из её друзей уходили работать в рестораны, хотя считали себя протюканными фрондерами и интеллектуалами. Объясняли они это со всей полнотой цинизма тем, что надо «браться за ум», «делать бабки» и нечего страдать ерундой.

Примерно в таком же духе высказывался Игорь Дудинский — казалось, антибуржуазный отвязный человек, который находился вне всего, вне житейских пошлостей. И тут он говорит:

— Чёрт побери, надо делать бабки.

Для него это плохо кончилось, никакие бабки он делать не умел, поил всех друзей, приходивших к нему, быстро разорил кабак и остался должен огромную сумму денег. Он же никому не отказывал, позволял приносить выпивку с собой, что было строжайше запрещено.

Один раз я заходил в этот кабак. Он располагался в полуподвальном мрачном помещении, выложенном камнем с претензией на то, что всё это некая пещера. Дудинский там ходил с небывалой новой важностью, которую я никогда у него раньше не видел. Он чувствовал себя при деле.

Я понял, что огромная трещина пробежала по стене нашего дома, потому что Дудинский, при всей своей интеллектуальной маргинальности, был показателем. Он являлся одним из наиболее ярких выразителей тусовки. Дудинский служил перемычкой между «шизоидными» кругами и художниками, диссидентами, поэтами. На него замыкалось много разных компаний. Он был небесталанным комментатором и неплохим писателем. И вдруг всё поползло, стало разрушаться.

Он, кстати, женился на Чаганаве — тоже характерный шаг. Чаганава, окончив театральное училище по части макияжа, сознательно пошла работать в баню парикмахершей. Правда, свою дочку Гай Германику, сейчас известного режиссера, она отдала в театр «Ромэн».

Степанов в этот период был рабочим сцены ансамбля «Арсенал» у своего ученика Козлова, который его возил по заграницам, а работали за него его ученики Костя и Гурам. Сейчас, кстати, они пишут романы — какой-то провокационный треш.

Атмосфера стала тяжелая. Ещё совсем недавно она была легкой.

Скажем, в 1979-80 году мы жили созданием «Ориентации — Север», в пространстве, где мне помогали писать, — тот же Дудинский. Но в 81-м году всё погрузилось в полный свинизм и шло от плохого к худшему. Москва опустела. Головин, с которым я рассорился, жил в Питере, Мамлеев — в Штатах. Только что появившийся Дугин был 20- летний пацан, активно изучал французский язык, но еще было совершенно непонятно, что с ним станет в ближайшее время.

Не было никого… И на этом фоне я уехал в Таджикистан во второй раз.

Это был последний год брежневизма, но мы об этом ещё не знали. Казалось, что это время никогда не закончится. Совок засыпал, впадал в анабиоз, при том что шла афганская война. Всякая диссидентская деятельность, всякая работа в литературе, в живописи, полностью прекратилась. Москва в пространстве вокруг нас скатывалась вниз и умирала. В нашем очень узком кругу было не так, но некое безлюдье было, хотя пришли новые фигуры — например, Сергей Жигалкин, человеке большим запасом энергии и энтузиазма.

После того, как в самиздате вышла «Ориентация — Север», возникла идея, что необходимо издать «Шатуны».

«Шатуны» в самиздате изданы полностью, и это уникальное издание сейчас, — оно неповторимо, потому что впоследствии подверглась мощной цензуре со стороны жены Мамлеева Машеньки. Став христианкой, она превратилась в невероятную ханжу, «Сниткину номер два»[235]: она выбрасывала всё, что ей казалось дискредитирующим, наносящим ущерб христианству или лично Мамлееву, которого она стала переделывать и лепить в своём ханжеском ключе. Глава о Куротрупе и его ученике Алёше была изъята в последствии.

Мы тогда издали книгу целиком, не предполагая, что кто-то когда-нибудь осмелится посягнуть на этот текст. Предисловие написал Дудинский — как письмо молодому интеллектуалу, и адресовалось оно Александру Дугину. Послесловие было метафизическим, литературоведческим комментарием, — его написал я.

И «Ориентацию — Север», и «Шатуны» мы издали в сотне экземпляров. Для самиздатского издания большой тираж. Книги расходились, люди перепечатывали.

Годы спустя в возобновившейся в 1990-2000-х «Волшебной горе» решили напечатать моё послесловие к тому самиздатскому выпуску «Шатунов». И чтобы я дал добро, они переслали мне электронную копию нашего первого издания, из которого Машенька выбросила не менее двадцати процентов текста и до сих пор не даёт разрешение публиковать его целиком.

Выход в самиздате этих двух книг стал значительным явлением в шизоидном подполье в 1981-82 годах. Думаю, что «Шатуны» были изданы в 1982 году[236]. В определенном смысле это было освежение пространства. Правда, наших скромных сил было недостаточно, чтобы серьезно повлиять на большую Москву, но расходящиеся круги от этих камней имели место.

Если 60-е — годы пульсирующей, упругой таинственной жизни, какого-то обещания встречи за углом, грядущей новизны, то начало 80-х — бессмысленное пустое время, когда известные журналисты уходили в метрдотели и парикмахеры, когда заработать 500 рублей считалось высшей доблестью. Наступила полная деинтеллектуализация, полная смерть заживо. В некотором роде начало 80-х и вообще 80-е годы предвосхитили постперестроечное время бессмысленных бритых затылков, широкоспинных ЧОПов в кожаных куртках.

Но у меня уже была параллельная реальность: я уже четыре года был интегрирован в таджикскую жизнь.

1984 год стал пиком унылости, мертвой точкой. Помню это ощущение пустоты, тяжести, бессмысленности, которая грузилась извне в выдвигающиеся и задвигающиеся ящички. Всё было свинцовое. Было ощущение удушья, полной утраты живого нерва. Диссиденты, какая-то активность — все было «схлопнуто». Можно сказать, пошло на нет еще в конце 70-х — с 1978 года. 1984 год — это был пиковый год, когда ресурс шестидесятников, богемы того времени, полностью исчерпался. Эсхатологические чаяния и ожидания публики от 1984 года были достаточно банальны.

Я этот год хорошо помню, потому что в тот год преподавал французский язык частным образом. У меня было две группы. В одной группе Жигалкин с Наташей, Митя, еще человек пять. Гюля была в одной из них.

Одним из учебных текстов, который я заставил своих учеников изучать, это была статья Энтони Бёрджеса во французском журнале[237] о том, что тот самый «1984 год» — Большой Брат и всё такое — уже наступил, о том, что Оруэлл состоялся. Бёрджес доказывал это, и почему-то у него одним из основных примеров была Швеция: Швеция — образцовая страна Большого брата, полный контроль. И вообще Бёрджес полагал, что фантазии Оруэлла уже «перекрыты» технологически: телевизор, который за тобой шпионит и все такое.

Я заставил изучать эту статью, и у меня было ощущение, что Большой Брат в Совке не работает. Совок настолько мертвый, что здесь и Оруэлла нет. Оруэлл всегда был здесь привычен как угроза, антиутопия, как перспектива западной демократии, — а для Совка какой Оруэлл? Здесь постоянный контроль, здесь постоянно парткомы прорабатывают, разбирают. Здесь постоянное самопокаяние. Но в 1984 году и это умерло. Мертвая точка. Есть такая позиция в движении поршня, когда он поднимается вверх, выпрямляется шатун, и вывести из этой позиции его можно только с помощью движения маховика, который связан с этим шатуном. Сам поршень уже не может выйти из этой позиции, он застывает. Вот в этой мертвой точке вся советская жизнь остановилась. Но шатун всё-таки вывели.

В тот год тема «1984» вообще была очень распространена. Была еще популярна работа Амальрика «Доживет ли СССР до 1984 года?»[238]

Позже, когда стали старых и оккультно проигравших диссидентов вытаскивать и сажать на щит, в 1989 году у Коротича в «Огоньке» стали назойливо доказывать, что Амальрик был пророком, что все случилось по его прогнозу, хотя какие-то детали отличались: с Китаем, например, не воевали. Но все будто бы получилось, как он говорит в своем «Доживет ли СССР до 84 года?»

Но, на мой взгляд, СССР пережил 1984 год. Нет, говорят они, он не пережил 1984 год, и на самом деле 1984 год был реальной датой, а кончился он раньше. Стали назойливо играть с этой датой и что Амальрик сбылся.

Амальрик — человек любопытный, его было интересно читать в 70-х. Или раньше он написал? Но все же эта работа была банальной реакцией на Даманский: произошло столкновение с китайцами, вот он и написал, что дальше будет большая война. Особой свежести, выдумки у него не нашлось.

В 1984 году Жигалкин за мной записывал, и Саша Дугин тоже записывал. В какой-то момент кто-то из них вышел, а кто-то продолжил. В итоге появилась небольшая работа, небольшой манифест, где было несколько полных глав, и одна глава была тезисная. Эту главу я считал самой главной и интересной, она называлась «Всемирная гражданская война».

Главная идея там была такая: конец истории должен обязательно проходить в конвульсиях и агонии тотальной гражданской войны, которая должна пройти через все семьи, кланы, этносы и так далее. Это будет борьба за то, кто останется наследником реальности в качестве человека. Потому что те, кто проигрывают, физиологически перерождаются, меняются и отпадают от человеческого состояния.

Андропов явился уже пародийным. Когда он пришел, и начались рейды по кинотеатрам и баням, все стало ясно: власть спятила окончательно.

Народ стебался над рейдами по баням. Это раздражало, но вызывало и пожатие плечами. Все тянулось недолго. Пошли разговоры, что Андропов ест детей, питается детской кровью, что КГБ возит детишек на пересадку органов, всякие зловещие легенды, которые еще больше усиливали ощущение, что мы живем в сказке Шварца про Дракона. Но это не воспринималось как серьезная фундаментальная вещь.

Но именно Андропов заложил основы для будущей трансформации. Горбачёв и Ельцин оба были его людьми.

Гебня всегда была настроена космистски. Те же правонационалистические круги типа «Памяти», Васильев, разделял все гэбэшные приколы и примочки.

«Человек создан для полета в буквальном смысле. Мы не летаем, потому что не хотим. Вот посмотри на руку — это же несостоявшееся крыло. Но мы должны стремиться к тому, чтобы пройти преображение и полететь. Мозг работает на пять копеек своей мощности, хотя он по сравнению с этими пятью копейками мозг — небоскреб Нью-Йорка, Empire state building. Если активизировать все клетки, то человек усилием мозга может менять законы природы».

Таков чисто гебэшный «полив», толстожопый гебэшный оккультизм, который работает, начиная с майора и вверх. Можно взять практически любого из тех, кто с портфелями из Лубянки выходит, — и у него в башке будет именно это: космизм, осколки Вернадского, Чижевского, ноосфера. Такой левый красный космизм, национал-большевизм фашистско- языческой закваски. Все это вертелось в этих кругах. Но никто не выпускал это все на прессу, на большую публичную дискуссию, потому что еще существовала Академия наук. Никаких РАЕН, только АН СССР.

Центр мысли был не в академических кругах, а у нас, но когда появляются отмороженные Фоменко и Носовский, то поневоле вспомнишь об АН СССР с её определенными стандартами. Даже тот же Чижевский и Вернадский — все- таки некое качество. Это не то, что прошло через чудовищную девальвацию, маразм и банал.

Тогда это было единичным, но после 1991 года стало тотальным. После 1991 года «третий глаз», «битва экстрасенсов», весь мусор мощно выплеснулся наружу. Маргинальное стало мейнстримом, точнее мейнстрим перестал существовать.

Это конкретно выразилось в том, что начали плодиться политические организации и различного рода академии. Наряду с Академией наук СССР, превратившейся в РАН, появилась РАЕН, потом появилась так называемая Петровская академия, членом которой я являюсь. Мне даже дали титул «почетного петровского академика» — причем эти люди серьезно всё воспринимали. Когда я с ними встретился и пообщался, это оказалась мохнатая и совершенно отстойная окологэбня, организовавшаяся во всякие академии, куда сама же себя записала.

В башке у них продолжали вертеться все те же самые ноосферы, воскрешение мертвых, полеты во сне и наяву, «фантазии Фарятьева» и прочая чушь.

Я понимал, что это развитие событий мы, люди, с которыми у меня было общее политическое поле и подразумевание, не планировали, не участвовали там, и мы не будем бенефициарами этого развития событий. Что игра идет мимо нас, что играют враждебные нам люди. Не вырисовывалось такой четкой картины, потому что закулисье не было на тот момент известно. Не прояснилось еще, к примеру, что КГБ специально создает «демократическую платформу» КПСС, создает ЛДПР из полублатных проходимцев и мошенников.

Точных деталей тогда не было известно, но уже было понятно, что играют люди, с которыми нет диалога или пересечения. Нельзя было подойти, по-свойски похлопать по плечу и спросить: «Ребята, что это вы за тему тут запускаете? Может быть, у нас тоже будет некий интерес в этой теме». Вот это полностью исключалось.

Это были люди, говорившие на другом языке. Все их «разоблачения» оказались пыльными в том смысле, что ничего Коротич и «Огонек» не печатали, кроме того что уже знала богемная и диссидентская публика из самиздата, из ИМКА-Пресс[239] и подобных изданий. Это было популярно и на слуху, но представляло собой введение обывателя- полуинтеллигента, который жил газетами «Правда», «Известия» и в лучшем случае «Литературной газетой», в круг чтения от Солженицына до Абрама Терца. Или ему предлагалась информация из воспоминаний Деникина, о которых рядовой обыватель даже не слышал. Но все это уже сто раз прокрутили и пережевали на кухнях в узких кругах, а оно стало достоянием большой печати. Возникло ощущение, что, став достоянием большой печати, оно сделалось неинтересным и чужим.

А в 1984 году все было пристойно пока еще, но безнадежно уныло, беспонтово, бессмысленно, без всякой живой искры. Человек задыхался. Я задыхался. В 1984 году дошло до предела. Такая интересная дата.